Евгений Васильевич Белоглазов 
Нуменал Анцельсы

Аннотация

ОБ АВТОРЕ 
Белоглазов Евгений Васильевич   — родился 18 марта 1949 года. Украинский писатель-фантаст. После средней школы в 1964 году поступил в Иркутский университет. После окончания геологического факультета работал в Саянах, Монголии, Забайкалье, Магаданской области, на Камчатке, специализировался на поисках россыпных месторождений золота и серебра.
В специализированных научных сборниках Северо-Востока России есть ряд его научных статей. Жил в Донецке, был членом местного КЛФ «Странник». Ездил на фантастические конвенты «Звездный Мост» (Харьков, 2008), «Чумацкий шлях» (Донецк, 2011), «Созвездие Аю-Даг» (Партенит, 2012), «Еврокон» (Киев, 2013) и др.
О себе: «Бывал в местах, где в полном смысле, не ступала нога человека. Оттуда и набрал материал для будущих сюжетов». «Накануне развала Союза волей судьбы оказался в Украине, в шахтерском городе Донецке. Вернуться в те места, которым посвятил лучшие годы жизни, оказалось невозможно. Диссертация осталась незавершенной… И я начал писать научно-фантастические вещи в собственном стиле, как тяжелый рок. Потому что мир слетел с катушек. Куда ни глянь — кругом астрологи, экстрасенсы, знахари, всевидящие, благовесты… Не говорю уже о контактерах, сожителях с инопланетянами и как следствие — потомках пришельцев».
Несмотря на солидный возраст, Евгения Белоглазова можно считать начинающим автором. В его активе два научно-фантастических романа. Автор — приверженец твердой НФ и потому его роман с детективным сюжетом «Объект «Крейц» (2002)[Вышел в издательстве "Снежный Ком М" под названием "Принцип суперпозиции" в 2012 г.] рассчитан на читателя, разбирающегося в основах естественных наук. Действие разворачивается в наши дни, когда в отдаленном районе планеты зафиксирован взрыв, похожий на ядерный. Под руководством инспектора службы безопасности спешно формируется комиссия из числа авторитетных ученых. Вскоре выясняется, что взрыв произошел от деформации вещества на атомарном уровне в результате сжатия. Откуда-то появляются уродливые призраки-фантомы. История приобретает мистический оттенок… А в его следующем произведении — книге «Нуменал Анцельсы» (2010, сетевая публикация) — автор на основе разворачивающегося в далеком будущем сюжета рассматривает вопросы о происхождении материи, пространства-времени и самой жизни.
Скончался писатель в 2013 году в Донецке в возрасте 64 лет.

Аннотация: 
Роман «Нуменал Анцельсы» рассчитан на читателя, разбирающегося в основах естественных наук. Форма повествования-смесь триллера и hard science fiction  или просто "хард-сайенс".Действие происходит в будущем-во второй половине третьего Миллениума. Сюжет отражает шлих современной научной мысли. Рассматриваются вопросы о происхождении материи, пространства-времени, жизни.

Евгений Белоглазов
НУМЕНАЛ АНЦЕЛЬСЫ

Роман

«… Мы не вправе исключать возможность того, что во Вселенной могут существовать такие разделы пространства, где, в силу особенностей физсвойств межзвездной среды, отсутствуют условия для зарождения и развития органической жизни…»
Академик. И.Вернадский
(Из доклада на заседании собрания
Академии наук 29 декабря 1910 года).

ПРОЛОГ

Заключительную диатребу  калистра Даронова члены директората ОБЦЕСИС  встретили гробовым молчанием.
Шлейсер покаянно вздохнул, еще не осознавая глубины разверзшейся перед ним пропасти: «Чему быть — того не миновать. Только скорей бы все это закончилось…» Полгода следствия, допросы, изматывающее душу детектирование. И вот… Он еще раз мысленно воспроизвел наиболее убийственные формулировки приговора:

«…Натана Шлейсера, флаг-кампиора космологического отдела Главного Управления Галактической Связи ОБЦЕСИСа, признать виновным в смерти Гриты Данвист, Джозефа Снарта, Аины Фиос… Сослать на Каскадену…»

И тут дошло. — «Каскадена! Проклятье вселенских сил!..» По спине прокатил озноб. Тело налилось свинцом: «Это — конец!..» Остальное запомнилось как обрывки дурного сна: сочувственные взгляды коллег — теперь уже бывших; огромные и выцветшие от осознания необратимости случившегося глаза Сеты; последние наставления перед дорогой; гелиоорбита; тесная кабина вакуум-пространственного астрополя и жуткий вой контаминатора, предшествующий слиянию плоти с энергией вселенской пустоты…

Часть первая
СОЛЯРНЫЙ ВЕРНИСАЖ

1

Первые сутки истекали. Сознание расслаивалось. Интуитивные позывы. Мешанина рефлексов. Душа в тисках оцепенения. И вовсе не герой ты, а всеми презираемый изгой, способный разве что проклинать судьбу да оправдывать себя в иссеченном квазиреминисценциями воображении. И тогда становилось невмоготу. Настолько, что ничего не оставалось, кроме как опять упасть в сон, заново упиться сладостью анабиоза и не выходить из этого спасительного состояния, которое чем-то сродни дурману, опьянению… так обойти себя, чтобы не пробуждались мысли. Метастазы энцефального шока. Борьба против смерти внутри жизни…
Капсула-астрополь серии КА-7, иными словами флуктуатор индивидуального пользования, несмотря на архаичность конструкции, реагировал на малейшие колебания биополя. Искусственная стимуляция способствовала подавлению депрессионного синдрома. Как акванавт, вынужденный с остановками подниматься из водных глубин, возвращался он в реалии материального мира.
На адаптацию отводилось трое суток системного времени. Изоляция в условиях длительного заточения ослабила мозг; мышцы лишились нацеленной на отражение осмысленного действия силы; перцепторы тепла и холода бездействовали.
Материализация — отвратительная вещь. Миарт пытается воссоздать геном, а энтропийное поле — рассеять его. Борьба двух начал. И то, и другое, причиняет невообразимое мучение. Интрочип воссоздания мыслеформ — на грани отторжения. Почему его не изъяли до инфортации? Забыли?.. Или решили убить этой адской болью?.. А может дали шанс?.. На что?..
Пошевелил пальцами рук и ног. Тактильные ощущения привели в действие вестибулярный аппарат. Миарт бесшумно активировал релаксационный блок гибернатора и включил в работу гиродин. Осевые вращения модуля обрели систематизированный вид, после чего астрополь стабилизировался. Чужой необъятный космос. Россыпи разнокалиберных, мерцающих в разрывах пылевых заносов звезд. Один объект размером с яблоко испускал нестерпимо яркий свет и занимал господствующее положение на небосводе. Это был Даир, звезда класса F, светимостью и массой на треть больше солнечной, связывающая систему из шести планет, четвертая из которых являлась пунктом его назначения. Сейчас звезда была на расстоянии орбиты Юпитера от Солнца, но светила примерно на треть ярче. Прикрыв ладонью глаза, он откорректировал систему фильтрации света в иллюминаторах и скорее интуитивно, хотя в этом не было необходимости, поднял мощность поля, поглощающего частицы и волны реликтофона. Оттолкнулся от ложа и тем самым совершил ошибку. От удара головой о потолок потемнело в глазах. Он почему-то он все время забывал, что в невесомости утрачивается только ощущение собственного веса, а масса и момент инерции остаются прежними. Сцепив зубы, приказал миарту подготовить дозу тилерафоса, активизирующего внутренние гравирецепторы и деятельность статолитовой системы. Через полчаса почувствовал себя человеком, а не сознанием, отделенным от тела. Осмотрел в зеркальном обрамлении лицо, обнаженное туловище, конечности. Все было прежним и ничуть не изменилось… Даже мысли… Нет, кое-какие изменения все-таки есть. Разгладились морщины и складки; рассосались мозоли; исчезла пломба, вживленная тюремным стоматологом в левый нижний коренной зуб. Остальное, как и должно быть. Ногти на пальцах рук и ног срезаны до мяса. На голове и теле — ни единого волоска. Фолликулы раздражены, отчего выступила сыпь на полупрозрачной от недостатка керотина коже. Белки и радужная оболочка глаз красные — регенерация меланина еще не началась. Во рту и животе полыхает пламя — контаминация уничтожила всю внутреннюю микрофлору, на восстановление которой уйдет не меньше недели. Удовлетворившись осмотром, вытолкнул в утилизатор пробку мекония, после чего вручную продублировал замер напряженности пространства, определяемую через гравитацию и являющуюся функцией количества наполняющего его вещества. Управляемая миартом аппаратура, способная измерять как силу, так и направленность гравитационного потока, вела себя исправно. Пробоины в защитном поле и повреждения корпуса астрополя отсутствовали. Уровень линейности между тензорами плотности материи и упругости пространства свидетельствовал о малой степени искривленности континуума, об отсутствии в нем деформаций и скоплений ксеномассы. Стараясь не думать о том, что ожидает его в будущем, извлек из вещевого отсека запаянную в пластик упаковку с одеждой. Надпись на этикетке гласила: КЗУ — 2. Комплект защитный универсальный. Вторая модель. Производство компании “ Асторг”. Конечно, это не КЗУМ , но не менее надежен и удобен. Структура ткани подобрана таким образом, чтобы обменные реакции кожного покрова поддерживались на оптимальном уровне. По сути, комплект представлял собой одну из разновидностей полифункционального биокомпьютера, назначение которого сводилось к обеспечению максимального комфорта и безопасности пользователя. Мягкая эластичная ткань, свободно пропускающая влагу и воздух, в долю секунды превращалась в непроницаемую броню, способную противостоять удару пули, ножа, лазерного луча, радиации. Набор микропроцессоров, диффундированных в ткань, позволял преобразовывать комплект в различные варианты одежды: от комбинезона с частичной герметизацией до всевозможного покроя белья, рубашек, брюк, платьев, халатов, включая головные уборы, обувь, перчатки и даже купальные принадлежности. Более того, во всех вариантах, при наличии доступа к определенному коду, обеспечивался принцип оптического камуфляжа. Это мог быть обычный плащ-невидимка или более сложные его разновидности. Разумеется, никакого волшебства в этом эффекте не было — только лишь следствие действия минивидиоискателей или напыленных на материю антиоптизаторов, которые снимали все, что происходит позади укрытого ксирилом объекта и передавали изображение на экран. Экраном же служила вся поверхность КЗУ. В итоге, стороннему наблюдателю, в какой бы точке он не находился, казалось, что его взгляд проходит сквозь одетого в КЗУ человека, хотя на самом деле он видел всего лишь стереопроекцию отражающейся в его глазах обстановки. В дальнейшем это решение усовершенствовали путем замены оптических отражателей на электромагнитную “мантию”, способную, оставаясь невидимой, отклонять и замыкать за собой все виды излучений. В отдельных случаях КЗУ обеспечивал и так называемую «связь без голоса». Электроника в манжете на шее улавливала биотоки, генерируемые в голосовых связках и мышцах гортани при мысленном, беззвучном произнесении слов. Анализатор распознавал задуманное и выдавал непроизнесенные фразы синтетическим голосом в линию связи. Правда, при этом все голоса выглядели одинаково и в числе других не распознавались. Ксирил не нуждался ни в стирке, ни в чистке, принимал по желанию любой цвет и не знал износа. От изготовителя, а за последние восемьдесят системных лет “Асторг” одел в КЗУ не меньше половины космоцива, комплект поступал в виде полугерметичного комбинезона.
Шелковистая ткань плотно облегла тело. Выждав некоторое время с тем, чтобы рецепторы оболочки вошли в контакт с биополем, он обратился к инструкции. На изучение предлагаемых моделей наверное ушло бы много времени. Не мудрствуя и не утруждая себя заботой о безопасности, он остановил выбор на привычной униформе: рубашка защитного цвета с короткими рукавами, в тон ей брюки и ботинки на эластичной подошве. От привычного вкуса регенерированной воды и лиофилизированных концентратов сознание несколько прояснилось, хотя мозг по-прежнему был пуст, а душевное состояние оставляло желать лучшего. Но если не перебороть сплин — быть беде. Сенсорно-структурный голод и энергетическая интоксикация — злейшие враги тех, кто помимо воли попадает в тенета вынужденной изоляции. С одной стороны — недостаток внешних раздражителей. С другой — переизбыток производимой геномом энергии и невозможность ее осмысленной утилизации. В таких условиях ум засыхает. Истаивает наполнение жизни. Кризис перерастает в болезнь… Пассивное отрешение… Суицид?!

2

Управление астрополем, поддержание микроклимата, расчет динамики и геометрии полета, контроль за работой средств коммуникаций и противометеоритной защиты, развертку деконтаминационных матриц и еще многое другое осуществлял микроартиратор класса миарт , относящийся к числу наиболее совершенных видов искусственного интеллекта. Такого класса исинт был создан, когда появилась возможность моделировать разум не только на механическом или биоэлектрическом уровнях, но и на атомно-молекулярной основе, причем не из каких-то особых, а из любых подручных веществ и материалов. Транспорт-системы, стеллеры и аллоскафы оснащались более мощными модификациями — артинаторами.  Исинт планетарного уровня воплощался в ультиматорах.  Предполагалось создать исинт космического масштаба. Но, поскольку люди еще не сумели подняться над собой, объединить неизменно тяготеющий к сепаратизму космоцив в одно целое пока не удавалось.
Рефусы — регистраторы функционального соответствия — реагировали на малейшие изменения внешней и внутренней среды. Миарт, а по сути дела метадуша астрополя, одновременно присутствовал в каждом его элементе, и мог в любой момент воспроизвести сколь угодно великую или малую часть накопленной за тысячелетия информатеки. Все процессы на астрополе — автоматизированы. Вместе с тем, панель ручного управления была открыта, и это обстоятельство хотя и сводило на “нет” возможность контроля над событиями, все-таки давало возможность визуально оценивать их.
В левом секторе приборного многорядья налился зеленью глазок индикатора (миарт извещал об очередном включении аппаратуры астронавигационного комплекса). Рядом с ним высветилась миниатюрная голограмма галактики. Две контрастные насечки на ее смежных мостах соединялись пунктиром. Рядом с одной пульсировала точка, определяющая пространственное положение астрополя и его расстояние от Солнца и Даира. Наплыв электромагнитной волны известил о свершившемся действии: инфорт-транслятор отправил в невообразимую даль десятисекундный сигнал о состоянии дел на борту и в окрестностях уже ощутимо гравитирующей звезды. Шлейсер мысленно проследил его путь: минута до границы трансфикции, в целях безопасности отдаленная от планеты на значительное расстояние; инфортация луча и практически мгновенная его регистрация гелиоорбитальными станциями. И так — каждые восемь часов. Наверное, пока он вот так размышляет, на Земле уже успели расшифровать последнее сообщение, и теперь с интересом рассматривают его, Шлейсера, бывшего флаг-кампиора “Ясона”, изучают состояние бортовой аппаратуры, прокручивают в обратном порядке происходящие здесь события. А может, и мысли читают. Откуда ему знать…
Включились тормозные двигатели. Миарт приступил к корректировке траектории полета. Тело обрело вес. В свое время Шлейсеру довелось иметь дело с разными типами космоносителей. Все они имели свои достоинства и недостатки. Но ничего более отвратительного, чем астрополь, встречать ему не приходилось. Главный движитель, удаленный от капсулы на расстояние световой секунды и соединенный с нею силовым якорем, в завершающей фазе полета бездействовал, а если и активировался, то лишь в случае появления на курсе крупных метеороидов или силовых капканов. В отличие от гигантских ускорителей межзвездных леантофор, его мощности хватало только для разгона до сотой доли «с». Тем не менее, ЕМ-реактор был способен испепелить все живое в радиусе тысячи километров. Ни одно природное вещество не выдерживало температурного удара вблизи фотонного разряда. Именно по этой причине “камера сгорания” находилась так далеко за кормой. Примерно на половине расстояния между ней и обитаемым модулем располагалось гиперболическое зеркало, поверхность которого имела идеальную отражательную способность. По магнитным энергопроводам из накопителя вакуум-конденсата в амальгаматор поступали “плюс” и “минус” EМ-компоненты. Для того, чтобы реакция шла с максимальным эффектом, реагенты перед смешением обращались в ультраплазму. Сгорание компонентов происходило в фокусе зеркала. В переплетении субатомных струй рождались потоки квантов. Фотоны создавали тягу, сила которой зависела от плотности светового потока. В качестве материала зеркала использовалось, как единственно возможное, облако электронов, находящихся в “тау”- состоянии.
Вообще-то, так уже давно не летали, а если и летали, то лишь на второстепенных, не представляющих особого интереса трассах. Фотонный принцип ускорения исчерпал себя прежде, чем успел по-настоящему родиться. Громоздкость конструкций и связанные с этим неудобства в обслуживании, низкий коэффициент грузоподъемности при высоких энергозатратах, крайне сложный процесс производства “топлива”, высокий антиреактивный момент, да и не только это, выливались разработчикам фотонных программ в астрономические суммы и не приносили прибыли.
Вызванный деконтаминацией цитостресс, хотя и ослабленный тилерафосом, продолжал переотслаиваться в рецепторах нервных окончаний. Болело все, что только могло болеть: от темени до пят. Подобным образом заново формирующееся биоморфогегетическое поле, хранящее пространственную память живого, налаживало взаимосвязи клеточных полей, восстанавливая в деталях ранее деструктурированный генотип. В довершение ко всему, сказывалось влияние апоптоза, вследствие чего в подсознании засел страх перед смертью, вызывающий в эмоциональной памяти не поддающиеся осознанному контролю реакции. Он терпел, спал урывками, и еще не до конца воспринимал себя как личность, хотя за время работы в косморазведке — а это немалый срок — ритм сна и бодрствования давно уже не имел ничего общего с лунным и земным ритмами. Даже клаустрофобия — муки заживо погребенных в развалах космоса — сломившая психику не одного аллонавта, не оказывала на него заметного действия. Лишь воспоминание о контаминации, а точнее осознание неизбежности периодического повторения связанных с ней мучений вызывало откровенную жуть. Это вроде бы как вырвать больной зуб, но вместо облегчения терзаться мыслью, что завтра подобное может повториться. И обязательно повторится… Правда, вакханалию взбесившихся хромосом оправдывало одно немаловажное обстоятельство, ради которого стоило терпеть муки ада. Под воздействием микрофлуктационных полей происходила полная стерилизация и омоложение телепортируемой, а иначе сказать, инфортируемой биосистемы. Новый биотоп, воссоздаваемый на основе бесхромосомных разломов наследственной программы, был уже избавлен от накапливающихся с возрастом солей, шлаков, канцерогенов, ядовитых соединений, вирусов и всякого рода внутриклеточных дефектов, исключая разве что врожденные. А способность противостоять внешней среде на первых порах поддерживалась инъекциями, содержащими укрепляющие иммуносистему ингредиенты. В принципе, через трое земных суток, отведенных на рекреацию, организм восстанавливался и обретал былую жизнеспособность.
В системе обзора все больше явственно проявлялся вид на гелиосистему Даира. В очередной раз отключились двигатели, и управляемый миартом астрополь вновь перешел в режим инерционного движения. Шлейсер оттолкнулся от стены и сразу же завращался волчком. Разумеется, так ему не казалось. Создавалось впечатление, будто вращается интерьер капсулы, что конечно же привело к разбалансировке вестибулярного аппарата. Чтобы снова обрести относительный покой, потребовалось какое-то время.
— Дьявол! Как они раньше летали без гравистатов?! — вслух помянул он первых инфорнавтов, а также тех, кто вынуждал их перемещаться таким образом.
Когда визир оси астрополя совпал с горизонтом зрительного восприятия, выяснилось, что ориентация модуля изменилась. Теперь он двигался не параллельно плоскости эклиптики Даира, а под углом к ней и по дуге, захваченный притяжением звезды, размеры которой постепенно увеличивались. Справа от звездного диска выстроились в ряд четыре разнокалиберные песчинки. Наблюдаемый парад планет несколько позабавил Шлейсера и отвлек от мрачных мыслей. Он нашел среди них Каскадену, навел на нее объектив телескопа и стал вглядываться в открывшуюся панораму. Отсюда она была похожа на комету. Ее первый “хвост”, сдуваемый звездным ветром на миллионы километров в сторону, противоположную Даиру, вмещал в себя магнитосферу. Второй “хвост” — от диссипации атмосферы — был не так велик. Он подчеркивал асимметрию геокороны и указывал направление движения Каскадены. Отчетливо просматривались черты мегарельефа: материковые выступы, океанические впадины, архипелаги. С расстояния наблюдались невидимые вблизи продолжения хребтов, теряющиеся в толщах песков и глубинах морей, скопления облаков, наиболее крупные складчатые структуры и зоны транспланетарных разломов. Из-за разных альбедо океан казался зеленовато-голубым, а суша красно-серой. Мелочи сливались, но главные структурные элементы проступали четко и ясно. Он видел необычайное разнообразие цветов полярных сияний и космических зорь, богатство оттенков которых приходилось наблюдать нечасто. Никакая съемка не могла передать тончайшие цветовые переходы, меняющиеся по простиранию атмосферного покрова. С обратной стороны небосвода, в оправе разнокалиберных аберрационных пленок, искрились круглые и овалоидные звезды, образуя в поле обзора спектрозонального анализатора не менее красочный калейдоскоп. Их цвет менялся в зависимости от выбора частот наблюдения: белые становились красными и наоборот; одни исчезали в ультрафиолете, другие в рентген-гамма спектрах, или же как по волшебству возникали из инфра-радиодиапазонов. Астросферы: большие и малые, одиночные и кратные. Галактики: спиральные, шаровые, эллиптические, перекрещивающиеся, пекулярные. Плазмофоры: яркие и тусклые; постоянные и переменные; старые и молодые. Эти и другие проявления многосложного, разноликого Инфинитума составляли понятную и близкую Шлейсеру картину космоса, который, осваивая с малых лет, он считал для себя единственно приемлемым местом обитания.
Миарт включил камеры внешнего обзора. На экране попеременно стали чередоваться меняющиеся в масштабе изображения астрополя. Нет, на корпусе, облитом рассеянным светом звезд, следов какого-либо воздействия не наблюдалось. Недоверие Шлейсера к допотопной, как он определил для себя, технике подтверждения не находило. Астрополь, несмотря на архаичность конструкции, был вполне надежным устройством и должным образом реагировал на колебания струн космоса.
Парящая за бортом камера, ближняя в системе видеообзора, зацепилась за посадочный демпфер, нарушив тишину. Звук удара разносится и в вакууме — вибрация распространяется по поверхности контактирующих сред. Но сам удар почти не слышен: так — легкий шелест. Тем не менее это незначительное событие помогло Шлейсеру выйти из состояния фрустрации. Хочешь — не хочешь, а надо перестраиваться и продолжать играть отведенную фортуной роль в не иначе как фантасмагорически сложившемся раскладе.

3

Как знать, может история не сохранила сведений о каких-то этапах становления инфорнавтики или какие-то моменты отразила с недостаточной объективностью. Но как бы там ни было, сомнений не вызывало одно: именно с появлением альтернативы континуальному информобмену, а значит и осмыслением истинной природы физического под — и над раздела, изменилась направленность социальной эволюции. Естественно, границы осваиваемого пространства стали расширяться. По принципу кристаллизационного разрастания стала закладываться космотриангуляционная сеть, в ячейках которой выставлялись космодезические знаки и маяки. На этой основе формировался ретрансляционный каркас, возможности которого позволили создать более-менее сносное представление о галактическом разрезе. Были получены развертки многих звездных ассоциаций, включая и снимки Млечного пути со стороны. Перед террастианами по-настоящему открылся Дальний Космос  . И для его освоения надо было либо увеличивать население по экспотенциальному закону, либо повально киборгизировать людей с последующим тиражированием клонов. Но возможности и ресурсы Земли были не безграничны. А дороговизна проектов колонизации непригодных для естественного обитания космообъектов не позволяла увеличивать прирост населения более чем на два процента в год. Неясной была и перспектива дальнейших отношений с полчищами метантропов  в случае реализации программы по их размножению. Вопрос поиска планет с подходящими для органической жизни условиями вставал ребром…
Наверное, нет смысла напоминать, что выявление планетарных систем — невероятно сложная задача. Но это действительно так. С целью их обнаружения за пределы гелиоситемы вывели сеть супертелескопов. Сканировали звезды и объекты с признаками наличия органических комплексов. Бинарные и в целом многокомпонентные системы (а их большинство) исключались, потому как если у таких сообществ и были планеты, то, обращаясь по сложным инверсионным орбитам, они удалялись и приближались к компонентам на очень далекие и близкие расстояния, а значит охлаждались и нагревались до недопустимых пределов. Не принимались в расчет гиганты и супергиганты. Малопривлекательными представлялись и структуры с аномальным уровнем космоизлучения, в первую очередь звездные ассоциации и шаровые скопления в направлении галактического центра, а также области развития ореолов газовых струй, поднимающихся из центра на сотни парсек над галактической плоскостью. Полностью исключались: пояса, сопредельные с объектами, излучающими в радио-рентген — и гаммадиапазонах; так называемые зоны трансцендентности; разномастные “дыры” и прочие гравироиды с экспотенциальным ростом плотности гравитационного поля; места скопления скрытой массы и темной энергии; области расщепления временных потоков; все типы индетерминалов; полтерги, существование которых, с легкой руки астрофизиков и по ассоциации со средневековыми предрассудками, считалось как бы немыслимым без участия потусторонних сил. Отсеивались: новые, цефеиды и другие типы переменных звезд; эмиссионные кольца сверхновых и звезды, готовящиеся стать сверхновыми; темноцветные субкарлики всех мастей и планетары — планетободобные объекты, самостоятельно дрейфующие в межзвездном пространстве; нейтронные звезды и прочие виды пульсаров; молодые светила с окружающими их пылевыми оболочками — будущими планетами; все типы остывающих и умирающих звезд. Также исключались из поиска: источники мощного энерговыделения; сгустки планкеонов (скоплений дозвездной материи) с аномально гравитирующими кернами; астрогенные купола; веерные структуры, образующиеся в областях фокусировки квант-конденсатных линз и, по всей вероятности, представляющие собой очаги высаживания из подпространственного портала новообразованной материи; все типы спираллофоров и подобных им структур засасывающего действия; центральная область Млечного пути.
Таким образом, интерес представляла только четвертая часть звездного населения, да и то лишь в пределах срединного и внешнего галактических поясов. Но и это еще было не все. Планеты витагенной группы должны находиться на круговых, но не спиральных орбитах, обитать в сообществе устойчивых соседей, иметь магнитное поле, воду в полифазном состоянии и неагрессивную атмосферу. Они не должны быть скалистыми, медленно или излишне быстро обращающимися вокруг оси, слишком горячими или холодными и еще соответствовать сотням если не тысячам определяющих зарождение жизни факторов. Вот и выходило, что вероятность обнаружения таких уникумов почти нулевая. Почти. Но как оказалось, она не была равна нулю.
Каскадена! Долгожданный элизиум, голубовато-белая искорка в центре опалесцирующего атмосферного ореола. Она свалилась с небесного апекса, как снег на голову. И произошло это в тот момент, когда надежда отыскать на галактической ниве что-то подобное Земле, почти угасла. Каких только спинарных и релятивистских квазичудес не насмотрелись за время путешествий утратившие способность удивляться аллонавты. Но Каскадена поразила воображение всех. Причем не чем иным, как просто фактом своего существования. И произошло это потому, что, несмотря на огромные затраты, никаких, даже чисто символических признаков жизни или следов ее былого существования, ни на каких, являющих собой невероятнейший сонм различных свойств и качеств космообъектах, ранее обнаружено не было. Она выпорхнула из смежного рукава галактики, как птица из рукава факира, сверкнула чистейшим воды алмазом, каким-то чудесным образом и в единственном числе оказавшимся в массиве породы, напрочь лишенной алмазоносности. Она была прекрасна и неповторима. И так же как Земля не давала никаких подсказок на предмет происхождения биоморфогенных комплексов, способных самоорганизовываться в живое вещество. Каркас научно-концептуального воззрения трещал по швам под тяжестью невероятно возросшего в размерах знака вопроса: случаен или нет альтернативный биоценоз?.. местного ли он производства или привнесен извне?..
Первыми на планету высадились кампиоры.  Эти люди ухитрялись выживать везде. Выполняя долг, они творили чудеса. Но суперменов миллионами не производят. И пионеры не могли судить, насколько местные условия пригодны для остальных.
Вообще-то, программа заселения требовала соблюдения определенных правил и рассчитывалась не на один десяток лет. За кампиорами должны были следовать космодезисты и геологи. После них — изыскатели, которым предназначалось анализировать сведения, накопленные предшественниками. Однако в случае с Каскаденой не хватило выдержки. Колония, которая могла бы избавить Метрополию от многих проблем, нужна была незамедлительно, а не через долгие годы. Космоцив как никогда нуждался в расселении, а вопрос искусственного терраформирования планет решался крайне медленно.
Возможно, очередность подготовительных стадий в какой-то мере и удалось бы выдержать, но открытие богатейших месторождений, и прежде всего платиноидов осмий-иридиевой группы, в чем особо остро нуждалась промышленность Метрополии, расстроило планы. В космический “клондайк” ринулись почти без подготовки. Первая партия поселенцев составила тысячу человек. Через год число их увеличилось в двадцать раз. Провели топо — и гидросъмку, заложили основу звездных карт, исследовали сопредельное пространство. Прогнозы геологов подтвердились. Заложили рудники и шахты. Наладили инфортационную сеть. Завезли горы оборудования. Прекрасные условия. Богатейшие запасы. Уже готовились к закладке первых мегаполисов… Потом бросили все, как есть…
Стали умирать люди. Умирать без видимых причин. Ни в одном случае не было обнаружено каких-либо признаков отравления, облучения или вирусной инфекции. Одних смерть настигала на Каскадене, других — уже после эвакуации. При этом возраст жертв значения не имел.
Какие только меры не принимались для обнаружения смертоносных сил: то ли веществ, то ли волн, то ли полей. Специалисты отделывались общими фразами, потому как сами не понимали, что происходит. Сперва ссылались на скрытую пандемию, потом на сбой иммунной системы пострадавших. Разработали серию программ по изучению накапливающихся во времени мутаций лимфоидных клеток и возможностей гомеостаза в надкритических условиях. Искали изменения в структуре ДНК. Пытались выявить причины, вызывающие такие изменения… Потом стали присматриваться к неким странностям, на которые поначалу не обратили внимания. Не обратили, наверное, потому, что еще на заре эры звездоплавания у террастиан выработалась привычка не вдаваться в суть вещей при виде часто встречающихся и не поддающихся осмыслению космочудачеств.
Так вот, ареал обитания тех форм жизни, которые можно было отнести к биоценозу, определялся исключительно геграфическим признаком и ограничивался северным полушарием планеты. Южная полусфера в классическом смысле была мертва, даже несмотря на то, что при избытке воды тоже опоясывалась кислородсодержащей атмосферой. На вопрос, почему здесь образовались такие условия и что способствует поддержанию такого странного “порядка”, ни эксперты Академии наук, ни микронавты-кампиоры ответить не могли.
Сложилась крайне напряженная ситуация. Поиски причин, оказывающих губительное воздействие на живую органику, приобрели чуть ли не первостепенное значение. При Амфитериате космоантропологии был создан отдел, финансируемый из правительственного спецрезерва. Через некоторое время открылись ужасные вещи. У представителей местного органического мира, также как и у землян, вкусивших “прелести” южных широт, отмечалось не просто изменение витакинетических структур, а полное разрушение наследственного аппарата. В этом циклопическом “реакторе” погибало все, что попадало под стандартное определение “жизнь”: от простейших субклеток до сложно организованных таксонов будь-то животного или растительного происхождения. И это было тем более странно, что жизнь, однажды возникнув, была удивительно приспособляема к самым разным условиям: от сверхкритического химического и радиационного воздействия до запредельных температурных и бариометрических аномалий. Даже действие флуктуатора не нарушало устойчивости новопроизведенных белковых структур и не лишало клетку способности делиться. Сказывалось влияние ЧЕГО-ТО. Возможно, это было какое-то излучение, но совершенно непонятной природы. Последствия смертоносного воздействия проявлялись не сразу и обнаруживались (даже в случае длительного пребывания в опасной зоне) спустя месяцы, а то и годы. Это и послужило причиной запоздалой реакции медиков. Больше всего не повезло контрактникам первой волны. К моменту обнаружения массовых признаков распада, три четверти бывшего или продолжавшего обживать экзоплан  состава оказалось поражено неизвестной болезнью. Выжили только те, кто не покидал северных территорий, а если и пересекал экватор, то на непродолжительное время. У первых проблемы со здоровьем вообще отсутствовали. Что же касается последних, то не было гарантий, что клеточный некроз не заявит о себе в будущем или не проявится в потомстве. Впрочем, никто не мог гарантировать сохранность генома и у тех, кто уберегся от беды. Планета все-таки чужая. И онтогенез другой. Не произойдет ли отторжение пришельцев-террастиан энергетикой среды, которая была чуждой не только земному, но и своему же собственному биоценозу?
Неонтологи выявили у немногочисленных представителей животного мира орган в виде шишкообразного утолщения в теменной части головы. Что-то вроде третьего глаза, локатора или антенны. Но не глаз, не локатор и не антенна. Орган не реагировал ни на какие поля и виды излучения, кроме как на поляризованный свет. При этом такие волны оказывали на тварей благоприятное воздействие. Попытки переместить их на юг  вызывали крайне негативные реакции — прежде всего страх и намерение спасаться от ЧЕГО-ТО невидимого и неосязаемого — нередко приводящие к шоку, параличу и даже смерти. Создавалось впечатление, будто живой мир Каскадены, населяющий северное полушарие, наделен каким-то дополнительным чувством, полностью отсутствующим у землян.
Планета насчитывала два изолированных суперконтинента, формой и простиранием напоминающих Евразию, но превышающих ее по размерам. Они располагались по диагонали друг к другу в северной и южной полусферах. Поднятия океанического ложа вокруг материковых глыб трассировались группами больших и малых архипелагов. Были острова и в срединных областях океанов — главным образом вулканического происхождения. Они обрамляли подводные тектонические плиты и основы будущих поднятий. Обширный пологий шельф, малые глубины внешних и внутренних морей, множество континентальных озер и широкие речные лиманы свидетельствовали об обширной трансгрессии, даже несмотря на отдельные высоченные хребты и вершины. Соотношение суша-океан составляло где-то один к пяти. Наверное, так выглядела Земля в начале палеозойской эры. Планета переживала расцвет геологической активности, о чем свидетельствовали частые землетрясения и множество вулканов: как наземных, так и подводных.
Вследствие близости периода обращения вокруг оси, а также подобия мегатектонических форм и космоклимата, у Каскадены, даже несмотря на несколько иной состав солнечного спектра, было много общего с Землей. Четвертая по счету в шестипланетной ассоциации Даира, удаленная от него на четверть миллиарда километров, примерно при том же диаметре солнечного диска, она оказалась несколько меньше и легче. Возможно, у нее когда-то была луна, впоследствии оторванная внешним соседом — газовым гигантом с тремя десятками сателлитов. Каскаденианские сутки были на тридцать пять минут короче земных, а год почти в два раза длиннее. Ось вращения планеты перпендикулярна эклиптике. Тем не менее смена сезонов, хоть и слабо, но выражена (главным образом в высоких широтах), чему способствовали некоторая эллипсовидность орбиты, нутация оси* (*Нутация оси — в принципе, очень важный фактор в отношении возможности зарождения жизни. При отсутствии крупной луны, нутация оси планеты обеспечивает развитие приливно-отливных процессов. А как принято считать, зарождение жизни и ее выход на сушу обязаны именно приливам-отливам) и периодическое изменение направленности океанических течений. Воздух разреженный, как в земных горах.
Но главным отличием Каскадены от Земли было то, что ее северное и южное полушария, несмотря на сходство географии и геологического строения, сильно различались.
На севере от экватора существовала органическая жизнь, по многим признакам и прежде всего принципом организации, воспроизводства и взаимодействия клеточных структур, непохожая на земную фауну и флору.
На юге планеты жизни в привычном понимании не было. То, что находилось там в виде неких самовоспроизводящихся органических структур, назвать жизнью никак было нельзя. Поначалу, как уже отмечалось, столь очевидное различие био- и псевдобиоценозов с присущим им антагонизмом списали на затейливость эволюционного пасьянса. За что впоследствии и поплатились.
Экваториальный пояс, как демаркационная зона, делил планету на два глобальных ареала с набором только им свойственных, взаимоисключающих условий, в равной мере проявляющихся в атмосфере, на суше и на море.
Северный материк назвали Нордлендом, южный — Эстерией.
В наибольшей степени развитие биоценоза Нордленда приходилось на умеренные и приполярные широты. Создавалось впечатление, что, если бы не полюсные ледники и мерзлота, все живое перекочевало бы на крайний север.
В переходной субэкваториальной области таксоны постепенно теряли способность к размножению, ослабевали и гибли.
Теплый климат равнин, высокая влажность в условиях сбалансированного морскими течениями температурного режима и достаточный, даже при плотной облачности, уровень солнечной радиации создавали прекрасные условия для развития местной растительности там, где это было возможно. Огромные полузатопленные низины заполнялись торфяниками и низкорослым из-за малого атмосферного давления кустарником. В целом, местная флора чем-то напоминала в уменьшенной форме когда-то процветающие хвощи и плауновые земной гилеи.
Среди немногочисленной в видовом отношении фауны преобладали водные формы — некие весьма отдаленные подобия створчатых моллюсков и панцирных трилобитов — как прикрепленные, так и свободно плавающие.
Наземные обитатели, похоже, только начали осваивать сушу и во многом смахивали на своих водных сородичей. Самые экзотические формы относились к разряду зоофлороидов (проще говоря зоофитов), достигали двухметровой длины, передвигались на шести конечностях, проявляя при этом крайнюю неповоротливость, и напоминали (если здесь уместно сравнение) жуткую помесь жабы, крокодила и черепахи. Летающих насекомых и птиц не было.
Почти треть Нордленда, учитывая даже затопленною часть подошвы этого, да и южного континента тоже, занимали горы, причем большую часть из них составляли недоступные для живности вулканы и гольцы.
Активная вулканическая деятельность порождала мощнейшие грозы и страшные ураганы, отчего солнце появлялось из-за облаков и пепловых туч только в периоды относительного покоя.
На Эстерии преобладали иные типы ландшафтов. Из-за отсутствия активной органики здесь развился типичный пустынный рельеф, в котором угадывались характерные черты лунного или марсианского пейзажа. Скалистые горы, расчлененные острыми гранями хребтов и провалами ущелий; долины и заоблачные плато; сглаженные холмы; песчаные равнины с барханами и дюнами. Солнца хоть и немного, но температура на большей части суши высокая. И вследствие этого — интенсивное солеотложение в прибрежных морях и озерах с образованием эвапоритов. Хорошо сохранены фрагменты гигантских астроблем, на севере прикрытые растительностью. Триллионы тонн породы, когда-то выброшенные при соударениях на орбиту, падая образовали вторичные кратеры, как рассеянные по поверхности, так и сконцентрированные в отдельные группы. Размеры метеоритных структур достигали ста и более километров. Часть из них была разрушена десквамацией и ветровой эрозией, часть оказалась заполнена продуктами выветривания или была залита водой. Этот метеоритный “ливень” иссяк еще десятки миллионов лет назад. И конечно же, ныне “моросящий дождь” уже не оказывал на планету былого влияния. Нередко в наиболее жарких районах Эстерии осадки испарялись еще до поверхности, затем конденсировались и вновь выпадали, испарялись… и так не один раз. В результате создавались обширные зоны турбулентности, что в свою очередь вело к зарождению вихревых потоков небывалой силы. Часто случались пылевые бури. Иногда они продолжались не одну неделю и охватывали весь материк. На высокогорье наоборот, лютый холод. Ниже — таяние снегов и языки движущихся по склонам глетчеров. Резко пропиленная сеть водотоков, которые зачастую, по мере продвижения водных масс к океану, сглаживались и часто терялись в песках равнин. В приполярной области — смерзшиеся в компактный монолит ледники.
Океаны северной и южной полусфер различались не столь существенно. Но и в них сохранялось главное условие: экваториальный пояс разделял воду на “живую” и “мертвую”, причем раздел этот, как определили палеонтологи, уже существовал в момент зарождения первых организмов.
Но самым необычным и загадочным образованием в Эстерии, да и во всем южном полушарии, было то, что впоследствии назвали метаплазмой  или псевдожизнью.  Это были сгустки органического вещества; биоструктуры, объединяющиеся в сложнодифференцированные комплексы, способные неадекватно реагировать на воздействие внешних факторов; сообщество клеток, наделенное свойствами самообучения, пространственной ориентации и передвижения. Перечень их признаков можно было продолжать до бесконечности. И почти все они соответствовали качествам, свойственным биологически активной материи, живому веществу.
Некриты —  так их назвали, не придумав ничего лучшего — были очень похожи на живые биосистемы. Они состояли из соединений таких же элементов, перемещались, обладали инстинктом самосохранения, реагировали на опасность, росли, воспроизводили потомство, собирались в группы и целые колонии… словом, вели себя так, как живые организмы. Но при этом они не дышали, не потребляли пищи, не реагировали на ЕМ-спектры и являли собой типичный пример некроценоза, зародившегося на углеродной основе и затем медленно эволюционировавшего брадителическим путем в условиях, исключающих контакт с биоторией северной полусферы планеты. У них отсутствовали пищеварительная, выделительная, нервная, эндокринная системы и вообще сколь выраженная специализация ксеноморфных, часто округло-приплюснутых, покрытых плотной с игольчатыми наростами коркой тел. Они были неуклюжи. Передвигались медленно с помощью попеременно вырастающих из оболочки щупалец-псевдоподий. Размножались делением и достигали метровой величины. Кровь им заменяла глицериноподобная жидкость, не замерзающая даже при самом лютом морозе. Ткани этих “организмов” состояли из близких к белковым структур, а температура соответствовала температуре окружающей среды. Скелет отсутствовал. В целом, они предпочитали селиться на суше, а если и в воде, то лишь в приповерхностном слое. Излюбленное место обитания — сглаженные ландшафты средних и высоких широт, а также ледники южного полюса. В экваториальной зоне некриты, так же как и организмы северного полушария, теряли способность к репродуцированию и погибали. Изучение взаимоотношений био- и некроценоза, а также анализ совокупных остатков био- и некрогенного происхождения еще до их минерализации и фоссилизации (тафоценоза), привело к весьма любопытным выводам. Некриты и их производные занимали в иерархической эволюционной схеме место неких псевдозоофитов —  мертворожденных животнорастений. Как выяснилось, они обладали способностью воздействовать на живую каскаденианскую органику и умертвлять ее. Происходило это так. При контакте некриты впивались в стволы, стебли, листья, кожу. Микроскопические формы проникали через дыхательные пути, мельчайшие отверстия и поры. Само же воздействие сводилось не к поеданию плоти северных соседей, а проявлялось в клеточном энерговампиризме (энергофагии), то есть высасывании вырабатываемой клеточными энергофабриками местной разновидности АДФ-АТФ составляющей , что приводило к разрушению органических структур. Каким образом это происходило, оставалось неясным. Во первых, не были известны первичные источники потребляемой некритами энергии и даже виды поддерживающих “некрожизнедеятельность” соединений, а во вторых, в естественных условиях эффект вампиризма был проявлен слабо и наблюдался только в переходной экваториальной области, куда с севера на юг вместе с детритом течениями выносился сестон, который перед отмиранием и седиментацией перемешивался и вступал в реакционные взаимодействия.
Вырисовывалась следующая картина. Биос и некриты могли существовать только в пределах исключающих контакт географических зон, соответственно расположенных на северной и южной половинах планеты. Условия, обеспечивающие функционирование метаплазмы, являлись убийственными для северной биоты, и наоборот. Террастианам ничего не оставалось, кроме как признать существование южнее экватора некоего источника причин (впоследствии названного “s-фактором ”), способствующего функционированию опять же некоего ненаблюдаемого поля или излучения, которое, в отличие от классической схемы формирования каскаденианского биогеоценоза с присущими ему пищевыми цепочками, привело к аномалии, выраженной в появлении слабоэволюционирующего или даже инволюционирующего брадителического некроценоза на углеродной основе, питание которого при явно выраженном энерговампиризме осуществляется по неизвестному науке принципу. По сути это были трупы, но почему-то не разлагающиеся и, более того, способные воздействовать на окружение. Осознание этого факта произвело эффект разорвавшейся бомбы. Далее выяснилось, что с повышением активности некроценоза повышается и его пожирающая способность. Другими словами, если бы не естественный раздел, некриты распространились бы по всей планете, уничтожив как растительный, так и животный мир. И тогда расцветающий Нордленд ничем бы не отличался от пустынной Эстерии. Первым выразил такую мысль Артур Селищев — биолог из состава второй ратационной волны. Во время одной из экспедиций на южный континент он — скорей случайно — прихватил с собой средних размеров “стегоцефала ” (так почему-то стали называть представителей наиболее распространенного вида нордлендских земноводных) и там поместил его среди вяло шевелящихся некритов. Сначала ничего не произошло. Но через некоторое время энергофаги пришли в движение, а затем, как стая пираний, набросились на впавшего в ступор беднягу. Дальнейшие опыты подтвердили выводы Селищева. Однако в связи с последовавшей вскоре эвакуацией, исследование темы взаимоотношения ценозов было прервано.

4

Поселенцы… При мысли о них Шлейсер стал вспоминать то немногое, что приходилось слышать раньше. Лет десять назад жребий, замешанный на дрожжах судебной непредсказуемости, свел на Каскадене пятерых осужденных: трех землян, одного легионера-космодесантника и небожителя из недостроенного “эфирного” города на Меркурии. В свое время о готовящемся эксперименте много говорили, гадая, сколько продержатся невольно явленные робинзоны. Большинство экспертов считали, что долго они не протянут и склонялись к мысли о бесперспективности проводимого исследования из-за отсутствия у осужденных стимула к освобождению. Словосочетание “cектор Даира” приобрело мрачный оттенок и в конце концов стало в среде космиадоров нарицательным. Оттуда не было возврата. Поэтому перспектива провести остаток жизни в роли испытываемого материала, в отрыве от цивилизации и в постоянном ожидании смерти неизвестно от чего, никого не привлекала. Каскадену боялись как огня. Любое упоминание о ней прежде всего ассоциировалось с таинственными силами, которые, ничем себя не выдавая, ни от каких условий не зависят и не подчиняются ни одному из известных законов. Но время шло, а поселенцы, подчиняясь непонятной логике событий, оставались живы. Их имена мало чего говорили Шлейсеру. Преступников, в том числе и именитых, хватало во все времена. Каскаденианских изгнанников больше знали по профессиям: доктор медицины, океанолог, профессор биологии, аллонавт-десантник. А теперь, в назидание другим, и он — косморазведчик — вместо выбывшего навеки скалолаза-исинтолога. Интересно, знают ли они о предстоящей встрече? И потом, хватит ли у него запаса мимикрии, чтобы ужиться в компании лишенных прав и голоса экстрадентов? В возможность вырваться отсюда как-то не верилось. «А сам ты кто? — подумалось в очередной раз. — Чем отличаешься от них? Попыткой самооправдания? Так и у них не меньше веры в свою безгрешность. Разве не являюсь я таким же лиходеем, которого следует не меньше опасаться?..»
Почти всю сознательную жизнь Шлейсер провел в космосе. Он родился на “Астрополисе” — базовой лунной станции, принадлежащей корпорации “Пангал”. Здесь производилась сборка многокамерных аллофанов . Эти сверхмощные транспорты, сравнительно легко и быстро достигали самых отдаленных уголков освоенного пространства. Детство его прошло в Реголиде — подземном лунном городе — а по достижении десяти лет он был отправлен на Землю и определен в учебный центр при ГУРСе . Аллонавтов дальней косморазведки готовили с детства. К совершеннолетию он успел побывать на Венере, Европе, Седне, Хароне. Принимал участие в демонтаже отслужившего срок термоядерного реактора на Галатее. Благодаря незаурядным способностям, связям родителей (отец возглавлял “Астрополис”) и академическому диплому, ему быстро удалось войти в число астролетчиков, которым отводилась наиболее ответственная миссия — рекогносцировочное обследование обнаруженных планетных систем. Цена таких специалистов была очень высока. И потеря даже одного по вине другого, не говоря уже об утрате половины команды, расценивалась как событие сверхчрезвычайное.
Экипаж “Ясона” — а это был возглавляемый Шлейсером аллоскаф —  состоял из шести аллонавтов, точнее из трех пар аллонавтов — мужчин и женщин. И хотя они не были одногодками, но за время странствий сдружились так, что уже не представляли дальнейшего существования друг без друга. И вот трое ушли в небытие, судьбы же остальных оказались разбиты. И даже то обстоятельство, что во все времена служба в ОБЦЕССИСе была связана с крайне высокой степенью риска, ни в коей мере не могло служить оправданием для провинившихся.

5

А начиналась космическая одиссея террастиан так. Программа колонизации солнечной системы в целом подразумевала организацию разветвленной сети постоянно действующих грузо-пассажиропотоков. Для решения столь масштабной задачи требовались транспорты, способные вмещать миллионы тонн грузов и тысячи пассажиров. При этом приходилось учитывать, что около половины стартовой массы приходилось на рабочее тело. В качестве двигателей использовались термоядерные установки всеразличных типов. Первый этап ДИПРОЗАМ  завершился освоением гелиопространства от орбиты Меркурия до пояса астероидов. Юпитеру и Сатурну с семействами спутников большей частью отводилась роль объектов дистанционного изучения. Что же касается периферических планет, включая объекты пояса Койпера и облака Оорта, то из-за низкой окупаемости и чрезмерной продолжительности полетов они вообще были исключены из перспективы. Террастианское Федеральное Правительство, заручившись поддержкой Всемирного Научного Центра, взяло на себя роль координатора ДИПРОЗАМ, тем самым лишив космиян дискреции (иными словами выбора действий субъектов Федерации по своему усмотрению), а вслед за тем объявило о бесперспективности заселения даже ближних планет. Разработка инопланетных залежей затрат не оправдывала. И с этим нельзя было не согласиться. Правительство объявило о свертывании строительства транспланет-эготеррического комплекса с двухмиллиардным населением. Благодаря высвободившимся финансовым и энергетическим ресурсам, активизировались геологические изыскания в нижних слоях земной коры и в верхней части мантии. Открытые глубинные месторождения на какое-то время сняли потребность в источниках сырья. Но в конце концов истощились и они. Тихоходные и неуклюжие космоносители, курсирующие между Луной, Венерой, Землей и Марсом, не справлялись с объемом грузоперевозок и не могли обеспечить потребности многих отраслей.
С открытием многокамерного информационного подпространства ситуация изменилась. Сверхтрансляция (раньше ее называли телепортацией, телетаксией, но вкладывали в эти определения совершенно другой смысл) дала возможность перемещать материальные объекты вне континуума с неограниченной скоростью. Идея о реальной возможности сверхсветовой передачи заложилась еще в те времена, когда из теории относительности выросла релятивистская теория, предполагающая развитие концепции устойчивости метагалактики, обусловленной наличием в ней сверхбыстродействующих связей, которые, несмотря на громадные разделяющие ее отдельные элементы расстояния, удерживают эти элементы в составе единого метагалактического целого в условиях опять же единого вселенского времени. Эти положения предопределили вывод о дискретности пространства-времени на микро-, макро- и мегауровнях, исключивших принцип непрерывности пространства — времени, сводящегося к возможности бесконечного деления этого пространства-времени на порции, меньше или больше которых тоже может быть привычное к осмыслению вещество, и выявили между этими уровнями разделы, обусловленные реализацией материи в разных качественных состояниях. Таким образом был осуществлен отход от принципа, который сводил мироздание только к движению и силовому взаимодействию масс. Сверхтрансляция, как когда-то сверхтекучесть и сверхпроводимость, высветила множество ранее неизвестных явлений, которые, даже несмотря на то, что суть ее до конца оставалась неясной, быстро, как в свое время следствия электромагнетизма и гравитации, нашла практическое применение Различия между сущностями микро— и макроуровней огромны. И ни одно материальное тело не может проникнуть в область информационного подпространства. Вместе с тем сигнал способствовал мгновенному перемещению информагена и “впрессовывал” его в новообразованную флуктуацию-развертку. Вакуум вел себя исправно и сюрпризов не выдавал. Теоретически процесс реинтеграции информагена, при правильной подборке условий, опасности не представлял. Но неудачи, особенно на первых порах были, причем в количестве, намного превышающем прогноз. Отцы аконтинуальной микронавтики всеми силами пытались держать ситуацию под контролем. Факты гибели испытателей, а большей частью причины этого были неизвестны, замалчивались. В детали посвящались единицы. Зато на всех уровнях раздувались и всячески поощрялись слухи о неоспоримых преимуществах нового способа перемещения. В принципе, так оно и было. Только вот освещение результатов проектных разработок производилось в общих чертах, не более. При этом особый упор делался на якобы достоверно установленный факт, что при движении со сверхсветовой скоростью, гравитационное притяжение меняется на отталкивание, и материализация звездолета тем более исключает его контакт с любой тяготеющей массой. Может, так оно и было. Но вскоре выяснилось, что это правило если и выдерживается, то лишь в тех разделах космоса, которые космологи охарактеризовали как стандартные, классические. Других в то время не знали. Но когда стали сталкиваться с проявлениями всякого рода трансцендентности и “темноты”, а по мере удаления от Земли их становилось все больше: такое началось!.. У самых патентованных скептиков глаза на затылок лезли. Во первых, ни с того ни с сего стали исчезать целые экспедиции. А во вторых, те, кто “оттуда ” возвращался, людьми уже никак не считались. Их окрестили экзотами.  В этих созданиях переплетались самые невероятные сочетания человекоподобных существ с чем угодно из числа того, что существует в космосе. Фактически они были уже трансгенами, причем в самой неправдоподобной, зачастую жутчайшей форме проявления этой сущности. Он сам чуть не оказался в их рядах. А мог и того пуще, ковырнуться в бездну вместе с теми, кто был на “Ясоне”…
Много чего тогда удалось добиться террастианам. Но в целом теория сверхтрансляции (позже это явление назовут инфортацией ) была очень сложной. Ее понимали разве что несколько самых продвинутых умов. А может и вообще никто не понимал, потому как из попытки объяснить простыми словами даже общие ее положения уже получалась бессмыслица. Однако было ясно: сперва при контаминации материальный объект претерпевал основательнейшие фазовые преобразования, а затем обретал новую реплицированную в полном подобии основу. А это означало, что в момент его материализации, те самые, повсеместно, беспрестанно испускаемые вакуумом виртуальные частицы обращались в реальные, после чего они сливались в ядра, а затем и в атомы необходимых элементов, которые в свою очередь выстраивались и упаковывались в порядке, заданном программой исходного информагена. На первый взгляд создавалось впечатление, будто перемещаемый объект сперва проваливается неизвестно куда, а затем появляется неведомо откуда. На самом же деле метод сверхтрансляции мало чем отличался от широко практикуемого принципа передачи волнового информационного сигнала из одной системы координат в другую, когда сигнал обладает способностью либо обтекать встречающееся препятствие, либо, не реагируя и не меняя свойств, проникать сквозь него. Не менее сложные, но во многом схожие процессы происходят и при других обстоятельствах: на макроуровне — это формирование геномов; в масштабе универсума — образование космических тел.
Да, с момента выхода на первую орбиту — а это без малого семь сотен лет — космоцив успел стрескать изрядный шмат Галактики. Но как же трудно все начиналось. Фундамент теории инфортации, на постулатах которой впоследствии сформировалась основа аконтинуальной микронавтики, выстраивался мучительно и долго. Предварительные опыты надежд не оправдывали. Объяснения многим наблюдаемым эффектам не находилось. Эксперименты порождали обвал смертей во внепространственных порталах. Уходили лучшие. А вместе с тем росло число загадок из разряда парадоксов второй степени . Так продолжалось несколько столетий. Космоцив терял. Трансфинитный  вакуунариум надежно оберегал свои тайны. А Метрополия исправно отправляла на заклание все новые легионы камикадзе…
Традиция — след реликта. Изначально представлялось, что макрокосм — это четырехмерный универсум, а микро-мегастениумы — многомерные миры, причем понимаемые, как наборы сложноэтажных соотношений разномасштабных структур, их состояний, соподчиненностей и мер зависимости. Но и только. Никто не задавался целью сложить Мироздание по признакам его всеподобной соизмеримости. Никто, например не изучал химию гравитации, межзвездного и физического вакуума, времени, ядерных и субъядерных образований. Никому и в голову не приходило осмысливать такие категории, как термодинамика, а значит и энтропия психологии, религии, философии, физика прогноза технологического риска, а главное — меры ответственности за тот же прогноз. Много чего тогда еще не знали… не понимали…
С открытием альтернативных видов симметрии, неопекулярных “форм” и способов надежной стабилизации дальтрансурановых элементов, наконец-то разрешился и вопрос о сверхскоростном перемещении. Посыл материальных моделей взапредел и возврат их оттуда в неизмененном виде стал реальностью.
Исследование эффектов сверхтрансляции на какое-то время привело к объединению лучших умов космоцива. Но вместе с тем возрасла угроза континуального терроризма. Жесткость армии и спецслужб в отношении оппозиционных Правлению блоков, фракций, партий (нередко, в знак протеста рейну Метрополии, объявляющих о создании в космосе разноколерных анклавов) достигла невиданного уровня.

Нейтринайзер . С его помощью изучили коллапс времени и особенности течения темпоральных потоков, научились просвечивать космос так, как это невозможно было сделать никакими другими способами, дали наукоемкое объяснение отличию генезиса вещества от антивещества (хотя, по правде говоря, масс-количество последнего в естественных условиях никто еще не наблюдал).
Метод “vc-pr-inf-time”.  Искусственный разум определил и рассчитал условия возможности входа в над— и подпространство и выхода из него; уточнил структуру единого поля; заложил основу методики выявления мест распространения гравитационных притоков и утечек; выявил в мегакосме наличие полимодального гистерезиса (в том числе и фотонного), объясняющего отставание во времени происходящих в космосе реакций от причин, вызывающих эти реакции; раскрыл природу квантовых скачков в структуре волн микро-мегадавления; предопределил места зарождения на галактической пашне будущих астроформ и энергонариумов.
ПФ-тенденсаторы . Особая форма исинта. Даже не имея возможности объяснить суть своих же суждений, они поведали о существовании целого класса новых подвидов полей. Именно тенденсаторы впервые произвели развертку энтропии, научили космиян вслушиваться в дыхание материи, распознавать в ее порах и лакунах зоны извержения вакуумных пикочастиц, места формирования гравитационных и электромагнитных циклонов и связанных с ними всплесков, ухабов, провалов, вихрей и других видов энергетических возмущений, а значит, выявлять наиболее благоудобные места для заложения TR-узлов и каналов. Вначале складывалось впечатление, что тенденсаторы репродуцируют “то, не знаю что”. Но время шло. И доверие к такой форме исинта возрастало. А как иначе? Террастиане издавна и с успехом пользовались услугами электричества, магнитных полей, ядерных делений, ни в малейшей мере не представляя устройства открытых ими сущностей.
AR-трансмиттеры . Еще одна разновидность искусственного интеллекта. С их помощью удалось осуществить посыл в небытие и прием из подпространства совершенно невозможных сигналов. С необходимостью создания таких, осуществляющих мгновенный перенос информагена систем-телекванторов, время от времени соглашались, но скептически настроенная часть умов противилась их производству, считая, что там, где возникает предпосылка, всегда найдутся обскуранты, готовые обратить достижения цивилизации в псевдонаучный домысел, предрасположить электорат к оправданности паразитического существования Разума вне исходящих от космоса токов, к фатализму, а вместе с тем дать надежду своим креатурам на обретение прав и привилегий без вклада в копилку общества, реанимировать уфо-астрологические догмы, возобновить дискуссию на уровне, где, казалось бы, компромисс идеологий давно уже стал невозможен. И с этим приходилось считаться, потому как метастазы человеческого генома оказались чрезвычайно живучими. Несмотря на высокий уровень технологий, по-прежнему существовала опасность того, что по неразумению или по глупости человечество может сорваться в пропасть варварства, в каменный век, если не дальше. С удивительным постоянством продолжали повторяться всякого рода кризисы, вспышки насилия, попытки самозахвата территорий в новообразованных колониях. И почему-то всегда находились желающие отыскать крайних там, где все либо были когда-то, либо продолжали оставаться виноватыми.
Гексумвират  — высший орган власти в объединенном космоциве под началом президента-энгинатора — являл собой Собрание шести земных континентов с исторически сложившимся центром в Европе (Антарктида по-прежнему оставалась нейтральной). С одной стороны к нему примыкал Терра-Конгрест, с другой Рейн Метрополии с подведомственными ему органами исполнительной власти. Эта тройка определяла направление развития космоцива и решала все главные вопросы, вплоть до формирования Коалиционного Центра, осуществляющего непосредственное управление субъектами Федерации (колониями, поселениями, планетами). Диктатура Метрополии жестко реагировала на любые попытки неопрозелитов вырваться из-под опеки. Одно время карательные экспедиции ВКС  обрели такой размах, что в массах стали поговаривать о начале тотальной войны. К счастью, до этого не дошло. Наиболее рьяные адепты самоопределения были укрощены. Унитарность цивилизационной мегаструктуры удалось сохранить. Укрепились ТЭСы  и ИНКОСТы . Концепция единого мирового порядка испытание выдержала. Мир продолжал бороться с анархизмом, экстремизмом, религиозным фундаментализмом и прочими суррогатами политической и социальной закваски.
Но окончательно подавить реакционно-ортодоксальные настроения в обществе не удалось. Как в самой Метрополии, так и за ее пределами нашлось немало противников реализуемой Гексумвиратом политики спейс-конгломерации. Одни под любым предлогом призывали отказаться от попыток проникновения в Дальний космос, искренне веря, что человек слишком слаб, чтобы чрезмерно удаляться от породившей его колыбели, а непомерные затраты приведут к стагнации экономики, если не к полному ее коллапсу. Другие противились только потому, что связь со звездами предполагалось налаживать без их участия. Третьи видели во всем происки дьявола, считая, что звезды — это зло. Четвертые, а они, пожалуй, оказывали наибольшее влияние на космополитикум, просто хотели избавиться от патронажа Метрополии с тем, чтобы иметь возможность самим определять свою судьбу, выстраивать будущее. Но это сложилось уже позже. На первых же порах террастиане, с величайшим трудом продираясь сквозь дебри неопределенности, всеми силами пытались выстроить более-менее отвечающую истине концепцию картины мироздания, и предпринимали первые попытки расшатать устои физических запретов.
Итак, открытие пятого измерения, а по сути, сложнодифференцированного полифазного состояния материи, позволило, наконец, поверить в реальность сверхскоростных перемещений. Сперва для этого попытались применить реверс потоков пространства-времени. Телепортировали лазерный луч на расстояние один метр. Удача окрылила. Но дальше дело не пошло. Трансляция на более значительные расстояния не осуществлялась. Перемещались только волны, но никак не вещественные структуры. Посылы программ проваливались в безразмерные жерла вакуумных микроблем. На том связь с квазимериумом и заканчивалась. Теория универсального времени трещала по швам. Не удавалось увязать опыты и с главным тезисом принципа неопределенности, согласно которому у движущихся квантовых частиц нет траекторий, а значит для них не представляется возможным одновременно задать или измерить координаты и импульс. А раз этого нельзя сделать, то нельзя и определенно сказать какими они станут в будущем. Можно лишь предсказать вероятность того, какими будут в последующем те или иные параметры системы. Нарушалась причинно-следственная связь, являющаяся основой классического детерминизма. Но из отрицательных результатов следовали и некоторые весьма полезные выводы. Как позже выяснилось, не во всех частях галактики TR-связь возможна. Это как у древних. Построить флот и переплыть океан могли только там, где есть побережье, водится скот, растут деревья. Иными словами, для внедрения в микрокосм нужна была подходящая космографическая обстановка с не менее подобающим набором исходных условий: энергетикой фундаментального поля, формой гравитационного рельефа, метрикой пространства, и не только. Появились и другие причины для ограничений. Как оказалось, в эклиптике осваиваемых гелиоструктур, и прежде всего Солнца, монтаж телепортационных систем нежелателен, потому как закладка и последующая эксплуатация трансляционных (TR) коридоров вкупе с инверсионными выбросами существующих тогда звездолетов, влекут коррозию и деструкцию наполняющего космос пространства. Мешал и звездный ветер, формирующий вихри в плоскости обращения планет и прочих гравитирующих масс. Не меньшее значение имела и ориентировка закладываемых TR-каналов. Если универсум, как целое, представить в виде “суперкристалла” с центром симметрии, соответствующим месту его зарождения и набором присущих ему сингоний, то наиболее предпочтительными направлениями для драйва оказывались те, которые совпадали с его осями или по крайней мере были к ним близки. Если вселенная возникла из сингулярности, то все происходящие в ней процессы неразрывно связаны единым темпоральным потоком и этому не должны препятствовать никакие расстояния, поскольку сверхскоростное перемещение квантов информационного поля происходит без участия электромагнетизма и гравитации. Пришлось повозиться и еще с одной проблемой. Суть ее сводилась к следующему. Поскольку стартовая и приемная инфорт-системы обретаются в разных кинетических условиях (то есть, как и сопровождаемые их звезды или газо-пылевые скопления движутся относительно друг друга с разной, причем часто огромной скоростью), то и характеризующие их импульсы тоже будут различаться. Поэтому в расчеты движения инфортируемых объектов надо было вводить поправки, чтобы, во избежание жестких столкновений, иметь возможность синхронизировать скорость исходной TR-системы со скоростью приемной станции, находящейся в гравитационном равновесии со своим “властителем”. Так вот, долгое время этот вопрос не удавалось решить технически, что в свою очередь привело к ряду крупных аварий и банкротству ряда спейс-инвестирующих компаний.
Но все это произошло уже позже. А тогда, как уже упоминалось, террастиане были еще только в начале пути.
Следующий шаг разработчиков программы TR-передачи пробудил к ней новую волну интереса. Осуществился посыл в физический вакуум и возврат оттуда комбинаций обладающих массой частиц, а также групп атомов легких элементов.
Каких только терминов в связи с этим не напридумывали неотехнологи: “портаж-преобразование”, “VC-трансляция”, “паранормальная кинетика”, “депространственная модуляция”, “тахионная рекомбинация и овердрайв”, “гиперлайн-фикшн”, “прецидив-трансформ-рекорд”, “глоб-тайм-активация”… Снарт конечно же не упустил случая поиздеваться над перлами теоретиков и переиначил все по-своему: “гипер-гав-фикшн”, ”рецидив-транформ-рекорд”, “гроб-тайм-активация”… В общем, полная “TR-канализация”…
Но и в этот раз надежды трансляционщиков не оправдались. Как выяснилось, одни из возвратившихся атомов оказались намного старше возраста вселенной, другим еще не пришел черед родиться. Петля времени управлению не поддавалась. В схеме что-то не сходилось. Ладно еще частицы, атомы, молекулярные комплексы. А как быть с мегатоннами металлов, материалов, руды? Как все это перенести и далее реинтегрировать на новом месте? Анализ показывал, что, несмотря на астрономические затраты, легче по каплям натопить из вакуума необходимые для жизнедеятельности космоцива компоненты, чем перемещать их предлагаемым способом. К тому же оказалось: достигнутая сверхсветовая скорость, это вовсе не то, что принято понимать под гиперскоростью, то есть передвижением не только выше, а многократно выше скорости света. А значит, по-прежнему не поддавались воссозданию условия устойчивости мироздания, при которых, по меркам системного времени, оно не могло до сих пор не разделиться на Фрагменты  со своими, только им присущими мерами состояний, взаимодействий и зависимости. От темы вновь отступились…
Подпространство… Сверхскоростная передача… Набор наблюдаемых и “n-мерных” упорядоченных структур… Как во всем этом разобраться? Какой концепции отдать предпочтение?..
Очередное оживление у проводников TR-связи вызвало экспериментальное подтверждение безволновой природы фундаментального поля. Именно это открытие и оказалось впоследствии краеугольным камнем теории инфортации. Безволновая передача — значит потенциально мгновенный переброс сигнала, потому как сам принцип волны уже подразумевает распространение информации со сколь угодно большой, но конечной скоростью и всегда с определенным запаздыванием по отношению к причине эту волну вызвавшей.
Как известно, все новое — это хорошо забытое старое. Еще на заре космонавтики люди предполагали, что наблюдаемая четырехмерная вселенная “плавает” в океане многомерного или другими словами полифазного инфинитума (чаще, чтобы не забивать голову дурью, называемого просто пятым измерением или подпространством), а частицы, из которых сложено вещество, тяготеют к поверхности, отделяющей континуум от этого многомериума.
В последующем появились подтверждения тому, что вакуум — это некое подобие квантовой жидкости, сверхтекучей, несжимаемой, потому и не мешающей движению погруженных в нее тел. А универсум — лишь следствие возбуждения вакуумной под — или предосновы. Что-то вроде заполняющего пространство и в разных видах реализующегося в нем продукта отработки волн динамического эфира или попросту говоря квантконденсатная “пена”. В свете новых данных о строении подпространственного проклада появились сверхскоростные аппараты, способные помимо реверс-маневров оказывать воздействие на вакуумные точки. Но опять же они оказывались либо чрезмерно громоздкими, либо излишне энергоемкими. Выработка топлива для TR-установок едва не ввергла в ступор экономику космоцива. Намечаемый к производству анамезон так и остался той кистью винограда, которую с таким вожделением хотела заполучить лиса из известной басни. Мало того, что никто толком не знал, как удержать его от распада, а тем более накопить в макроколичествах, так еще и неизвестно было как и где искать этот продукт в пределах освоенного космоса. Сверхоткосы внеконтинуального запределья и трансформационные закрути парадоксальной физики снова оказались недоступны инфант-сознанию. Посылы бесчисленных программ раз за разом проваливались в тартарары, а если и возвращались, то в таком несообразии, что даже самих авторов разработок брала оторопь.
Вместе с тем, число желающих повариться в “вакуумном бульоне” возрастало с каждым циклом. По мере того как взрослел космоцив, менялось и отношение к альтернативе континуального отражения мира. Со временем пришло понимание, что вакуум, независимо от меры наполнения континуума веществом, присутствует повсюду и может быть обнаружен в любой точке пространства на уровне суб-межъядерных расстояний. Отсюда, с позиций классической физики, стало объяснимым и такое понятие как многомерность. В любом месте пространства, сопоставимом с размерами инстантонов* (*Инстантоны — спонтанно возникающие в вакууме частицеподобные образования с мнимым временем), можно войти в латентную материю и выйти из нее. Главное, знать как сориентироваться в “пране” и не угодить в безмериум. При этом надо суметь преодолеть действующие на сверхмалых расстояниях электростатические силы, понять как распространяется в квантовом конденсате присущий только конкретной структуре информаген и как он “растянут” по меркам системного времени. Но опять же, по состоянию дел на тот период реализовать это должным образом никому не удалось.
Как ни странно, но следующий толчок в разработке темы перемещения материи без затрат времени дали биологи. Доказательство существования волнового генома биоструктур заставило по-новому взглянуть на затасканные до безобразия положения теории информационных полей. Как оказалось, любая материальная сущность, а прежде всего биологическая, есть проявление изначально сформировавшегося в природе дуализма, то есть одновременное нахождение этой сущности в двух фазах: вещество — поле. Об этом давно говорили, но не более. У одних (следствие фантомной боли) годами болели ампутированные конечности и удаленные органы, у других ныли давно вырванные зубы. Волновой геном намного дольше сохранял память об объекте и не соответствовал ни конфигурации генома биологического, ни полевой оторочке косного вещества. Человек невзрачной внешности мог оказаться гением, а писанный красавец — полным идиотом.
Открытие волногена и придание ему статуса материальной сущности в какой-то мере примирило науку и религию, хотя в определения “волноген”, “душа”, “дух” каждая сторона вкладывала разный смысл. Сходились в одном: под душой теперь понимали сгусток электромагнитного поля, EM-солитон (иными словами, характеризующий каждого человека особый вид информагена), сформированный определенным способом. И так же, как живая материя, душа характеризуется свойственной ей частотой вибраций и набором ряда физико-химических характеристик, включая способность к записи и хранению информации. В отличие от присущего всему живому биополя и свойственного косным объектам информагена, душа есть только у человека или иного носителя Разума. И поскольку душа является составной частью биополя, она оказывает на организм воздействие: изменяет скорость и регулирует протекающие в теле физ-химические процессы. И все! Никаких особых видов полей. И не обязательно поле души должно быть сильным. Просто оно закодировано природой особым, пока не поддающимся расшифровке способом… Правда, что касается “духа”, то церковь по-прежнему считала духовное ниспосланим божьим, соглашаясь при этом, что душевное (в отличие от духовного), обходит Бога и тянется к тому, что Бог не дает от рождения: знаниям, совершенствованию, мастерству.
Что касается туннельного эффекта, ставку на который делало не одно поколение теоретиков, то на первых порах надежд он не оправдывал. Да, при каких-то условиях, и прежде всего при субмикроскопических зазорах между реагентами и невозможности еще более тесного сближения, одна из компонент может перейти в волновую форму, просочиться через другую компоненту и вновь материализоваться либо в ней, либо за ее пределами. Так оно и было. Но только на уровне электрона и подобных ему лептонов. Протолкнуть в подпространство протон или нейтрон уже оказалось намного сложнее. А телепортировать даже самую простейшую ДНК оказалось сродни попытке протащить слона сквозь игольное ушко. Флуктуации вакуума конечно же были. Они возникали беспрестанно. Но только на очень короткое время. Поэтому поддерживать TR-каналы в устойчивом состоянии не представлялось возможным. Немало проблем поначалу доставляли и телепортируемые “препараты”. После возвращения, большей частью они были покрыты протопространственным “последом”. А это жуткая смесь. И как избавиться от этого, никто не знал.
До открытия инфортационного эффекта космоцив, не считая гелиопаузы, уже обладал мегаторией в несколько парсек — главным образом за счет флота, набирающего скорость до полутора процента от световой. И это, невзирая на многочисленные препятствия в виде “дыр” с отрицательной плотностью энергии, интрактовых  зон, ксенопортационных швов, квантонных протечек, метатропных  свищей и других видов космического экзоценоза. Ближние системы конечно же были исследованы в первую очередь. Но в их составе не оказалось планет, пригодных для соразмерной с издержками колонизации. Большие надежды возлагались на дальний космос. Но экспансия террастиан, достигнув максимума в начальный период “звездной эпопеи”, вскоре затормозилась и в итоге сошла на нет. Дальнейший разгон материальных носителей стал невозможен из-за релятивистских помех и неоправданно высоких энергозатрат. Методы традиционной астронавтики исчерпали себя прежде, чем успели по-настоящему сформироваться. Тем не менее даже такие, более чем скромные достижения позволили “пощупать” охвостья высадов темной материи и, как любил при случае заметить Снарт, не менее гнусной темной энергии.

6

По прошествии времени трудно судить о том, по чьей вине была совершена «каскаденианская» ошибка, повлекшая смерть тысяч людей. Наверное, в ответе были все, потому как легкомыслие космиян оказалось просто поразительным. И причиной тому скорей всего послужил тот факт, что сами некриты опасности для них не представляли. “Забавные зверушки” — так окрестили энергофагов, не подозревая, что проявляемое с их стороны миролюбие обусловлено лишь несовместимостью биокомплексов, а значит и “несъедобностью” человеческих белково-энергетических структур. И только позже люди поняли, что всякий раз пересекая экватор, они сами же себе создавали смерти подобные проблемы: мало того, что попадали под воздействие неизвестного деструктогена — “s — фактора”, так еще и оказывались в окружении опаснейших созданий-хищников с непредсказуемым поведением, ибо окажись среди них мутанты с близким земному геномом, судьба большинства переселенцев была бы решена тотчас же.
Скрупулезно изучая тектонические карты, геологи пытались выявить в структурных элементах литосферы скрытые закономерности, ставшие причиной дифференциации био — и некроценоза. Но материки и тектонические плиты, включая разделяющие их подвижные пояса — геосинклинали, орогены и рифтовые зоны — ничем не различались. В структурах мегарельефа отсутствовала даже характерная для Земли ассимметрия в расположении континентов и океанов в направлении север-юг и восток-запад. А установленная приуроченность наиболее крупных широтных сдвигов к экваториальной зоне, создающая впечатление, что северное полушарие как бы провернуто относительно южного, тоже ничего не объясняла, пожалуй лишь кроме того, что именно диагональное расположение материковых масс уравновесило планету и обеспечило ей в отсутствии луны стабильное вращение вокруг оси, а значит и малую нутацию. Случись по другому, из-за резких перепадов температур жизнь здесь вряд ли бы зародилась. Не удалось найти различий и в продуктах выделений в регматической сетке разломов, которая делила планету на относительно равные сегменты. Геологические разрезы (кора, мантия, ядро) и литосферные геотоки тоже в целом оказались идентичными. Отсутствовали и какие-либо особо ядовитые соединения в продуктах вулканической деятельности, в подземных источниках, морях и поверхностных водотоках. Ссылка же на то, что будто бы когда-то, сотни миллионов лет назад, на планете существовали некие активные зоны, определившие различия между “севером” и “югом” и впоследствии бесследно исчезнувшие (хотя бы в ходе погружения и переплавления горных массивов), не выдерживали критики. Если бы так было, то с исчезновением причины, пусть даже не сразу, давно бы сошло на нет и следствие. К тому же, палеонтологическая летопись Каскадены такое развитие событий не подтверждала. Что же касается различий в петро-геохимической и металлогенической специализации южной и северной полусфер, то этот факт легко и просто объяснялся естественными геологическими процессами, что характерно для всех без исключения планет. Геофизические поля тоже оказались сходными. Планета являла собой образец классического развития. Последнее подтверждалось и тем, что магнитные полюса Каскадены (данные замеров остаточного магнетизма), также как и ось ее вращения, не меняли своего положения в течение последних ста миллионов лет, а периоды тектонической активности были единовременны для обеих полусфер. Это свидетельствовало о равенстве условий и планетарном единстве тектогенеза, магматизма и метаморфизма. Что же касается самих полюсов, то они были совершенно идентичными с той лишь разницей, что один из них был северным, а другой южным. Не удалось обнаружить отличий и в составе снегов, ледовых чехлов, осадков, облаков. Если что действительно и отличалось, так это вода. Как ни удивительно, но на мертвой Эстерии из-за отсутствия активной органики вода в замкнутых водоемах была в полном смысле “живая”. Исключительно чистая, необычайно вкусная и, как посчитали специалисты абсолютно безвредная, она выдерживалась в таком состоянии тысячи и миллионы лет. То же касалось и атмосферы. Условия “юга” стерилизовали воздух от всех видов микроорганизмов, переносимых из северных широт. Поэтому если на планете и была какая инфекция, она полностью нейтрализовывалась “s-фактором”. Что же касается местных микроформ, то, как и прочие виды некритов, которые кстати никаких вредных соединений в себе не содержали, они для террастиан тоже были безвредны. Климатологи выступили с предложением окутать с помощью метеотронов  южное небо сплошным облачным покровом. Но предложение не прошло. И не потому что не было уверенности в возможности исполнения этой акции. Просто у тех, кто занимался проблемой Эстерии, не имелось никаких аргументов в пользу космического происхождения “s-фактора”. И правда, спектр достигающего поверхность солнечного излучения для обоих полушарий был одинаков. Поблизости отсутствовали короны, остатки сверхновых и других источников жесткого, губительного для жизни излучения. Космический фон и среднестатистический уровень метеоритного потока соответствовал усредненным для этой части инфинитума значениям. Скорость расширения пространства во все стороны одинакова. И все-таки, может быть Даир излучает еще что-то, и над Эстерией нет защитной оболочки? Но что?.. Какая “дыра” может быть над южной половиной планеты, если в строении атмосферы нет различий?.. Те же типы звезд, галактик. Никаких следов экзотической межзвездной материи. Везде одинаковое соотношение изотопов водорода, гелия, других элементов. Разный вакуум?.. Но на этот счет тоже не было никаких свидетельств. Не было отличий и в геофизических полях, радиационной обстановке, скорости распространения всех видов волн и радиационного распада, физсвойствах среды. Те же принципы симметрии, идентичность типов кристаллических решеток минералов. Так же горит огонь. Была идея долбануть Эстерию серией термоядерных зарядов мощностью по несколько сот мегатонн каждый. Но никто не взялся рассчитать силу импульса в связи с возможным его усилением при взаимодействии с планетной магнитосферой. Подобное могло не только вызвать страшные разрушения, но и сорвать Каскадену с орбиты или расколоть ее, не говоря уже о неисчислимости тонн обломков и пыли, выброшенных за мезопаузу. Словом, с какой стороны не подойди — зацепок нет. Ни одна из гипотез, а их число перевалило за пару сотен, так и не смогла дать определение таинственному “s-фактору”, не объяснила причину эволюционной бифуркации ценозов, а значит и не давала оснований для обоснованного прогноза.
После эвакуации планета несколько циклов оставалась бесхозной, но продолжала изучаться автоматически. Добычу руды и транспортировку оттуда чего-либо прекратили — опасались переноса убийственного НЕЧТО, хотя эффекта типа наведенной радиации или наведенного еще чего-либо, от “s-фактора” не обнаружили. В связи с отселением колониантов прервались и систематизированные биологические исследования планеты. Образцы биоты Нордленда вне Каскадены приживаться не желали. То же происходило и с некритами. Лишившись привычных условий, они хирели и вскоре погибали.
Ксенологи всех мастей, тщательно изучив все что удалось собрать, в конце концов бессильно развели руками. Парадокс Каскадены явил собой вершину трансцедентальности. Более того, с открытием метаплазмы окончательно запутался вопрос о происхождении жизни и материального мира в целом. Научный синклит все больше напоминал мудрецов, которые старательно обследуют все того же наиболее удобного для метафоризации слона: замеряют ему уши, хобот, хвост, но не видят и не представляют целого. Каскадена превратилась в проклятое место, преддверье ада, исполинскую душегубку с подобающим тому набором домыслов и суеверий. Все больше очевидным становился факт, что ни одно земное существо не в состоянии противостоять убийственному инопланетному фактору. Поэтому пространственный сектор в ее направлении с разбегом от границы освоения до Даира в десять угловых градусов был исключен из перспективы, что повлекло свертывание еще трех исследовательских программ.
И все же изучение феномена с применением человеческого фактора надо было как-то продолжать, расценивая необходимость заселения удобных для проживания миров, как единственный путь преодоления кризисов. Но как?..
Службы ДИПРОЗАМа никогда не испытывали недостатка в космиадорах, готовых на любые испытания. Но даже среди тех, кому все равно где работать — лишь бы платили — не нашлось желающих перебраться на планету-загадку. Тогда решили поступить по-другому. Каскадену превратили в экспериментальный пенетециарий — поселение для преступников, осужденных на длительные сроки заключения. Местоположение колонии определили на Нордленде в зоне теплого климата, на северном берегу сообщающегося с океаном внутриконтинентального моря, выделив для этого исследовательскую станцию, введенную в действие незадолго до эвакуации. Здесь, по заключению аналитиков, вероятность поражения “s-фактором” была минимальной. Но действительно ли это так, предстояло узнать только после многолетних испытаний.
У станции, оборудованной на базе модулей ПОМАД  была трудная, почти непроизносимая аббревиатура. О ней помнили немногие. Те же, кому довелось ее строить, говорили о ней так: «Четвертая станция». Это свидетельствовало о существовании еще трех. Две из них — на Эстерии — не использовались и находились на консервации. Третья — она же Главная — была заложена на побережье океана в пятистах километрах к югу от Четвертой станции.
Число колониантов — пять человек — определялось положениями социальной психологии. Почему именно пять? Какому-то умнику из Амфитериата космоантропологии взбрело в голову, что в группе с иным числом заключенных может сформироваться сообщество с целью подчинить себе остальных или уничтожить их. Подборка поселенцев-узников производилась с особой тщательностью. Кандидаты должны были обладать устойчивой психикой и быть специалистами в какой-либо из применяющихся в космической отрасли наук или производств. На последнем настояла владеющая контрольным пакетом каскаденианского проекта компания “Неокосм”, исходя из того, что в каких-то ситуациях мозг опытного спеца может оказаться совершеннее процессоров исинта… И тогда… А вдруг?… Надежда на то, что когда-нибудь удастся справиться с загадкой убийственного “s-фактора”, наверное теплилась а душе каждого, кто жил мечтой об освоении миров. Ну, и конечно же, для придания этому беспрецедентному опыту правового статуса, его участники должны были быть осуждены Судом Калистров.
Нордлендская автономия, основанная на принципе полного самообеспечения, могла существовать неограниченное время, но сам эксперимент был расчитан на двадцать лет, причем первая половина стериализационного периода близилась к завершению. Пока предположения неонтологов сбывались. Северней субтропиков следов присутствия некритов или признаков воздействия “s-фактора” обнаружено не было.
Поселенцы вели определенный инструкциями “Неокосма” образ жизни, проводили наблюдения, следили за сохранностью оборудования станции и того, что не смогли или не захотели вывезти. И конечно же, по завершении карантина рассчитывали на амнистию. Поэтому любые ЧП, ставившие под угрозу чистоту эксперимента, а значит являющиеся причиной затягивания его на неопределенный срок, в равной мере не устраивали ни террастиан, ни обитателей космофактории. Тем не менее дважды такие происшествия уже случались.
Три года назад при невыясненных обстоятельствах погиб вулканолог Янз. По официальной версии он разбился при падении микролета, у которого отказал двигатель. Случай редчайший и даже невозможный при существующем уровне технологий. Но факт остается фактом. Тело Янза инфортировали в Метрополию. Там причину смерти подтвердили — падение с высоты, сопровождаемое с ушибами и переломами, несовместимыми с жизнью.
На смену Янзу прислали Схорца. И вот опять ЧП. В разгар следствия по делу Шлейсера погибает Схорц. Его находят у подножья отвесной скалы неподалеку от станции. Причина та же — падение с высоты. Тело Схорца, обработанное по всем правилам патоанабиоза и подготовленное к отправке обратным рейсом астрополя Шлейсера, сейчас находится в криостате на Четвертой станции. Что с ним произошло, очевидно, навсегда останется тайной, так как шансов оживить его (как в свое время и Янза) или хотя бы реплицировать остаточное энцефальное поле даже с помощью принта биофотонной эмиссии практически не было.
Как следовало из логики событий, Шлейсера направили на место Схорца и, согласно приговору, теперь он должен был находиться на Каскадене минимум как до конца эксперимента — сколько бы он не продолжался — если, конечно, выживет… если все они дотянут до того момента…

7

К исходу вторых суток самочувствие Шлейсера улучшилось. У него пробудился интерес к происходящему, и он стал подумывать, чем бы занять себя в оставшееся до конца полета время. Небесная сфера с набором пусть чужих, но подобных классифицированным и систематизированным ранее объектов, после нескольких часов наблюдения стала столь привычной, будто он знал ее с детства. Миарт попеременно включал ускоритель и тормозные двигатели. Нагрузки если и возникали, то не выше 0,2g, что способствовало усилению кровотока, а также оказывало благоприятное воздействие на позвоночник и все группы мышц.
Миарт уловил его состояние и предложил на выбор: телескопическое обследование ближайших астроформ, биллиард с частицами реликтофона и обзор тезауруса ксенобиологического компендиума Маккрея.
Звезды сейчас мало интересовали Шлейсера. Считай все, что содержит в себе универсум и то, что в нем происходит, он уже видел или по крайней мере имел о том представление. Возня с частицами лучше подошла бы Снарту. Он выбрал компендиум, как наиболее близкое тому, во что предстояло в ближайшее время окунуться.
Бесшумно раздвинулись створки. Из встроенной в корпус астрополя ниши выступила приставка с блоком суггест-генератора, анаглиматором, гипношлемом и ячеистым каркасом информатеки. Ровный голос миарта известил о готовности системы к работе и пожелал приятного времяпровождения.
Информатека — горсть кристаллов с записью всего, что есть на свете — обычно подбиралась для космических пользователей так, чтобы абонент прежде всего мог ознакомиться с руководствами адаптационных программ. Самой важной представлялась информация, непосредственно связанная с особенностями пребывания и выживания в чуждой земным организмам среде.
Миарт постарался скомпоновать информационный регистр так, что Шлейсер, не утруждая себя поисками, сразу нашел искомый сервер. Чтобы освежить память, а заодно настроиться на осмысление парадоксальных истин, он решил начать с вводной части.
Инструктивный раздел тезауруса вряд ли мог представлять интерес, потому как многочисленные рекомендации, установки, памятки, в свое время сочиненные экспертами ГУРСа для каскаденианских мигрантов, давно утратили актуальность. Причина очевидна — ни одна из них не объясняла, чего здесь следует опасаться, от кого защищаться и какие меры принимать в случае поражения “s-фактором”. Из всего навороченного на веру принималось лишь одно: жизнь, подобная земной, возможна только в северном полушарии, причем чем ближе к полюсу, тем больше шансов уцелеть. Поэтому космотрассы, из опасения подцепить заразу, смыкались на нулевой широте геостационарной надполярной орбиты, причем рассчитывались так, чтобы корабли могли приблизиться к планете только с севера и прикрыться ею как щитом от смертоносного инфлюзива.
Из всех мало-мальски значимых трудов, описывающих в наиболее близкой к достоверности форме паллиатив развития каскаденианской жизни, пожалуй, только компендиум можно было считать заслуживающим доверия путеводителем по закоулкам эволюционного лабиринта из пространственных, временных и термодинамических переплетений.
Да, когда-то здесь был Маккрей, тогда еще неизвестный биолог, не успевший зарасти коростой консерватизма и не задавленный авторитарностью светил. Его появление как раз совпало со смертью Керприта — первой в последовавшем затем обвале. Маккрей четырежды облетел планету на микролете: вдоль экватора, по меридиану и два раза по диагоналям. Там, где обстановка представляла интерес, он останавливался, проводил анализы, отбирал пробы. Потом объявили тревогу. Его эвакуировали в числе первых. Потому наверное, и уцелел. Впоследствии он возглавил ТИВЖ  и до конца жизни бился над разгадкой каскаденианского феномена. С его подачи были произведены десятки тысяч опытов, составлены сотни программ вероятностного биомоделирования, синтезированы десятки уникальных допороговых поливариантных органосистем. Его концепция, пусть даже не отличающаяся строгой упорядоченностью выводов и не содержащая ответов на основополагающие вопросы биологии, все же считалась наиболее содержательной, даже несмотря на то, что ряд заключений о причинности прогрессирующего усложнения мезоуровня (в отличие от микро— и мегауровней) был никому не понятен, а некоторые формулировки относительно вопроса о “философском камне” жизни и вообще отвергались как пантеические. Как ни странно, биология по-прежнему продолжала оставаться единственной наукой, которая, по большому счету, не имела представления о предмете своего изучения.
Маккрей как только мог пытался сгладить обострившиеся со временем противоречия между консерваторами и неопанспермистами. И это ему почти удалось. Но затянувшийся кризис в экзобиологии, в конце концов уготовивший ей роль вспомогательного и чисто описательного придатка в объединенном своде естественных наук, а также отсутствие оригинальных идей в теории генезиса жизнеобразующих начал, в конечном счете подорвали его здоровье. Возможно, сказалось и пребывание на Каскадене, особенно в ее южной части. Маккрей умер в возрасте семидесяти трех лет, оставив после себя фундаментальный труд, в котором приводились наиболее полное видовое описание каскаденианской флоры, фауны и некроценоза. В кристаллотеках космолетов исследование Маккрея значилось как одно из главных руководств. Но Шлейсер никогда не относился к работам корифея серьезно, полагая, что если даже специалисты не в силах разобраться в том, откуда все берется, то какой смысл ему влезать в теоретические дебри, если это не способствует исполнению его непосредственных задач. Только раз, обследуя в паре с Астьером поверхность вечно извергающего игнибриты и лаву Оснакптана и чуть не влепив посадочный модуль в пик двадцатикилометровой высоты, когда вдруг ни с того, ни с сего включились биоумножители, он пожалел, что относился к нормативам ксенобиологии с недостаточным вниманием. Сигнал, правда и в тот раз оказался ложным. Но для них, годами пребывающих в условиях абсолютного отсутствия признаков существования полиреакционных саморедуцирующихся систем, даже он оказался полнейшей неожиданностью, а значит любое неосторожное действие, будь то чрезмерная активация защитного поля или несоблюдение правил полета на малой высоте, могли привести к гибели притаившихся в замаскированном под необитаемость окружении экзоморфов…
Итак, Маккрей. Программа предусматривала два варианта подачи материала: академический и удобопонятный. Шлейсер выбрал второй вариант. Вздохнул и с тоской подумал: «Моих бы удальцов сюда. С их энциклопедическими знаниями…» Потом надел шлем, поудобней устроился на ложе-гибернаторе, расположил анаглиматор так, чтобы сподручней было следить за демонстрационной графикой, и, настраиваясь на прием пусть не новой и в чем-то даже архаичной, но сейчас совершенно по-новому воспринимаемой информации, погрузился в медитацию…

8

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
…Материалом для данного исследования послужило всестороннее обобщение суждений, участники которых в свое время пытались воссоздать картину феномена возникновения жизни либо осветить отдельные его аспекты. Ввиду гипотетичности, умозрительности приводимых ниже доводов, нет оснований оценивать их как единственно возможную трактовку разворачивающихся во времени событий. Основная цель наших поисков — реконструкция пути, по которому мог бы идти абиогенез молекулярной стереоизомерии, готовивший в течение миллиардов лет условия для возникновения биологически активных, диссиметрически-киральных структур Земли, Каскадены, а также антидиссимметрических, в биологическом смысле мертвых, но в физическом отношении “живых” некроструктур Эстерии. 
Как известно, положения любой теории, объясняющей какое-либо явление и описывающей процессы физической природы, являются следствием осознанного отражения существующих закономерностей в логически обоснованной картине мира. Если экспериментальная база дисперсна или недостаточно аргументирована, теория подменяется гипотезой, предположением, догадкой. Казалось бы, нет в природе таких категорий, суть которых с той или иной степенью достоверности нельзя было бы попытаться объяснить, пусть даже с помощью самых невероятных допущений. В любом случае создаваемая логическая цепь, неважно верна она или нет, должна быть осмысленна и замкнута, иначе целостный, упорядоченный в нашем сознании мир обратится в хаос; рухнет преграда, отделяющая возможное от запредельного; лишится опоры идея эволюционного развития природообразующих начал — от простых структур к более сложным; исчезнет жизнеутверждающая вера в оправданность бытия. И все же следует признать — пример Каскадены является единственным в истории космоцива случаем, когда логический ум просто отказывается отождествлять наблюдаемое с действительно существующим. Да, это так. И в то же время такого не может быть никогда. 
Мы долго не могли объяснить причину ускоренного старения на Суггесте. Мы оказались не силах воспроизвести условия Дактофора, где впервые в естественных условиях наблюдался процесс образования и роста магнитных ксенополей. Не удалось понять и суть необъяснимых выбросов квазистентного вещества из недр астероида Эпсигур. Наши познания в области вакуумных флуктуаций ничтожны. Тем не менее они позволили построить теоретическую модель внепространственных перемещений, а затем, даже не понимая в полной мере сути явления, воспроизвести ее в реальности. В итоге, все более усложняющиеся сущности стали проявляться из глубин Мироздания. И многие из них пока не находят объяснения. Но как бы ни был многообразен паноптикум явных и абстрактных парадоксов, какие бы причудливые формы ни принимала отслеживаемая цикл за циклом действительность, абсолютно все установленные факты имеют какое-то, пусть даже чисто фантастическое объяснение. Все… Кроме одного… 
Некросфера Каскадены — явление настолько нестандартное, что ни одна из гипотез, даже в приближенной мере, не объясняет ее происхождения, развития и принципа энергетического обеспечения. Живое воплощение неживого. Углеродная псевдожизнь, по всем канонам отличающаяся от жизни. Непостижимый способ организации материи, по всем характеристикам отличный от способа организации активной органики. 
Из всех, и без того немногочисленных разновидностей некритов, детально изучить удалось только три вида. Первые же исследования дали ошеломляющие результаты. По всему выходит, что некриты самим фактом своего существования полностью опровергают современную научную концепцию о разделении материи на живую и неживую. Вновь с особой остротой встает вопрос о происхождении жизни не только на Земле, но и в космосе в целом. Так что же послужило причиной первичного импульса, давшего начало биологической эволюции?.. В чем суть качественного перехода: жизнь — смерть?.. 
Идеи Пастера, положенные в основу диссимметрии  — способность объектов, главным образом живых биологических систем, отклонять луч поляризованного света влево или вправо), общепризнанны и многократно подтверждены на практике. Способность живого вещества отклонять луч поляризованного света влево или вправо указывает на высшую из всех существующих степень упорядоченности органических молекулярных структур, способных к самоорганизации, самопрограммированию и воспроизведению. Диссимметрия, киральность  и связанная с ними оптическая активность белковых структур — вот та основа, на которой еще в начале пути формировались постулаты молекулярной биологии. Так вот: с одной стороны пример Каскадены как нельзя лучше подтверждает это, с другой же с не меньшей очевидностью опровергает. 
Биоценоз северного полушария по некоторым показателям сходен с представителями земной флоры и фауны силур-девонского периодов. Между тем, кроме отличия принципов энергообмена и фотосинтеза, наблюдается существенная разница и в строении органических комплексов, которые только условно можно назвать аминокислотами, белками, сахарами и их производными. Также следует отметить, что назначение некоторых органов продолжает оставаться невыясненным. Детальное описание и сравнительные характеристики видов приведены в спецразделах, а пояснения к ним изложены в глоссарии. Здесь же следует отметить, что хоть и отдаленное подобие земного и нордленд-каскаденского биогенеза, скорее настораживает, чем вызывает оптимизм. Исходя из соображений логики, в природе должно содержаться бесчисленное множество способов материального воплощения, поэтому эмпирический коэффициент подобия Верлинга в общем случае не должен превышать пятипроцентной отметки. Нам не остается ничего другого, кроме как считать причиной сходства руководящих форм близкие составы атмо-гидро-геосфер, а также сопоставимость космопараметров Земли и Каскадены, даже несмотря на существенные различия в спектральном окрасе Даира и Солнца. 
География расселения представителей как био- так и некроценоза, обитающих, как уже было отмечено в условиях, исключающих взаимодействие, достаточно своеобразна. В экваториальной зоне (в пределах 10–15 градусов к северу и к югу), несмотря на максимально благоприятные климатические условия, какие-либо признаки жизнедеятельности отсутствуют полностью. Каменистая поверхность бессистемно разбросанных здесь островов-вулканов преимущественно покрыта продуктами эруптивной деятельности и обломочным чехлом выветрелых пород. Островной шельф резко обрывается и переходит в абиссальную зону субширотного простирования с характерным для тектонически активных зон набором глубоководных желобов, океанических хребтов и подводных вулканических комплексов. Влажный тропический климат, теплые воды океана, казалось бы, должны как нельзя лучше способствовать процветанию здесь живых организмов. Но почему-то это не так. На суше, например, не обнаружено никаких следов флоры и фауны. Отсутствуют даже простейшие организмы, бактерии, вирусы, вироиды. И это при том, что некоторые земные формы способны выдерживать огромные дозы радиации или условия разреженной космической среды. В приповерхностном водном слое отмечаются следы зоо-фитопланктона, а также пассивные формы организмов, напоминающих земных кишечнополостных. Здесь же встречаются и некоторые разновидности водных некритов. Как правило, в экваториальной зоне представители северного и южного полушарий нежизнеспособны и находятся на грани распада. Отмирая, они оседают на океаническое ложе или, попадая под действие волно-прибойных сил, скапливаются на береговой кромке островов. Наблюдаемая картина позволяет предположить, что морские обитатели не населяют экваториальную область, а выносятся туда транспланетарными течениями, после чего теряют жизнеспособность и погибают. Следовательно, в приполярных широтах господствуют какие-то специфические условия, в равной степени губительные как для био — так и для некросферы. Возможно, именно здесь следует искать ключ к разгадке самой великой из тайн… 

9

В свете, отраженном от огромного — в полнеба — каскаденианского диска, предметы внутри астрополя приобрели пурпурно-пепельный оттенок. На расчетной высоте космолет переместился на ночную сторону, пересек термосферу и вышел на полярную орбиту. Миарт отрегулировал гравитационную защиту, после чего выравнял скорость модуля со скоростью движения планеты и зафиксировал его, как предписывала инструкция, над северным полюсом. Поскольку такая орбита не являлась кеплеровской и астрополь одновременно испытывал притяжение как от Каскадены, так и от Даира, его вспомогательные двигатели продолжали оставаться в рабочем состоянии, создавая препятствующую смещениям компенсационную тягу.
До посадки оставалось шесть часов. Шлейсер переключил внимание на клавир управления и стал мысленно представлять, как бы он на месте миарта совершал маневрирование.
Вообще-то перед глазами стелланавта должен быть размещен разнообразнеший набор аппаратуры. Прежде всего это: приборы, сигнализирующие о физпараметрах за бортом; галактический срез размером в несколько сотен парсек; коронометр, ослабляющий исходящий от звезд свет; астрометр для измерения звездных параметров; релятивистский дисторсионный компенсатор, снижающий при больших скоростях аберрацию оптических систем; пиранометр; всевозможного вида биогеохимические анализаторы и многое другое, о чем известно разве что конструкторам космоносителей и управляющим ими пилотам.
На астрополе целевого назначения применялась упрощенная система визуальной подачи информации. Рядом с голограммой фрагмента галактического рукава размещался каскаденианский глобус с раскручивающимися от экватора к полюсам спиралями лаксодром. Центральное место на панели занимали приборы, сканирующие поверхность и приповерхностные горизонты; определители атмо-, гидро— и геоэлементных ореолов; экраны, отображающие функциональную деятельность навигационных, защитных, регулирующих и других задействованных в полете систем.
Пока Шлейсер дублировал в мыслях действия миарта и занимался виртуальным космотренингом, низко висящий над горизонтом и пассирующий кровавыми протуберанцами Даир, переместился из области океана на континент, вернее планета повернулась вокруг оси на четверть оборота и подставила под его лучи материковый бок. К пурпуру и пеплу небесной подсветки добавился золотисо-палевый отлив. Интерьер капсулы стал выглядеть веселей. Терминатор делил планету на две равные половины. Его конфигурация, вследствие перпендикулярности оси вращения Каскадены к плоскости эклиптики и отсутствия у нее лун, все время оставалась неизменной, что приводило к перемещению границы дня и ночи строго по меридиану, Если сейчас ночная сторона казалась равномерно темной, то на дневной наблюдалась смена переходов: от яркой освещенности экваториальных и средних широт до вечного полумрака заснеженной полярной области.
С орбиты отчетливо просматривались крупные планетарные структуры: морщинистый щит континента; провал океана в обрамлении трассирующих шельф архипелагов; зазубренные швы линеаментов, расчленяющих материковую кору и океаническое ложе на сложноупорядоченную мозаику.
Шлейсер не отрывал взгляда от все более проявляющегося планетного лика. Прямо перед ним в зыбкой полумгле растекалось амебообразное тело ледового чехла в обрамлении пляшущего многоцветья полярных сияний. Сбоку виднелся краешек горизонта. Движение планеты не ощущалось. Она казалась плоской. И только смена освещенности от краев к центру напоминала о том, что она все-таки шар. Скосил глаза на противоположный иллюминатор, но против ожидания не увидел резких световых контрастов, так как находящаяся в тени часть корпуса астрополя достаточно хорошо освещалась отраженными от поверхности лучами солнца. Гигантские скопления облаков на востоке отбрасывали тени и затушевывали детали. Водная поверхность в целом казалась темной с поблескивающими пятнами. Присмотревшись, можно было выделить зеленые, лиловые, темно-синие подводные “острова”; проследить причудливо извивающиеся полосы то ли течений, то ли лент гидромеланжа, то ли зон температурных аномалий.
Но вот наконец весь материк оказался на дневной стороне. Вспыхнул красным космонавигационный знак — один из маяков поликаскадной триангуляционной сети. Это бортовой лазер нащупал облако паров натрия, распыленных над Четвертой станцией на высоте двести километров и вызвал их флюоресценцию. Определив курс на ориентир, миарт снизил астрополь до верхней границы гомосферы, соответствующей здесь высоте чуть меньше ста километров, и повел его к месту намечаемой посадки.
Отсюда освещенная солнцем поверхность просматривалась во всех деталях. Шлейсер стал различать тона и оттенки. Планета уже не казалась смазанноцветным массивом, а выглядела как многокрасочная карта. Отчетливо различались берега пестроокрашенного континента, складки местности. Озера и реки носили голубоватый оттенок и были темнее суши. Самым темным, конечно, было небо, которое у края диска на границе с тропосферой, в изрядной мере прикрытой одеялом облачных структур, приобретало нежный зеленовато-синий цвет.
Не удержавшись, Шлейсер включил химанализатор и припал к окулярам. Через несколько минут атмохимический регистратор показал по атмосферным ореолам залежи металлических руд, распространенных на поверхности и на глубине до полукилометра. С такой высоты могли диагностироваться только очень крупные месторождения с очень высокими содержаниями компонентов, которые встречаются крайне редко.
То, что открылось Шлейсеру, вызвало у него изумление. Это была настоящая сокровищница, богатейший клад планетарного масштаба ценнейших элементов, поиски которых как раз являлись первейшей задачей не только лично его, но и всего космоцива. Нечто подобное встречалось только в системе Аксоли, где были обнаружены уникальнейшие выходы бериллиевых руд. Он сменил диапазон наблюдений. Повышенная яркость площадных и локальных инфракрасных источников свидетельствовала об анормальной субвулканической активности тектонических структур, выдавала места выхода из недр экструзивов, лав и горячих источников. Специальный детектор выделил купола в осадочных толщах и в зоне шельфа, скорей всего тоже экранирующих какие-то залежи.
Тем временем астрополь вошел в слой атмосферы с колеблющейся плотностью. Сильно затрясло, но ненадолго. Тормозной импульс обеспечил довольно сносные условия входа в тропосферу. Миарт определил местонахождение маяк-радара и повел астрополь по плавноснижающемуся лучу. До места посадки оставалось совсем немного. Шлейсер, уже окончательно смирившись с действительностью, так неожиданно принявшей форму уродливого гротеска, решил навести в своем временном пристанище порядок. Собственно, наводить-то было нечего. Ни мусора, ни лишних вещей. Одним движением он превратил кокон-ложе в некое подобие кресла и стал готовиться к встрече с необычными поселенцами, или как сказал бы Снарт: неоилотами-делинквентами .

10

Приземление, стыковка с шлюзовой камерой санотсека, внешняя и внутренняя стерилизация аппарата прошли на удивление быстро.
Станция, построенная на средства Косвалютфонда, мало чем отличалась от конструкций подобного рода, разбросанных по разным уголкам космоса. Фактически это был средней руки универсал-центр, возможности которого позволяли не только проводить всесторонние планетные исследования, но и осуществлять необходимый комплекс космонавигационных действий: принимать на орбиту и отправлять пассажирские лайнеры, грузовые аллофаны и леантофоры; следить за состоянием TR-каналов, метадромов, контаминаторов, флуктуаторов, стационаров, энергонариумов, включая и досветовые каботажные трассы.
По форме станция напоминала цветок с тремя симметричными одноэтажными — тридцать метров длиной каждый — лепестками-корпусами, с цилиндрической десятиметровой башней посередине и была рассчитана на полсотни человек персонала. К внешним торцам двух корпусов примыкали транспортные ангары, легко узнаваемые по веерам разбегающихся от пандусов дорог и характерным очертаниям возвышающихся над ними причальных аэромачт с ажурными фермами захвата. На некотором удалении от третьего корпуса, впритык к чашеобразному, направленному в небо зеркалу телескопа, располагался санпропускник, через который в свое время прошли многие из тех, кому достало посетить планету. Пространство между “лепестками” заполняли постройки, понять назначение которых на первый взгляд было трудно. План завершал периметр из силовых эмиттеров, ориентированных на острие венчающего башню шпиля, высота которого менялись в зависимости от необходимости придавать защитному куполу ту или иную конфигурацию. Наметанным глазом Шлейсер еще до посадки определил, что защита отключена… отключена давно… много лет назад. «Интересно, сохранились ли подземные коммуникации» — подумалось ему, когда в иллюминаторе отразились и другие следы запустения: теряющиеся в каменных россыпях дороги, подмытый в устье реки берег с обрушившимся пролетом моста, остатки ложементов , брошенная техника: экскаваторы, бульдозеры, роверы. В былые времена он не раз бывал на таких станциях: герметизированных поселениях изыскателей. Подобные сооружения напоминали айсберг, большая часть которого расположена ниже уровня поверхности. Подземные этажи отличались абсолютной надежностью, выдерживали ядерные взрывы и сейсмические толчки в двенадцать баллов, были защищены от всех известных видов излучения и отравляющих веществ, имели практически неиссякаемую систему энергоснабжения в условиях полной изоляции, а в случае биологического заражения обеспечивали четыре уровня стерилизации. И вот, две такие затерявшиеся в песках Эстерии станции, несмотря на абсолютное совершенство защиты и практически полную неуязвимость от каких бы то ни было видов воздействия, оказались не в состоянии уберечь людей от замаскировавшейся под обыденность погибели…
Бесшумно развернулась входная диафрагма. Шлейсер вышел из пропитанного дезинфицирующими парами бокса, оглянулся… и застыл, пораженный невиданным зрелищем. Растительность… Занятый своими мыслями и наблюдая в последние минуты полета за планетой через линзы искажающих естественные цвета анализаторов, он совсем забыл о еще одной особенности Каскадены. Вместо привычного зеленого окраса — всеразличные оттенки фиолетового. Любой пробы и на любой вкус. От вида лиловых побежалостей ударило по нервам. Снова нахлынули терзающие душу воспоминания о последних мгновениях перед гибелью “Ясона”… Снарт… Аина… Грита… Подавив накативший пароксизм, он приказал себе не отвлекаться и отступил несколько шагов в сторону.
Первым делом почувствовалось различие между земным и каскаденианским воздухом. Плотные, несмотря на разреженность атмосферы испарения влажного, не тронутого техноценозом леса, растворенные в таких же невидимых, истекающих из недр геогенных флюидах. Чудная и необычная смесь запахов, которые хоть и непохоже, но все же ассоциировались с листвой, древесной корой, нагретым камнем — смесь, рожденная иными молекулярными связями, другой витакинетикой,  отличной от известного сверхсамодостаточностью. И как бы в награду за перенесенные мытарства — обступившая со всех сторон невысокая живая стена, ослепительное солнце, изумрудное небо с перьями розоватых облаков, легкий ветерок, сдувающий с кожи остатки хрупкой, почти неосязаемой, быстро распадающейся под действием живого ультрафиолета плаценты.
Его никто не встречал. По крайней мере, так ему казалось. Качаясь от слабости, он ступил на посыпанную щебнем дорожку, ведущую к площадке перед торцом ближнего корпуса, за полупрозрачной стеной которого скрывалась неизвестность.
Пятьдесят шагов по открытой местности дались с величайшим трудом. Обостренные чувства зашкаливали. Ощущение особой, еще не испытанной новизны на какое-то время притупило рефлексы, заставило забыть о существовании скрытой и неведомо в чем заключающейся опасности. Глаза жадно выхватывали из разлива беспримерных по цветовому сочетанию красок отдельные фрагменты: зазубрины громоздившихся на горизонте скал, прикрытых сверху белыми и голубыми ледниками; курящиеся, отливающие перламутром вершины вулканов со следами недавних извержений; спадающие складками вниз предгорья, окрашенные в нежные пастельные тона — розовый, лимонный, смарагдовый под стать небу; массив низкорослых — не выше двух метров — деревьев по виду напоминающих псевдокоренные папоротники и хвощи с прогалинами, заросшими стрельчатым метатравьем; и… бирюзовое море — пожалуй единственное, что напоминало Землю.
Отвыкшие от живого звука уши пытались выделить из шелеста листвы птичий гомон, но не улавливали его. Руки касались колыхающихся под ветром стеблей, скользили по жестким упругоподатливым волокнам, а пальцы непроизвольно оглаживали пучки сочных, цвета аметиста стигмарий.
Открылся проход. Изнутри пахну, ло жильем и прохладой. Шлейсер вошел и остановился, привыкая после яркого солнца к сумраку просторного помещения, вдоль стен которого теснились блоки измерительной аппаратуры, соединенные с коммуникаторами бездействующих в настоящий момент AR-трансмиттеров и телекванторов. По верху стен в несколько ярусов тянулись гирлянды волнопроводных коллекторов из серого металлопласта.
Так прошло около минуты. Загустевшая тишина как воск набивалась в уши, прерываясь лишь отзывающимися в висках толчками собственного сердца.
— Есть здесь кто-нибудь? — Голос Шлейсера прозвучал сдавленно и глухо.
— Подойди, — последовал после паузы ответ, сухой и отрывистый как выстрел.
Он повернул голову влево, откуда раздался голос и, приглядевшись, увидел четыре пары впившихся в него глаз. Люди в такой же, как и у него одежде сидели в составленных в ряд креслах напротив затемненного окна, из которого во всех деталях просматривался участок только что проделанного им пути.
Шлейсер приблизился на несколько шагов и тоже уставился на четверку «аборигенов», поочередно обводя их настороженным взглядом.
Последовала еще одна долгая пауза. Когда дальше молчать стало невозможно, тот же голос произнес:
— Стало быть, оценен по заслугам?! И надо думать, наворотил немало. — С этими словами из ближнего кресла поднялся плотно сбитый мужчина возрастом под пятьдесят с густо заросшим лицом и черной гривой. Он подошел вплотную и, продолжая глядеть исподлобья, продолжил: — Забудь, кем ты был. Нас это не интересует. Запомни — здесь ты ноль, никто, кусок дерьма, и только. Выживешь или сдохнешь — никому нет до этого дела. Здесь свои порядки, свои законы. И никто не вправе их менять.
Шлейсер, обескураженный таким приемом, не знал, что отвечать. Надо же! Такое сказать! И без того понятно — не станет он здесь ничего менять. Пусть живут, как знают. Первые слова! Такими ли они представлялись?.. И как вообще должна была произойти встреча?.. Об этом, честно говоря, он раньше не думал.
— Я не собираюсь ничего менять, — отчужденно проговорил он первое, что пришло на ум. — Но и меня принимайте таким, какой есть. Другого не будет.
Какое-то время поселенцы молча изучали гостя. Потом бородач, откинув длинную прядь с выпуклого, прорезанного морщинами лба, протянул руку и сказал:
— Нам известно о тебе все, флаг-кампиор. Меня зовут Тибор Ленард. У нас не принято миндальничать. Поэтому для всех, я — Тиб. Отныне ты — Нат.
После этих слов остальные колонисты задвигались, заговорили, после чего встали и поочередно представились:
— Рон.
— Арни.
— Фил.
И хотя холодок неприятия еще отражался в глазах и поведении присутствующих, Шлейсер почувствовал, как спадает внутреннее напряжение, рассеивается в голове туман, ровнее бьется сердце, а в душе вязкой патокой разливается смирение. Все! Судьба определена окончательно и бесповоротно. Не надо никуда спешить, отдавать приказы, исполнять распоряжения. Никакой ответственности. Ничто не изменится ни от его бездействия, ни от его трудов. Мир сузился до границ собственного “я”, а это означало полную свободу, как в мыслях, пусть даже самых несуразных, так и в поведении.
Тиб отключил светофильтры и в помещение хлынул солнечный свет, напомнив, что жизнь продолжается.
— Фил, — обратился он к человеку средних лет с лысиной от лба до затылка, хитрыми глазами и лисьим лицом. — Ознакомь Ната с нашим хозяйством и помоги ему устроиться.
— Без проблем, — отозвался тот и повел Шлейсера по длинному, выстеленному эластиком коридору вглубь строения.
Из встроенных в потолок бестеневых светопроводов струился мягкий приглушенный свет. От располагавшихся по бокам загерметизированных овалов дверей с врезами лазерных запоров веяло отчужденностью и неприкасаемостью.
— Здесь размещены обеспечители задействованной части мозга ультиматора для информобмена с Метрополией, — стал пояснять по ходу Фил. — Доступ к ним заблокирован. Этот корпус, как и остальные, разделен на пять секций, каждая из которых в случае опасности обособляется от остальных. Это я так говорю, на всякий случай. Пока удовольствия полюбоваться этим зрелищем у нас не было. Второй этаж, центральная башня-ствол и два остальных корпуса тоже запечатаны. Там основная часть оборудования, главный процессор, энергораспределительная система, информационные и программные терминалы. Подземная часть с резервным обеспечением в полной исправности, но и туда к нас доступа нет. Вроде бы где-то должен быть запасной вход. Но где — мы не знаем, потому как раньше с такими станциями дела не имели.
Они подошли к месту, где торец корпуса сочленялся со стволовым цоколем. От конца коридора в обе стороны отходили закругляющиеся, повторяющие форму башни ответвления.
— Справа жилой отсек, слева все остальное, продолжил Фил. — Места предостаточно. Столовая. Кухня. Утилизатор. Склады. И все такое прочее. У нас нет палочной дисциплины. Кто хочет, кормится в компании. Нет желания — заказывай еду в бокс или куда захочешь. Дзетл обслуживает всех. Только его надо заранее предупредить.
Он свернул налево и толкнул плечом вторую по счету дверь. На вопросительный взгляд Шлейсера ответил:
— От автоматики отказались. Раздражает… Это кухня.
Шлейсер вошел следом и оторопел. У массивного заставленного посудой стола, спиной к ним, колдовал человек высокого роста с фигурой атлета и черными гладко зачесанными назад волосами. Он был одет в такую же, как и колонианты одежду и не обратил на вошедших ни малейшего внимания.
Фил, заметив изумление Шлейсера, рассмеялся:
— Ну и видок у тебя.
— Кто это? — прошептал Шлейсер онемевшими губами. — Вас же должно быть четверо… живых… А это пятый. Откуда он?..
— Успокойся, — Фил был безмерно доволен произведенным эффектом. — Никто из мертвых не воскрес. И никто не прилетел без спроса. Это Дзетл. Парабиандр. Один из тех, кто был раньше.
— Ну, дела, — Шлейсер выдавил улыбку. И давно он с вами?
— С самого начала. Сперва их было пятеро. Остался один. Так распорядился ультиматор.
— Почему?
— Долгая история. Как-нибудь расскажу.
Фил подошел к парабиандру и что-то сказал ему. Тот обернулся, внимательно осмотрел Шлейсера, легким кивком поприветствовал его и вновь вернулся к прерванному занятию. В его облике было что-то от витринного манекена, а может это только казалось. Высокий лоб, правильные черты, карие глаза, тонкие нитки бровей. На вид возраст около сорока или чуть больше. Взгляд спокойный. Приветливый.
— Пойдем, — заторопил кампира Фил. — Покажу твою комнату.
Они вышли и направились вдоль цоколя центральной башни в обратную сторону.
— Мы с тобой соседи, — продолжил пояснения Фил. — Мой бокс четвертый. Твой пятый.
Как только они пересекли конец коридора, по которому до этого шли, Фил указал на первую дверь справа:
— Это Тиб. Дальше Арни и Рон. Левая сторона относится к башне. Там закрыто. И там никто из нас не был.
Возле пятой двери он остановился: — Здесь жил Янз. Потом Схорц. Эта комната последняя. Дальше хода нет.
В полутора метрах за дверью проход перекрывала глухая перегородка, обшитая таким же серого цвета эластиком. Ни в жилых помещениях, ни на кухне внешних запоров не было. Но, как успел заметить Шлейсер, отовсюду из потолка и стен выглядывали глазки стереокамер.
— Устраивайся, — Фил обнажил в улыбке желтые зубы, какие бывают у заядлых курильщиков. — А мы пока осмотрим твою “летягу” и подготовим к отправке тело Схорца. Дзетл готовит праздничный обед. Встретимся через пару часов в столовой.
Пока они разговаривали, у Шлейсера была возможность получше разглядеть своего чичероне.  Складки на коже и заметно выступающий живот свидетельствовали о весьма отдаленном его отношении к спорту, а красные прожилки и крапинки на лице предполагали склонность к чревоугодию, если не сказать больше.
«Как они тут живут? И чем занимаются?» — подумал он, пока еще смутно представляя бытовой уклад тех, кого судьба-злодейка определила в галактические анахореты . «— И потом, за что их сюда сослали?».
Понимая, что со временем эти вопросы решатся сами собой, он не стал торопить события и, обменявшись с Филом еще несколькими ничего не значащими фразами, переступил порог своего нового жилища.
Первое, что бросилось в глаза: если в комнате и был порядок, то создан он был не космиадором. В деталях пусть даже простенького интерьера отсутствовала свойственная специфике автономных долгостранствий рациональность. У настоящего звездолетчика все и всегда должно быть под рукой, будь то контрольная аппаратура, справочный терминал или предметы быта. Даже смена обстановки не в состоянии изменить укоренившиеся на уровне подсознания правила. С годами к такому распорядку настолько привыкаешь, что по-другому уже не получается. А что здесь? Пластины, прикрывающие отсеки для вещей. Потолок, стены, пол, с встроенными дезинтеграторами пыли. Набор светодиодов, но не ярко белых, ударяющих в синь, а кремовых, свет которых гораздо больше похож на настоящий дневной свет. Окно. Минимум мебели: кровать, настенное зеркало, стол, два кресла. И все.
Он подошел к зеркалу и уже более внимательно изучил себя. Боль еще продолжала клокотать в нервах, а сенсорные окончания не совсем адекватно реагировали на воздействие среды. Вялые мышцы, голый череп, глаза в пол-лица. Грудь вогнута. Спина выпуклая. Хиляк. Антипод Фила. Даже хуже. Сквозь обесцвеченную радужку глаз просвечивают капилляры. Под тонкой полупрозрачной кожей видно биение крови. Да, как бы он сейчас смотрелся в глазах тех космофилов, которые готовы были молиться на таких, каким до недавней поры считался и он. Пожалуй, впервые так тяжело переносился информационный стресс. А все почему?.. Лишился жизненной основы. Завяз в паутине ассоциаций. Нет, хватит… Надо выкинуть дурь из головы. Взять себя в руки. Найти занятие… Зная свою натуру, он прекрасно отдавал себе отчет: такому субъекту как он сидеть без дела — хуже смерти.
Не раздеваясь, прилег на не разобранную постель, смежил веки и стал прикидывать, с чего начнет. Первым делом надо наладить связь с информационным терминалом, составить геологический катехизис, изучить космическое окружение и как следует проштудировать компендиум.
Постепенно мысли обрели стройность, сознание прояснилось. Он даже задремал, умиротворенный тишиной. Нет, не той, что сливается с мерным дыханием космоса, а другой — живительной тишиной, напоенной теплом, ласковым светом и растительными ароматами. В конце концов, много ли человеку надо, если жизнь испражнила его, выключила из активной фазы, лишила возможности общения с близкими или хотя бы себе подобными по духу? Совсем ничего! Главное, не перебрать лишку и не удариться в отчаяние. Кто знает, о чем думали в последние минуты Янз, Схорц? И не была ли их смерть актом продуманного действия?..
Из забытья его вывел звук стартующей ракеты. Он распахнул окно и увидел над санпропускником уходящий в небо след. Астрополь стремительно набирал скорость, стремясь вверх и постепенно отклоняясь от вертикали. Усмехнулся. Да, это не слайдер. Сам он так не летал. Ни тяготение, ни направление движения или вращения гравитирующих масс не имели при используемой аллонавтами технике абсолютно никакого значения.
Из коридора послышались шаги. На пороге вырос Фил.
— Осваиваешься? — хохотнул он, с явным удовольствием разглядывая вновь прибывшего. — Сам понимаешь, сегодня особый день. Мы тут в изоляции немного закисли. И все-таки, дай бог, чтобы впредь такое не повторилось.
Слова Фила прозвучали вполне естественно, но Шлейсер почему-то уловил в них скрытый намек. Под сердцем ворохнулась ледяная змейка. А что, если его предшественникам и правда помогли с отправкой на тот свет? И его в ближайшем будущем ожидает та же участь?..
«Прекрати! — мысленно осадил он себя. — Так можно черт знает до чего додуматься. Принимай данность как есть. И точка.».
Поправив сбившуюся постель, он спросил
— Здесь что-нибудь меняли после смерти Схорца?
— Кроме белья, ничего, — продолжая излучать радушие, ответил Фил. — У нас не принято без приглашения навязываться в гости, что бы ни произошло. Тем более к покойникам. Схорц был довольно странным типом. Можно сказать, не от мира сего. Он общался только с Тибом и вел аскетический образ жизни. Может, это было следствием его профессии? Не знаю. Одно известно: кибернетиком он был от бога. Я нептунолог, поэтому мало чего смыслю в исинтологии. Но Схорц!.. Этот малый мог творить чудеса. Недаром его сюда сослали.
— А что он натворил? — спросил Шлейсер и тут же смутился от, как ему показалось, некорректного вопроса. Он почему-то думал, что илотам неприятно обсуждать то, что связано с преступностью, поэтому еще на орбите решил не затрагивать прежде времени скользких тем.
— О-о, — многозначительно протянул Фил. — Наш друг сумел взломать код Трансконтинентального банка и неплохо при этом поживился. Он мало о себе говорил. Известно лишь то, что он участвовал в разработке мультивариационных квант-компьютерных систем, способных моделировать любые мыслимые процессы, в том числе и развитие эволюционирующей вселенной. Не повезло парню. Его схватили, когда он пытался улизнуть к сепаратистам на Марцесту. Часть денег нашли. Остальное, а это по оценке знающих людей почти полмиллиарда галаксов, как в воду кануло. Я думаю так: если бы он загнулся не здесь, никто бы не усомнился, что это дело рук спецслужб или мафии.
— Да, — почесал затылок Шлейсер. — Веселенькая история. И надо думать, не последняя из того, что мне предстоит услышать.
Фил в очередной раз осклабился:
— Думаю, у тебя тоже найдется, о чем рассказать.
— Да уж, пожалуй, — через силу улыбнулся Шлейсер. — За этим дело не станет. Были бы слушатели.
— Не переживай, — Фил театрально развел руки. — Аншлаг обеспечен. Причем с самым, что ни на есть искренним выражением зрительских симпатий.
— Спасибо, — в тон ему ответил Шлейсер, хотя не имел ни малейшего желания предаваться веселью и вести пустую болтовню. Впрочем, чувство голода уже давало о себе знать. Да и знакомство, хочешь-не хочешь, надо продолжать. — Веди, — вздохнул он, уже в полной мере отдавая себе отчет в том, что выбора нет. — Показывай, на что способен ваш умелец Дзетл.
С этими словами он еще раз окинул оценивающим взглядом доставшийся в наследство угол, прикрыл окно и вслед за океанологом ступил в зев пустого, скрадывающего звук шагов коридора…

11

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
… Долгое время считалось, что живая природа отличается от неживой наличием энтелехии — некоей жизненной силы. Но поскольку это НЕЧТО не поддается научной трактовке, от понятия энтелехии отказались. 
Так что же лежит в основе различий между живой и неживой природой. До открытия некритов Каскадены наука давала однозначный ответ: оптическая активность. То есть, чисто физическая способность молекул живых систем вращать плоскость поляризованного света влево или вправо, обусловленная их диссимметрическим строением. При этом, в биологии диссимметрия выражает высшую степень упорядоченности, динамичности, структурной организации живого вещества, которое отсутствует в мире косной материи. Все важные вещества, входящие в состав клеток биологических систем, имеют определенный знак диссимметриии, иначе говоря киральность. Так, аминокислоты, входящие в состав белков земных существ, имеют левую конфигурацию. Правые формы встречаются реже, исходя из чего следует, что органический мир Земли имеет явно выраженную левую “специализацию”. (На Каскадене получили развитие иные типы диссимметрии, но об этом — в других разделах). Вне живых организмов левые и правые молекулы в органических соединениях находятся примерно в равных количествах, как бы уравновешивают друг друга, образуя так называемые рацематы. Синтезированная в лаборатории аминокислота или белок состоит из равного количества левых и правых форм, то есть является симметричной, нежизнеспособной. Чтобы разделить их на антиподы, надо совершить работу, а значит затратить энергию. Оптически активное вещество вне организма становится нейтральным. Чтобы предотвратить его нейтрализацию и далее поддерживать на постоянном уровне молекулярную киральность, требуется постоянная затрата энергии, уменьшение энтропии системы, что и является непременным условием жизни. 
Таким образом, идея диссимметрии выводит изучение процессов, отделяющих живую материю от неживой на молекулярный уровень. И определяет эту диссимметрию оптически активная молекула, главным компонентом которой являются атомы углерода. 
Вместе с тем многие кристаллические среды тоже диссимметричны, но не являются живым веществом. Значит, молекулярная диссимметрия — это еще не жизнь и даже не преджизнь. Клеточная диссимметрия живого вещества определяется и поддерживается другими причинами. (Об этом — тоже в других разделах). Здесь мы ограничимся постулатом, что возникновение этой диссиммеирии неизбежно, так как она является следствием внешнего физического фактора космического порядка. 
До открытия Каскадены считалось, что пространство в доступных астрономии пределах изотропно и симметрично во всех направлениях. Всюду встречается одинаковое количество звездной материи, галактик, межзвездной пустоты. Ничто не выделяет каких-то особых центров или направлений. У инфинитума нет ни “низа”, ни “верха”… правого или левого. Он, в целом, симметричен по отношению к вращению, даже невзирая на то, что в составляющих его элементах повсеместно проявляются торсионные эффекты. Нельзя обнаружить и его поворота вокруг ЧЕГО-ТО. 
Каскаденианская жизнь, во многом отличающаяся от земной, выбрала иную диссимметрию живого вещества. И это позволяет если не доказать, то по крайней мере допустить существование у космоса некой скрытой анизотропии. И если бы ее не было, ни земная, ни каскаденианская жизнь никогда бы не зародились, и все процессы самоорганизации вещества затормозились бы еще на предбиологической стадии. 
Итак, с одной стороны вселенная изотропна и симметрична. С другой же, она содержит в себе признаки завуалированной анизотропии, благодаря чему в ней возможна организация углеродсодержащих комплексов в живые структуры. Налицо явное противоречие. И объяснить его можно только допуская, что либо в космосе, либо на уровне флуктуаций физвакуума и зарождения элементарных частиц, либо еще где, существуют и действуют некие движущие силы, генезис которых в настоящее время остается неясным. Сомнений же не вызывает то, что природа их невероятно сложна, И образование некроценоза, включая губительное воздействие “S-фактора” на представителей земного мира и биос Нордленда не могли обойтись без их участия. 

12

Столовая, одновременно являющаяся гостиной и комнатой отдыха, представляла собой переоборудованное хозпомещение с трансформирующимися под земные пейзажи стенами. Удобная мебель, видео-информатека, приличный набор консервированного искусства, включая живопись и музыку — все это могло составить конкуренцию даже VIP-салонам круизных лайнеров. Посередине комнаты стоял средних размеров стол. На нем пять столовых кувертов в окружении тарелок, ваз, сосудов, блюд с всеразличными напитками и снедью.
Во главе стола восседал Тиб, как бы обвивающий предтрапезный интерьер своей патриархальной бородой. То, что он здесь за главного, понятно было с первого взгляда. Справа от него располагался Арни, слева Рон. Фил занял место рядом с Арни. Шлейсер понял: отныне его застольным соседом будет Рон.
Когда все устроились, Фил торжественно провозгласил:
— Сегодня, в честь особого случая, Дзетл приготовил блюдо по моему заказу, а Тиб перевел ультиматора в режим “хаф-лайн”.
— Неужели такое возможно? — удивился Шлейсер. Исинт планетарного уровня — это не какой-нибудь миарт и даже не артинатор. Насколько ему было известно, действие Системы Полиандрического Надконтроля нельзя было даже замедлить, не говоря уже о том, чтобы отключить ее, пусть даже частично.
— Поживешь здесь, не такому научишься, — хмыкнул Фил и снял крышку с внушительных размеров чаши, возвышавшейся среди приправ, соусов и салатов.
В нос Шлейсеру, даже несмотря на остаточную дизосмию, ударил восхитительный аромат тушеного со специями мяса. Он недоверчиво покосился на аппетитные куски и непроизвольно сглотнул слюну.
Тиб перехватил его взгляд и рассмеялся:
— Не бойся. По составу аминокислот местные белки отличаются от наших, но кудесник Схорц так перезагрузил Дзетла, что тот научился превращать их в довольно сносную еду.
Он с заговорщицким видом дал знак парабиандру, который, находясь за спинами колониантов, как заправский официант реагировал на первое же распоряжение, и тот наполнил пластиковые стаканы пенящейся молочного цвета жидкостью.
— Что это? — Шлейсер подозрительно уставился на шипящую массу из лопающихся пузырьков.
— Вино из сока плаунов, — поспешил объяснить Фил. Божественный напиток. И в этом тоже заслуга Схорца. Как говорится, земля ему пухом.
— Вообще-то ультиматор не поощряет пьянства, — вступил в разговор Арни — низкорослый блондин продуктивного возраста с выцветшими, холодными, лишенными выражения глазами, седыми висками и волосами, перевязанными на затылке в пучок — но Тибу иногда удается каким-то образом с ним договориться.
Биолог хитро сощурился и, оставив без комментариев слова Арни, взялся за стакан. Остальные, в том числе и Шлейсер, последовали за ним.
Напиток был прохладен, приятен на вкус и отдаленно напоминал вкус плодов манго. Сочное, приправленное острым соусом мясо, таяло во рту и, несмотря на еще дающую о себе знать агевзию и довольно специфический привкус, вызывало в памяти почти забытые чувства. Посуду наполнили еще раз, Притупилась боль. На душе стало тепло и уютно.
Шлейсер вкратце рассказал свою историю, стараясь не касаться того, о чем запретил себе думать. Его не прерывали, давали возможность выговориться. В конце засыпали вопросами о жизни в Метрополии и о состоянии дел в колониях. Он отвечал не меньше часа и порядком устал.
Наконец, насытившись пищей и общением с новичком, делинквенты переключились на свои темы.
Предоставленный себе, Шлейсер жевал твердые и как ему казалось совершенно безвкусные, несмотря на протеиновую коррекцию плоды, и размышлял. Странное дело — ему начинало здесь нравиться. По правде говоря, он ожидал увидеть если и не духовных мертвецов или одичавших, полуобезумевших бродяг, обросших и грязных, подобных тем, кто когда-то с каменными топорами гонялись за мамонтами, то, по крайней мере, страдальцев с расстроенной психикой, склонных к депрессии или наоборот агрессивных, готовых в любой момент сцепиться в смертельной схватке мордоворотов. Но то, что открылось глазам, совершенно не соответствовало первоначальным предположениям. Подогретые вином колонианты вели себя совсем как компания истосковавшихся по радостям жизни матросов, высадившихся после долгого рейса в развеселом, одно лишь что без девочек, припортовом кабачке.
«Оказывается, несмотря ни на что, здесь тоже можно жить», — эта немудреная мысль приободрила его и приятно удивила.
Вглядываясь в лица сотрапезников, он невольно сравнивал их с теми космиянами, с которыми приходилось встречаться раньше. В не столь отдаленные, но ставшие уже историей времена, по цвету и оттенкам кожи он безошибочно определял обитателей тех или иных мест. Например, жители Венеры отличались бледным, с землистым налетом эпидермисом, что являлось следствием недостаточной инсоляции. Марсиане и те, кто проживал в безатмосферной среде, узнавались по следам жесткого ультрафиолета. У профессиональных инфорнавтов, кроме абсолютно седых волос — результат частых трансформаций — кожа была тонкая, часто с недостатком кератина. Обитатели радиационных поясов, вследствие особой эритемы кожного покрова демонстрировали загар с уклоном в оранж. У каскаденианцев же лица были обветренные, задубелые. Тела у всех загорелые, но не до черноты.
Воспользовавшись случаем, Шлейсер более внимательно оглядел своего соседа. Рон, пожалуй, был единственный, кто больше слушал, чем говорил. На вид — ровесник Арни и Фила. Рост выше среднего. Волосы черные, стрижка короткая, на пробор. На удлиненном с впалыми щеками и резкими чертами лице пробивались едва заметные признаки так называемого экзофтальма, или другими словами пучеглазия. Карие глаза смотрят внимательно, изучающе. Если Тиб биолог, Арни осколок звездной пехоты, а Фил собиратель медуз, то Рон, конечно же, врач. Да и вид у него подходящий. Именно так по мнению Шлейсера и должен выглядеть инженер человеческих тел и раздатчик пилюль.
Тем временем банкет в честь прибывшего по “этапу” пенитецианта набирал силу. Наполнив желудки, колонианты окончательно расслабились. Прервав оживленную дискуссию, все четверо набили вырезанные из дерева цвета сургуча какой-то черной травой и дружно задымили. Особенно усердствовал Фил. Да и прибор курительный у него был вдвое больше чем у остальных. Помещение окуталось клубами сизого с пряным привкусом дыма. Шлейсер с непривычки закашлялся. Вообще-то он избегал всякого рода возбудителей и нейролептиков, довольствуясь разве что предписанными для восстановления препаратами: тилерафосом и энерготропином.
Фил заметил его реакцию и через стол потянулся с блюдом:
— Ничего, привыкнешь. Взгляни-ка лучше сюда, — он свалил на тарелку Шлейсера большой разварной кусок. — Это не просто мясо. Это особый деликатес: нерабочая мышца. Арни полдня шастал по лесу, пока нашел такого аппетитного стегоцефала. Ешь. Клянусь Даиром, такого лакомства ты вряд ли где отведаешь!
— Шлейсер поблагодарил и, несмотря на то, что был уже сыт, взялся, да еще и под глоток пенного напитка, за разделку экзотического, истекающего соком яства.
Тем Временем Тиб продолжил спич, к началу которого занятый своими мыслями Шлейсер не прислушивался:
— …Тогда кто же мы есть? Жалкие дериваты вселенского эндогенеза? Разжиженная продуктами желудочной отработки плоть, облепившая известковую арматуру? Облысевшие, соскочившие с деревьев обезьяны?.. Так я отвечаю. Все то, что принято называть цивилизацией, есть не что иное, как стадо тупорылых космоэксцентриков, возомнивших себя повелителями природы, но оказавшихся неспособными истолковать первое же проявление внеземной жизни. Да, на словах у них все получается. Но я не верю ни единому слову этих проходимцев от науки. Какое мне дело, скажем, до полуидиотской зауми прощелыги Маккрея, пытавшегося в своих заповедях привлечь нас к поискам логики там, где по земным меркам ее нет и быть не может?! Когда я смотрю на его портрет, что я вижу? Прежде всего, законченного авантюриста, высосавшего из пальца теорию, единственно лишь ради собственного возвеличивания.
Шлейсер не мог скрыть удивления от такой непочтительности к ни в чем не повинным, как он полагал, проводникам знаний. Прочитав в его взгляде вопрос, Рон ухмыльнулся:
— Не обращай внимания. Он всегда так. Как выпьет, сразу заводится. И тема всякий раз одна: мир под завязку набит кретинами, и только кретинами. Хотя, по правде говоря, мы считаем так же. Запомни, здесь не принято хвалить. Так легче. Критикуем и проклинаем все, что только можно. Специфика обстановки. И с этим ничего нельзя поделать. Готов побиться под заклад: если бы здесь оказался сам энгинатор, через пару недель он стал бы проклинать и парламент, и правительство, и даже саму идею власти.
У Тиба был солидный, респектабельный вид. Крупный нос, выпуклый лоб, проницательные глаза. В его доверительном бархатистом голосе порой проскакивали повелительные нотки, а острый взгляд и четко формулируемая речь выдавали недюжинный ум. В довершение ко всему налитое силой тело и упругие мышцы свидетельствовали об отменном здоровье, а уверенное поведение в сочетании с умением привлекать к себе внимание, говорили о способности управлять другими, что только подтверждало предположение Шлейсера о его лидерстве среди колониантов. В отличие от остальных, биолог уже был одет в белый костюм из неведомо каким образом оказавшегося здесь сатинола. Не иначе, как еще один трюк покойного Схорца.
Между тем низвергатель авторитетов, конкретно ни к кому не обращаясь, продолжал:
— На Эстерии существует враждебно настроенная к органике Нордленда жизнь… или если хотите, псевдожизнь… — Он откашлял табачную горечь, после чего заговорил снова. — Возникает закономерный вопрос. А так ли это на самом деле? Если бы эта псевдожизнь была нашим врагом, она давно бы уничтожила и нас, и биоту Нордленда, а не довольствовалась существующим равновесием, которое я бы назвал гетероформальной самодостаточностью.
— Не думаю, что у нас есть основания прогнозировать те или иные действия совершенно незнакомой формы жизни, а значит и угадывать ее намерения, — перебил биолога Фил. Судя по всему, оба в очередной раз схватились в давнем схоластическом споре из числа тех, в которых не бывает ни победителей, ни побежденных.
— Я имею все основания утверждать, что заразившихся людей можно было спасти, если бы долбочесы-инфекциологи не ударились в панику, а занялись поисками в некритовой плазме антител, способных противостоять ее воздействию.
— Создать вакцину для местной живности — невелика заслуга, — скривился уже изрядно захмелевший океанолог. — Нас некриты не трогают. Значит, и защищаться от них не надо. Другое дело, “s-фактор”. Его надо хоть как-то обозначить. А ты со своей методикой предлагаешь лечить от гриппа больного лучевой болезнью. Или выводить чесоточных зудней у пациента с пораженной циррозом печенью.
— Не мели чепуху. Ты прекрасно знаешь, что я хотел сказать. Раз некриты выдерживают присутствие этой заразы, значит есть в них нечто такое, что тому способствует.
— Есть ли, нет ли. Какая разница. Понять некритов так же трудно, как и им разобраться в нашей сущности. Если, конечно, они на это способны. Тут важней другое. Какая-то паскуда, пусть и неодушевленная, изрядно нагадила нашим яйцеголовым, почему мы здесь и паримся.
— А все из-за этих недоносков из ТИВЖа, — поддержал на этот раз оппонента Тиб. — У них есть все: средства, возможности, кадры. Но они все равно ничего не могут. Они привыкли видеть себя “нолями” в той системе отношений, которая их к этому приучила. Их таланты, даже если они и есть, задавлены осознанием собственного ничтожества. Это надо же! Они долго спорили, что же в конце концов называть экзобиологией. Космическая — само собой. Органическая — ясное дело. А вот живая или неживая?.. Вот и доспорились. Ударились в космотеризм. Устроили пердеж на всю галактику. А как столкнулись с непонятностью, и вовсе обос…сь. В чем их ошибка? Они пытаются подогнать “s-фактор” под методологию, под известные теории. А нужен радикальный подход. Без всяких благоглупостей. Взгляните на себя со стороны. Ирония судьбы. Какая великая миссия нам ниспослана! Хотя по большому счету кто мы есть? И что нас ожидает? Ответ простой. Мы были, есть и останемся изгоями, невозвращенцами, деклассированными отбросами и подопытными крысами. Я всегда говорил — для тех, кто нас сюда загнал, решить проблему Каскадены “методом тыка” во сто крат важней, чем думать о каких-то делинквентах. Они не оставят надежд завоевать эту планету и готовы заплатить любую цену.
— Это надо же, — ввязался в разговор раскрасневшийся от обильного застолья Арни. — Среди чертовой уймы планет нашлась всего одна, где, казалось бы, все есть. Живи и пользуйся. Но нет! И тут сутяга дьявол клин забил. Уродливая рожа — считай половину владений в свою пользу отсудил.
— Это не бесовских лап дело, — заметил флегматично наблюдавший за диспутом Рон. — Это сама планета контролирует сложившееся здесь равновесие. Она следит за нами. Изучает. Как только здесь высадились люди, она сообразила, что ей грозит захват и стала защищаться. “S-фактор” — это ее оружие. Потом, когда люди ушли, планета согласилась терпеть нас. Но только здесь — по сути в резервации. Видите, все сходится.
— Не болтай ерунды, — недовольно фырнул Арни. — Планета сама по себе не может сделать ничего. Это всего лишь камни, вода, воздух. Не впадай в мистику.
— В моих словах нет никакой мистики. Когда я говорю планета , я имею в виду не камни или воду, а некоторую всеобъемлющую силу, которая в виде особой квазистенции главенствует в масштабе планетарного эндоценоза.
При этих словах Шлейсер встрепенулся. Рон, даже не подозревая, передал мысли Снарта, которые тот высказывал в экспедиции на Геонис, и не только.
— Вообще-то все это больше смахивает на сказку, — Фил вслед за биологом расстегнул на своем КЗУ застежки, оголив волосатую грудь, и рукавом вытер со лба пот. — Действительно, какая-то неподдающаяся толкованию сила держит нас за дураков. И мне это очень не нравится. Ни одна из существующих версий не приблизила нас к истине. Ни один пособник безмерно расплодившихся псевдодоктрин не в состоянии объяснить, что же здесь на самом деле происходит. Каково? О чем только думает наш достопочтенный ультиматор, собирая и сортируя идиотские публикации и диссертационный хлам, достоинство которого не больше, чем ценность канализационного осадка?
Тирада океанолога заинтересовала Шлейсера.
— А сколько всего гипотез содержится в памяти ультиматора? — спросил он, даже приближенно не представляя, каким будет ответ.
— Двести восемнадцать, без запинки ответил Фил.
Шлейсер не смог скрыть удивления:
— И по какому же принципу он их распределяет?
— По степени роста антиидиотизма.
— Это как?
— А вот так. По мне, считай, как те, так и другие равно далеки от сути. И логика здесь ни к черту — хоть сначала бери, хоть с конца.
— И все же, какая гипотеза считается самой дурацкой?
Вместо Фила отвечать взялся Тиб:
— Один кретин из ДИПРОЗАМа — друг главы этого ведомства Филиппа Керкореца — его фамилия, кажется, Арсакельм или что-то вроде этого, всерьез заявил, будто Каскадену и смежное с ней пространство делит многомерная струна, а то, что мы имеем, есть следствие ее положительных и отрицательных вибраций.
— А почему бы и нет? — Шлейсер ничуть не удивился, потому как в своих бесчисленных походах уже наблюдал нечто подобное.
— И это говоришь ты, космолог?! — возмутился Тиб, взглянув на Шлейсера, как санитар на обделавшегося придурка. — А ну прикинь, с какой вероятностью ось или даже плоскость, рассекающая объем несколько десятков, а то и сотен кубопарсеков, не только пройдет через Каскадену — ничтожнейшую пылинку в огромном вместилище пустоты — но и аккуратно разделит ее на две абсолютно равные половины. Но если даже и допустить этот бред, все равно концы не вяжутся. Малышка движется по орбите, а значит, меняются ее координаты. О чем это говорит? Граница раздела при таком раскладе тоже должна смещаться в ту или иную сторону. Но она строго держится на линии экватора, причем не один миллион лет.
Шлейсер не нашелся что ответить, хотя бывал в таких переплетах, что узнай о них Тиб, он сразу бы заткнулся. Решив не углубляться в детали, он попробовал зайти с другой стороны:
— А какую из гипотез ультиматор считает самой перспективной?
— Мезотрактный резонанс в области сегментного смыкания распределения Викрамашинга, полистронгиальной субдукции и асторциума Аллентайна, — не задумываясь отчеканил всезнающий Фил.
Шлейсер сделал вид, что понял, хотя на самом деле ничего не уразумел. Эффекта такого он не знал, да и вообще эту абракадабру слышал впервые. Он ничего не сказал, чтобы снова не попасть впросак, а только подумал, что люди занятые активной жизнью, причем абсолютные дилетанты в вопросах аллохтонного космоуклада, вряд ли стали бы годами хранить в памяти совершенно ненужные сведения. «Однако с психикой у них не все в порядке», — подумал он, с опаской поглядывая на разгулявшихся сотоварищей.
Между тем Арни, уловив его сомнения, жестом призвал поясняющего подробности Фила замолчать и при заведомой поддержке остальных, спросил:
— Может, знаток космических парадоксов предложит свой вариант?
— Попробовать стоит, — после некоторого раздумья отозвался Шлейсер. — Но не сейчас. По правде говоря, свидетельств у меня нет. Да и не думал я как-то о вашем феномене.
Он лукавил и отдавал себе в этом отчет. Наверное не было в роде людском человека из числа тех, кто хоть в какой-то мере имел отношение к вопросу инопланетных переселений, который бы не мучился потугами поисков ответа.
— Послушай, Нат, а почему вас называют кампиорами? — удовлетворившись ответом, спросил Фил.
— Когда-то в Испании так или почти так называли чемпионов и высших офицеров среднего состава.
— Это как, полковник, что ли?
— Да. Лицам, сдавшим норматив и прошедшим аттестацию, в дополнение ко всему присваивается и это звание.
— О-о! Приставка “флаг” возвела тебя в чин генерала?!
— Выходит так, — без особого энтузиазма согласился Шлейсер. Мало того, что выглядел он сейчас не по форме, ему еще и край как не хотелось выделять себя, ставить в особое положение, дабы, зная отношение определенных кругов к фаворитам ГУРСа, не оттолкнуть и без того настроенных против будь какой авторитарности депортациантов, не сотворить здесь мимо воли атмосферу отчужденности и недоверия.
— Скажи, Тиб, какую роль выполняет ультиматор? — попытался он перевести разговор на другое.
Отяжелевший хулитель мозголомов с трудом выпростался из-за стола и нетвердой походкой подошел к распахнутому окну.
— Смотри, — сказал он, обводя рукой завитринный пейзаж. — За этими стенами лежит первозданная планета. И она принадлежит нам. У нас ни в чем нет проблем. И нам не требуется нянька. Здесь есть приличный биореактор с набором клеток всеразличных культур, что позволяет разнообразить трансгенную пищу. Используем, как видишь, и местную продукцию. Но не злоупотребляем. Перед охотой я всегда привожу Арни, а он у нас единственный добытчик, цитату из классики:

“… Радость поглощающего пищу, не идет ни в какое сравнение с ужасом и муками пожираемой жертвы…”

Это так, чтобы он не увлекался. Ультиматор же ведет планетарный мониторинг, заправляет автоматами, обрабатывает пробы. Ведет, так сказать, хозяйственную деятельность. Ну, и конечно же следит за нами. Как наседка за цыплятами. Чтоб не расползлись ненароком. Голосовой связи с ним нет. Информация выдается на мониторы. Отдельно для каждого, если в том возникает необходимость. Поэтому поспорить с ним или хотя бы пообщаться вживую не удается. Но он все видит, все слышит. И может даже наказать. Скажем, отлучить от информатеки, отключить аппаратуру, заблокировать транспорт.
— Как же он не уследил за моими предшественниками?
— А-а! — Тиб в сердцах махнул рукой. — Связь здесь действует не дальше горизонта. Спутниковые ретрансляторы, кроме навигационной системы, отключены. Сюда не транслируются ни радио — ни TV-каналы. Даже телефонной или видеосвязи нет. Сеансы с Метрополией ультиматор проводит по спецлинии. Нас в подробности не посвящает.
— Так вы вообще не знаете, что творится в мире?
— Почему же. В информатеке есть сайты, которые регулярно пополняются. Оттуда и черпаем новости.
— А как же отношения с родственниками или хотя бы с теми, с кем просто хотелось бы пообщаться?
Тиб вздохнул:
— С этим сложней. Сеансы связи регламентированы. Прямой контакт исключен. Передача информации — только через ультиматора. Прием — от него же. Единственная радость — обмен почтой, но не более. Раз в месяц. И то лишь в случае, если за тобой не числится нарушений.
Плеча Шлейсера коснулся подошедший для смены сервировки Дзетл. Кампиор вздрогнул и от нежиданности уронил вилку.
— Ты чего? — выставился на него занятый смешиванием какого-то особосложного коктейля Рон.
— Да так, — смутился он. — Отвык, понимаешь, от парабиандров. Они так на нас похожи.
— Тебя это раздражает?
— Нет. Просто при виде их я почему-то всегда испытываю чувство некой раздвоенности.
— Это как?
— С одной стороны я понимаю, что все они ненастоящие. С другой же, не могу отделаться от мысли о наличии у них одушевленного начала.
— Понятно. Гиперболизация автопрецизионного синдрома. Подсознательное самовнушение. Еще, наверное, и переживаешь. Загляни ко мне завтра. Что-нибудь придумаем.
— Спасибо, но это не то, что ты думаешь. Раньше в экипажи часто подсаживали роботов. Но потом от этой затеи отказались. Слишком большая нагрузка на психику. Многие не выдерживали. Это не просто: долгое время находиться в обществе того, кто во всем, до мелочей скопирован с человека, но таковым не является.
— Так я и говорю — гомилофобия . Проклятье для тех, кто большую часть жизни болтается в космосе.
Шлейсер поежился:
— Пожалуй, так и есть. У таких как я особое отношение ко всему. К слову, мне кажется, привыкнуть к здешнему окружению невозможно.
— Не спеши. Сначала мы тоже так думали. Главное — не войти в противоречие с самим собой и обуздать физиологию. Сегодня местная красота, возможно, покажется тебе мерзостью. Но наступит момент, а это обязательно случится, когда душа твоя преобразится, сознание перестроится. И тогда все то, что здесь имеет место быть, представится тебе совершенно в ином свете.
— Ты думаешь?
— Уверен, поскольку ни один из тех, кто здесь когда-то был, не сбежал по причине неприятия индивидуальности местного уклада. Да, многое здесь выше нашего разумения. Но пример Каскадены как нельзя лучше поясняет: космос — это не слепок с Земли. И в нем присутствуют условия, логика формирования которых, а ты это лучше меня знаешь, в принципе отличается от нашей.
Последние слова Рон мог бы и не говорить. Уж чего-чего, а всякой неверояти Шлейсер насмотрелся сверхдостаточно. Более того, напоследок он вообще чуть не сгинул в многомериуме.
В это время на другой стороне стола разошедшийся профессор биологии, видимо не в первый раз, втолковывал Филу и Арни:
— … Вы говорите общество?! Какое к черту общество! Скопище манкирующих кретинов. Академия наук?! Жалкая кучка зажравшихся эндоцефалов, заумцев и разорванцев умов. Энгинатор?! Так это вообще болван пустоголовый, придурок, каких еще свет не видывал. Только подумайте! Допрезиденствовался до того, что своей же собственной федерации чуть войну не объявил.
Судя по реакции слушателей, слова Тиба действовали на них, как бальзам на раны. А тот все никак не мог угомониться:
— Нет, вы только представьте! Помню, как на одном из ученых советов на полном серьезе рассматривался ряд выдающихся по степени идиотизма проектов. Хотели забросить на орбиту банку с каракуртами и посмотреть, как они в невесомости будут плести паутину. Или вот еще. Сиамских близнецов, у которых было по одной руке и одной ноге, предложили соединить с такими же — о двух конечностях — андроидами… Чего только не было за мою жизнь. Хотели вырастить флуоресцирующую свинью или, скажем, обезьяну с прозрачной кожей. Спрашивается: зачем?.. А все лишь для того, чтобы очередной недоделанный диссертант мог защитить степень, а потом с высоты Олимпа втирал бы нам о своей выдающейся роли в развитии науки… Ладно, закончится когда-нибудь этот, задуманный фофанами из ДИПРОЗАМа эксперимент. Помилуют нас лет через десять. Ну и что? Наши раздутые сосуды и переизвестковавшиеся кости могут не выдержать перехода. Что тогда? Оставаться навеки в этой цвета перезрелой сливы богадельне? Кибергизироваться? Но кто позволит нам стать суперменами? Да и законом это запрещено. Вот сиди и думай…
— Подадим еще раз апелляцию, — тупо мотнул головой Фил. — А что? Разве непонятно? Здесь, на севере, действие “s-фактора” не проявляется. Состояние здоровья?! Не знаю. Рон постоянно строчит в своих отчетах, что мы совершенно здоровы.
— Черта с два, — возразил Тиб. — Так тебе и поверили. Ты же знаешь: здесь все не так, как принято считать. И я не собираюсь ломиться в отсутствующую дверь в несуществующей стене. Знаешь, сколько бездарей и лоботрясов толкутся у кормушки с надписью: “Каскаденианский проект ”?.. То-то же. Никто из них палец о палец не ударит для того, чтобы изменить наши судьбы. Об этом можно только мечтать, но не более. Все они, как задрипанные макаки. Те не отпустят ветку, пока не ухватятся за другую. Так и эти — не откажутся от одной теории, пока не родят новую.
— Но этих теорий и так уже, как грибов после дождя, — фыркнул Арни.
— Да. Но пока каждый из них вынашивает и лелеет свою. Причем, крепко за нее держится и защищает. Не было бы так, всех этих оболтусов давно бы повыгоняли из стен академии.
— Я согласен с Тибом, — подал голос Арни, передавая Дзетлу тарелку с объедками того, что осталось от ляжки амфибии. — Никто нас отсюда раньше срока не выпустит. И потом, что такое даже двадцать лет? Мне кажется, что эксперимент по освоению этой планеты вообще никогда не закончится. Люди могут вымереть здесь и через одно, два, десять или сто поколений. Что бы ни говорили те, кого Тиб называет серунами-долбодумцами, все это останется пустой болтовней, пока не будет получен однозначный ответ: так это или этак.
Тиб знаком снова привлек к себе внимание:
— Я хотел бы добавить пару слов к тому, что уже сказано. — Он вслед за Арни передал парабиандру опорожненные предметы своего прибора, отпил из кружки и вслед за тем продолжил. — Я ведь хорошо понимаю этих бестолочей-обалдуев. На что они рассчитывают? Чем менее конкретно сформулированы предлагаемые ими версии, тем трудней их опровергнуть. Доказать, что в природе чего-то не существует — например, нет защиты от “s-фактора” — очень трудно. А интуитивные суждения в науке не принимаются, поскольку они не являются доказательствами и могут оказаться неверными.
Рон наклонился к Шлейсеру и проговорил ему на ухо:
— Молодец, Тиб. В части полемики с ним не сравнится никто. И он не дает нам скучать. Ему свойственно болтать изощренно и красиво, но по существу ни о чем. И что характерно, он никогда не повторяется.
За окном давно стемнело. Время близилось к полуночи. Судя по количеству выпитого и съеденного, пир удался на славу. Огрузневшие изгнанники с трудом поднимались со своих мест, пытаясь заплетающимися языками еще о чем-то говорить. Всклокоченная борода Тиба и хвост Арни сейчас больше напоминали свалявшиеся куски пакли, а клочки волос по обрамлению плеши Фила напоминали прическу a la  “взрыв на макаронной фабрике”. Даже безукоризненный пробор Рона и тот больше напоминал синусоиду, соскочившую со страниц математического справочника.
Тиб остался в гостиной отдать Дзетлу распоряжения по наведению порядка. Остальные, поддерживая друг друга, стали расходиться.
Как т-тебе наше общество? — опираясь на плечо Шлейсера, с трудом выговорил Фил.
Н-нормально, — тоже испытывая проблемы с равновесием, ответил тот.
Похоже, дитя Нептуна хотело продолжить общение, но Шлейсер чуть ли не силой затолкал его в бокс и, не задерживаясь на пороге, захлопнул дверь своей комнаты.
Только сейчас, оставшись наедине с собой, он понял, насколько измотан. Непривычный к алкоголю и разреженному воздуху организм совершенно разладился. Голова кружилась, в ушах звенело, а ноги отказывались повиноваться. Но, несмотря ни на что, вечер оставил самые приятные впечатления.
«И вовсе не маньяки они или какие-нибудь сумасброды», — подумалось под дуновение освежающего ветерка.
Собрав остатки сил, он прикрыл окно, хотя ему говорили, что ядовитых существ здесь нет, с трудом избавился от ботинок, после чего, не раздеваясь, повалился на кровать, и, кажется, заснул быстрее, чем голова коснулась подушки…

13

Прошла неделя. Если в галактическом масштабе интервал этот и следа не оставил, то в сознании Шлейсера он запечатлелся глубокой бороздой. Чувство особой, прежде никогда не испытываемой новизны, до краев наполнило его иссохшую израненную душу. Постепенно отступила боль. Ушли назойливые мысли. Тело стало обретать гибкость и былую силу.
Первым делом он взялся за переустройство своей комнаты. С помощью Дзетла провел связь с информатекой, обновил интерьер, проверил наполнение вмонтированных в стены самозакрывающихся ячеек для вещей и предметов обихода.
После того как помещение приняло более-менее жилой вид, он перенес из санпропускника те немногие вещи, которые ему разрешили взять с собой: электронный блокнот; фотографии близких; архивную справку из Центра генеалогических исследований и еще несколько мелочей.
Надо отметить, пирушка в честь Шлейсера не превратилась в долгосрочную пьянку, а прекратилась на следующий же день. Отоспавшись и очистившись с помощью Рона тонизирующими средствами, пенетецианты вернулись к своим делам. Распорядок дня в колонии подразумевал полную свободу действий каждого. Здесь занимались прежде всего тем, что умели делать. С утра собирались в столовой, завтракали, пили кофе, после чего разбредались кто куда. Недостатка в транспорте не было: микролеты, ровер, амфибия.
Так уже сложилось, что Тиб большую часть времени проводил на расположенной южнее Главной станции, где вел специализированные биологические исследования.
Арни накачивался адреналином, гоняя на микролете над горными кряжами, и занимался дрессировкой стегоцефалов, пытаясь научить их играть в футбол.
Любимейшим занятием Фила было копание на морском дне, куда он погружался на специально приспособленном для таких целей аквацикле.
Что же касается Рона, то большую часть времени он проводил в медкабинете, занимаясь изучением гомеостаза и нозографией местных форм, обработкой биопроб, регулярно сдаваемых колониантами, составлением медицинских карт и еще многим другим, что входит в обязанности наблюдающего за состоянием поднадзорных врача.
Вечерами, если не устраивались посиделки, Фил заглядывал к Шлейсеру в гости, усаживался в кресле и рассказывал истории из своей и не только своей жизни.
Спустя несколько дней кампиор знал о своих товарищах по несчастью все.
Тибор Ленард, профессор, был одним из крупнейших биохимиков Метрополии. Геотроп по натуре, он считал, что лучше Земли в мире места нет. Недюжинный ум в сочетании с широким размахом мышления позволили ему довольно быстро защитить докторскую степень и стать кандидатом в члены секретариата Академии наук. Ярый противник взглядов Маккрея. Одним из главных направлений в его исследованиях была разработка состава соединений, способных фотохимическим путем ускорять из солнечного света синтез белков и углеводов. Искал экстракатализаторы, а изобрел чудовищную отраву, причем о результатах опытов ученый Совет не известил. Выделенный концентрат хранил в домашнем сейфе, который был взломан заезжими наркодельцами. В результате полсотни человек отправились на тот свет, а вдвое больше стали инвалидами. Смерть, а синтезированный продукт действительно обладал галлюцинативным действием, настигала людей повсюду. Болезнь вела скрытое наступление в течение одного-двух месяцев, после чего поражала весь организм. При передозировке или неоднократном применении препарата, человек впадал в кому и умирал в течение нескольких часов. Медицина оказалась бессильной определить причину заболевания. Из всех болезней, присущих подвиду “Homo kibertikus ”, а их число достигает двадцати пяти тысяч, к данному случаю ни одна не подходила. Приговор калистров был однозначен — ссылка.
Арнольд Рассел. Майор ВКС. Служил в десантных войсках. Подавлял волнения в протекторатах гелиосистемы. В отличие от Тиба — типичный космотроп. Фактически ничего, кроме космоса и закрытых поселений не знал, В офицеры был произведен от звездной инфантерии. Состоял членом тайной организации арматоров, занимающихся каперством, или проще говоря, захватом с разрешения правительства кораблей контрабандистов, нелегальных старателей, а то и вообще похищением законопослушных лиц. В сублиматах разреженного средизвездья стычки тех и других происходили довольно часто. Одни сослуживцы Арни возвращались в запаянных гробах, другие вообще не возвращались. Отсюда и особая свирепость арматоров, жестокость и беспощадность ко всем, кто становился на их пути. Арни был непревзойденным спецом по оружию, неважно какому: ракетному, лазерному, кинетическому или плазменному. Если принимать за истину его слова, он мог засадить пулю в задницу стегоцефала с расстояния трех километров. Но поскольку огнестрельное оружие на Каскадене было запрещено, проверить это заявление не представлялось возможным. Умный, с цепкой памятью, он относился к числу тех бойцов, кто насилие считал изначальным законом природы. Шлейсер уже успел с ним пообщаться. Философия Арни была проста и категорична. В мире властвует насилие, и жизнь как нельзя лучше подтверждает это. Сильный всегда подминает слабого. Его цинизм был неприкрыт, суждения безапелляционны. Он говорил: «Нас так учили. И наша товарная марка — это зло. Мы воплощаем в жизнь противоречие. А зло воспринимаем как субстанцию, из которой извлекаем энергию жизни. Культура призывает нас быть добрыми, щедрыми, уступчивыми. А куда девать все остальное? История во все времена пыталась совместить несовместимое. Но всегда что-то тормозило, раскалывало, мешало…». За время каскаденианского заключения ненависть его многократно возросла, но получила другое направление. Теперь, как и Тиб, он ненавидел все и всех. И он был страшен, ибо его не ограничивали никакие запреты: совесть, участие, нормы морали. И высказывания классиков типа: «Самая благодатная почва для взращивания семян агрессии, есть скука, неумение и нежелание занять себя каким-либо делом…» — на него не распространялись. Для него существовали только два типа людей: тот, который он мог подчинить себе и все остальные. Первое он уже попытался применить в отношении Шлейсера, чуть ли не обязав его расчистить от зарослей кустарника дорожку к заброшенной и много лет не посещаемой постройке с запасным реакторным оборудованием. Кампиор попытался перевести разговор в шутку и направил на флорокуаферские работы Дзетла, даже не спросив у Арни, зачем это надо. Но тому, судя по виду, не понравилось решение “генерала” и, похоже, он уже с первых дней затаил на Шлейсера злобу. Впрочем, со слов Фила, у “Волчары” (так за глаза называли садо-космита) еще изначально не все было в порядке с коммуникабельностью. Если за годы релегации он с кем и наладил отношения, так это с Тибом. Заветной мечтой Арни было встретиться с косморалиссимусом и отрезать ему уши. Или на худой конец устроить на одной из осваиваемых планет взрыв гигатонного заряда. Его карьера оборвалась после того, как патрульный стеллер с двумя десятками возглавляемых им головорезов столкнулся в поясе Койпера с нелегалами, перевозившими с планетоида 2236UB на Марс груз мейтнериевого концентрата. Обычно в таких случаях контрабандисты, зная свирепость состоящих на государственной службе корсаров, спасались бегством или сразу же сдавались. Но в тот раз сложилось по-иному. В ответ на приказ лечь в дрейф и открыть причальные шлюзы, закоперщики последовавшей далее заварухи совершили на своей посудине головокружительный маневр, и мало того, что всадили в бок стеллера ракетный залп, так еще и сами пошли на абордаж. Ошалевшие от такой наглости арматоры даже не успели активировать защиту. Предвидя в сложившейся ситуации печальный для команды исход, Арни совершил тягчайшее должностное преступление. Пока десантники из последних сил отбивались, он привел в негодность один из двух имеющихся на борту слайдеров, а затем, прихватив солидную кассу и бросив своих подопечных на произвол судьбы, сбежал. На что он рассчитывал? Его план сводился к следующему. Захватив стеллер, контрабандисты вряд ли захотят оставить кого в живых. Такое развитие событий даст ему возможность присвоить крупную сумму, а кроме того позволит представить случившееся в выгодном для себя свете. Даже если что пойдет не так, противная сторона не сможет ничего доказать. Он так и сделал. Отослал косморалиссимусу рапорт с описанием своих несуществующих геройств и стал ждать повышения в звании. Но вышло по-другому. Один из каперов уцелел. Его взяли в качестве заложника. Потом продали террористам. А те потребовали от правительства выкуп… Арни был арестован космополом и по ходатайству командующего ВКС осужден по всей строгости.
— Что касается Рона, то с ним, если верить словам Фила, приключилась вообще дичайшая история. И надо думать, роковую роль в ней сыграла любовная интрига. Сам он с неохотой рассказывал о своем прошлом и по мнению Фила многое скрывал. У него была невеста. Тоже меркурианка. После окончания медицинской академии он вернулся к родным пенатам, где успешно практиковал в течение трех лет. Был замечен руководством института Медико-Биологических прроблем и после ординатуры возглавил проект по изучению мутирующих микроформ внутренних орбит, которые, несмотря на принимаемые меры, несметно плодились в атмосферах долгодействующих стационаров. Дела настолько закрутили его, что личная жизнь отошла в сторону. Невеста, не дождавшись предложения, ушла к другому. Предательство нареченной надломило Рона. И это не преминуло сказаться на его судьбе. Во время смены вахты на одном из орбитальных гелиостатов, где проводилось испытание нового инфектицида, он совершил ошибку. Вместо дезинфецирующего состава в камеру санобработки по его распоряжению ошибочно ввели препарат “XLP5-фиалка”, применяемый для борьбы с насекомыми и грызунами. Погибли пятнадцать человек. Почему такое произошло, так и не разобрались. То ли изготовитель маркировку перепутал, то ли уже на станции сотрудники перемудрили. Как бы там ни было, но Рон оказался крайним. За что и пострадал.
Особое место в этой “милой” компании занимал погибший первым Янз. Несмотря на условия отбора, у него вскоре после переселения возникли проблемы со здоровьем. Судя по высказываниям Фила, с Янзом у настроменов сложились непростые отношения. Случилось так, что он сразу же оказался вне коллектива. По словам океанолога, это был до невозможности нудный тип, под два метра ростом, тощий, сутулый, со свисающими до колен руками. Он все время на что-то или на кого-то жаловался. Его химерические литании  и хронический скулеж могли кого угодно вывести из себя. Попытки сблизиться с ним или хотя бы наладить элементарные соседские отношения к успеху не приводили. По своему складу Янз был прирожденным “шлангом”. Как выяснилось, именно по этой причине он и заработал срок. Несмотря на разнообразнейший ассортимент развитых здесь вулкано-плутонических формаций, которые, казалось бы, как магнитом должны тянуть вулканолога-исследователя, сколь явно выраженного интереса к ним с его стороны не проявлялось. Он только и делал, что часами фланировал по территории станции, нежился, если позволяла погода под солнцем и доставал своим нытьем всех, кто только попадал под руку. Вины своей не признавал, строчил во все инстанции жалобы, обвиняя судейский калистрат в некомпетентности и коррупции, требовал пересмотра дела и вообще вел себя так, будто в целом мире один только он безгрешен, а все остальные — отъявленные негодяи. Со временем он так вжился в образ “умирающего лебедя”, что потребность выставлять напоказ страдания стала второй натурой. Арни даже посоветовал заказать ему балетную пачку и пуанты — для пущей убедительности. Янз обиделся, но изменить что-либо в себе не посчитал нужным. Что привело его на Касадену?.. Банальная история. По имеющимся данным он возглавлял сейсмо-вулканологическую службу элитного курорта на одном из островов Подопечной Территории. Место не пыльное (если не принимать в расчет время от времени просыпающийся вулкан в центре острова), да и платили неплохо. Работа регистраторов сейсмоактивности и опоясывающих в три кольца вулкан анализаторов была автоматизирована, поэтому Янзу с помощником оставалось только следить за активностью находящегося под ногами плутона, оповещая администрацию заведения о готовящихся извержениях, да следить за исправностью приборов. Той весной вулкан дремал. Работы было мало, и помощник попросился в отпуск. Янз не возражал. Избавившись от лишних глаз, он тоже решил поразвлечься. На днях курортный пляж сменила волна отдыхающих.
Янз сразу выделил в толпе не знающих чем заняться бездельников хорошенькую мулатку. Поскольку девушка оказалась незанятой, он, представившись научным работником, быстро сблизился с ней и под вымышленным именем снял на неделю бунгало в отдаленной части острова. Вулкан вел себя тихо, лишь изредка напоминая о протекающих внутри жерла процессах едва заметной струйкой дыма.
Янз не жалел денег, и прекрасно провел время. Но по возвращении в отель был арестован. Как выяснилось, за время его отсутствия из трещины у подножья горы вырвалось облако сернистых газов, которое накрыло экскурсионную группу в составе двадцати пяти человек. Туристы, включая руководителя группы, погибли. Контрольная аппаратура, судя по расшифровке записей, вела себя исправно, и еще за трое суток до несчастного случая известила о повышении в воздухе концентраций удушающих газов — как раз в районе того склона, по которому участники похода собрались взойти на вершину.
Но, поскольку Янз изолировал вверенное ему по долгу службы помещение и оставил лишь записку, что отправляется в недельный рейд по профилактическому осмотру регистрационной сети, то никто из персонала отеля не имел возможности ознакомиться с показаниями приборов. Родственники погибших, когда узнали, где вулканолог все это время находился, хотели разорвать его на куски, и если бы не вмешательство полиции, дело дошло бы до самосуда.
В отношении своей особы Фил был весьма сдержан. Он считал себя жертвой противостояния олигархических групп, пытавшихся путем шантажа, подкупа, а то и прямых диверсий заполучить наиболее лакомые куски в глобальной, разрабатываемой при его участии программы очистки вод мирового океана.
Право на фантастический по стоимости тренд оспаривали два консорциума, контролирующих распределение земных запасов пресной воды и занимающихся разработкой технологий производства воды в космосе. О воде и о том, что с ней связано, Фил знал практически все. Тем не менее это не помогло ему выпутаться из скверной истории, последствия которой обернулись смертью для тринадцати — роковое число — человек.
Тихоокеанскому филиалу Главного океанологического управления, где Фил заведовал отделом, было поручено подготовить проект по строительству на берме Марианской впадины не имеющего равных “ватерленда” — глубоководного развлекательного комплекса с комфортабельными отелями, первоклассным обслуживанием и уникальными аттракционами. Для этого надо было провести предварительные изыскания на примыкающем к провалу участке океанического ложа, к чему Фил во главе команды акванавтов и приступил. Поначалу работа спорилась и ничто не предвещало беды. Но однажды вдруг ни с того, ни с того отказала автоматика главного контура, вследствие чего самопроизвольно включился двигатель системы “спуск-подъем”, и клеть с тринадцатью подготовившимися к смене подводниками, без остановок на промежуточных кессонах вынесло на поверхность. Декомпрессия убила всех, естественно кроме Фила, оставшегося на дне для приема очередной партии груза. Конечно, если бы он, как ответственный за проведение работ, не поленился и, следуя инструкции, проверил исправность механизмов, ничего бы не случилось. Неполадки в контуре были бы обнаружены и ремонтники тут же устранили бы их.
В отделе никто не сомневался: авария — дело рук конкурентов. Вероятность того, что в одно и то же время самозапустится двигатель и откажет аварийная блокировка кинематической системы, была исчезающе мала, почти нулевая. Но доказать умышленное вредительство не удалось. Если здесь и действовали, то профессионалы высочайшего класса. Как Фил не пытался, но спустить дело на тормозах не удалось. Смерть гидронавтов требовала поисков и наказания виновных или хотя бы виновного. Ситуация усугублялась еще и тем, что среди погибших числился сын директора Управления — молодой аспирант, еще не успевший вкусить прелестей склок научного бомонда. Следствие длилось больше года. Фил получил по максимуму. Остальные отделались испугом…

14

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
…Как известно, второй закон термодинамики запрещает диссимметрию. Для физика жизнь — это явление, граничащее с чудом. С позиций натурфилософии любая система, сколь бы совершенной она ни была, должна самопроизвольно переходить от более упорядоченного уровня к менее упорядоченному до полного выравнивания энергий и наступления термодинамического равновесия. Несмотря на это, энтропия биологических структур минимальна и поддерживается на таком уровне длительное время. Система получает извне энергию, преобразует ее в удобную для себя форму и таким образом поддерживает жизнедеятельность. Система открыта. Реакции, в которых участвуют диссимметрические компоненты, становятся энергетически более эффективными чем те, в которые вовлечены равносимметрические соединения — рацематы. И тогда диссимметрия, которую теперь уже целесообразно отождествлять с упорядоченностью, перестает быть случайностью и становится состоянием, к которому система стремится. Система уже эволюционирует, а не развивается случайно. Эволюционный процесс в ней питает сам себя со все возрастающей скоростью. Развитие становится неизбежным. Замерить энтропию внутри такой системы уже невозможно. Ее компоненты характеризуются высочайшей динамической упорядоченностью — диссимметрией — и отличаются способностью самоподдерживать ее в условиях, с точки зрения второго закона невозможных. А это достигается путем систематического удаления накапливающейся энтропии (шлаков) за счет получаемой извне энергии… 
Классическая, отточенная до мелочей схема. И в нее прекрасно вписался биоценоз Каскадены… А потом началось что-то непонятное… 
Некриты оказались типичными рацематами, то есть структурами в равной мере содержащими как левые, так и правые компоненты. С позиций молекулярной биологии они должны быть мертвы со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но они обладают многими свойствами живых биосистем и способны оказывать на эти системы воздействие. Значит их нельзя относить к проявлениям косной материи. А тогда рушится здание, в основание которого заложен принцип диссимметрии и киральности. 
К сожалению, и это следует признать со всей ответственностью, мы столкнулись с крайне необычным изобретением Космоса, причем открыли это явление совершенно неподготовленными и при таких обстоятельствах, которые не дают возможности даже в приближенной мере оценить результаты обработки накопленного фактматериала. Уничтожить некритов термоядом? Сжечь половину планеты аннигиляцией?.. Но мы даже не знаем — причиной ли являются некриты или следствием патологического воздействия Эстерии на органику Земли и Нордленда. Однако выяснение природы их происхождения представляется чрезвычайно важной задачей, поскольку на таком же принципе могут существовать и более развитые формы вплоть до мыслящих существ, и нет никакой уверенности, что эти существа должны быть гуманоидами. 
Вместе с тем следует признать как должное и возможность проявления всякого рода эволюционных аномалий. И если оба ценоза за сотни миллионов лет совместного обитания не истребили друг друга и находятся в состоянии устойчивого равновесия, пусть даже исключающем взаимодействие, это означает, что в данной области пространства объективно создалась среда, характеризующаяся набором физконстант, принципиально отличных от совокупности условий, приемлемых для земного и каскаденианского биосов, хотя в известной мере и не противоречащих им. Расшифровав геном некритов, мы откроем дверь в мир иных соподчиненностей и, возможно, подберем ключ к разгадке происхождения жизни в целом, не исключая ее зарождения и в альтернативных условиях… 

15

Каскаденианская атмосфера, на что Шлейсер обратил внимание еще в первые дни, отличалась от земной и от дыхательной смеси, генерируемой в космических условиях, большей разреженностью. Если провести сравнение, то здесь на уровне моря доминировали условия, как на Земле в горах на высоте два-три километра. Пониженная концентрация кислорода вызывала потребность чаще или глубже дышать. Сам он справлялся с синдромом “высокогорья” сравнительно легко. Но не все террастиане с одинаковым успехом приспосабливались к новым условиям. Многих донимала гипоксия и сопутствующие ей расстройства. Но и это еще было не все. В местном воздухе содержалось меньше углекислоты, что тоже вызывало у людей апатию, вялость, упадок сил. Так бывает опять же на Земле в период весеннего равноденствия, когда происходит подъем углекислого газа в атмосферу (это явление традиционно путают с так называемым авитаминозом).
Для многих начало адаптационного периода на Каскадене было настоящей пыткой. Некоторые даже возвращались. В конце концов были созданы препараты, повышающие уровень гемоглобина в крови и количество окиси азота в легких, что способствует расширению кровеносных сосудов и активизирует газообмен в альвеолах. Действие неблагоприятного фактора было нейтрализовано.
Если продолжить сравнение, то между Землей и Каскаденой набирался еще ряд существенных различий. Вода здесь даже на нулевых отметках закипала уже при восьмидесяти градусах. Звуки разносились дальше и слышались четче, а в сильную жару бывало так, что не спасали ни ветер, ни искусственная вентиляция. Озоновый слой в атмосфере отсутствовал. Казалось бы, без средств защиты, этот факт должен был сделать жизнь террастиан здесь невозможной. Но это было не так. Спектр Даира оказался уникальным. В его составе почти отсутствовал ультрафиолет и более коротковолновые составляющие, а того, что было, вполне хватало для загара тех, кто любит поваляться на солнышке.
Первые дни он в основном проводил на станции: знакомился с оборудованием, общался по электронной связи с ультиматором, изучал материалы предшественников и местный гео-биофонд, копался в архивах информатеки. Променад если и совершал, то недолгий и далеко от периметра не удалялся. Одним словом, привыкал. Готовил себя к новой жизни.
В этот погожий день он решил прогуляться в сторону заложенного, но так и не введенного в эксплуатацию карьера, а заодно ознакомиться с распространенными здесь минеральными комплексами. Склоны холмов, с одного бока резко обрывающиеся в море, с другого перерастающие в горные цепи, густо усеивали глыбовые развалы выветрелых пород с островками незамысловатой растительности в местах скопления наносов. Солнце стояло в зените. От прямых лучей негде было укрыться. Но с моря дул свежий бриз, поэтому жара в какой-то мере смягчалась.
За пару часов он успел отшагать с добрый десяток километров. Настроение за эти дни выровнялось. Организм к условиям среды приспособился. Мышцы укрепились. Поэтому усталости, даже несмотря на долгий переход, он не испытывал.
Долина небольшой реки, по краю которой он шел, затейливо петляла среди глубоко взрезанных оперяющими ручьями возвышенностей. Под ногами упруго пружинила цвета насыщенной сирени трава, вернее то, что он принимал за траву. На самом деле это были мхи, лишайники и те же, только низкорослые тонкие деревца с перистой, линейной и вайнообразной  листвой. Травы, в том смысле как он ее понимал, на планете еще не было.
Вообще-то местная растительность если и имела сходство с земной, то больше с ископаемыми видами. Из-за разреженности атмосферы самые высокие деревья редко достигали двухметровой высоты. Среди них выделялись: членистостебельные, напоминающие хвощи растения с чешуевидными листьями; разветвленные кверху макропродуценты  с пучками листьев, растущих из шишковидных лигул ; деревья с мощными, прямыми и дихотомически  ветвящимися стволами, покрытыми спирально расположенными листовыми выростами; древовидные растения с конически расширяющимися книзу стеблями и так называемыми “подземными ветвями”, которые по принципу мангров пускают корни; крепкие растения с раскидистой кроной вроде современных хвойных; древовидные тростники и камыши с колоннообразными гладкими или изрезанными продольными бороздами стволами и сильно развитой вторичной древесиной; суккуленты с сочными мясистыми листьями и некоторые другие представители экзофлоры. Размножались они спорами, шишками, волокнами, сережками или вегетативным способом. В одних случаях растения сбивались в непроходимые заросли, в других, а это преимущественно были обитающие в приполярье, на бедных почвах и в горных областях олиготрофы, произрастали в виде разреженного чахлого кустарника.
Если к строению и форме растений Шлейсер стал уже привыкать, то цвет, по правде говоря, продолжал вызывать неприятие.
Когда он обратился за разъяснениями к Тибу, тот поведал такое, о чем кампиор никогда не задумывался. Оказывается, растения могли иметь любой цвет. И зелень может оказаться в такой палитре исключением. Почему? Дело в том, что не только хлорофилл может использоваться фитоструктурами для усваивания света, и не только цепочка: фотон — хлорофилловое зерно — глюкоза — энергия , определяет природу источника жизненной силы. А уж какое соединение жизнь возьмет за основу для обеспечения процесса фотосинтеза, зависит от эволюции. Она же следует простому правилу: растения должны брать от своего солнца максимум доступной энергии. Разные спектры звезд, различные атмосферы и исходный состав преджизненных химсоединений — все это определяет условия развития фотосинтезирующих растений. А эти условия приводят к выбору заимствования наиболее энергетически насыщенной части исходного спектра. Где-то предпочтение будет отдано чему-то из оптической компоненты диапазона, где-то из ультрафиолетовой, а где-то максимум заимствования придется на инфракрасное излучение. Цвет же листьев зависит от частоты света, которым растение неглижирует, то есть пренебрегает. В частности, хлорофилл главным образом поглощает синий и красный цвет, но отражает зеленый. На Каскадене сложились такие условия, что вместо хлорофилла в фотосинтезе участвует другая светочувствительная молекула — ретинол.  Как далее пояснил Тиб, подобным способом извлечения энергии из света пользуются некоторые виды земных плеченогих и галобактерий. У первых, дыхательный пигмент гемэреторин придает крови фиолетовый оттенок. Вторые, поглощая зеленый свет, отражают фиолетовый и красный, комбинация которых, что и наблюдается здесь, кажется фиолетовой. В целом же, возможности фотосинтетических организмов в цветовом отношении не имеют ограничений — вплоть до черного цвета при недостатке инсоляции.
То же касается и цвета неба. Как известно, небесный окрас при всех равных условиях, прежде всего определяется взаимодействием разных цветов фотонов с атмосферными молекулами. И чем меньше длина волны (у голубого и зеленого цветов она, например, меньше чем у красного), тем интенсивней такие фотоны рассеиваются. Но это в теории или на примере той же Земли с ее голубым небом. Но Каскадена — не Земля. Во-первых, ее орбита в два раза больше земной. Во-вторых, спектр Даира отличен от спектра Солнца. В-третьих, состав атмосферы здесь несколько иной. В-четвертых, плотность ее тоже другая. В-пятых… В общем, Тиб насчитал еще не меньше десятка отличий, которые в совокупности и определили здесь именно зеленый цвет неба.
Уклон реки, даже несмотря на близость моря, был не мал, вследствие чего все звуки, если они и были, заглушались шумом разбивающейся о камни воды. Из живности ничего существенного не встречалось. За все время с момента посадки астрополя Шлейсер ничего крупней таракана не видел. В основном ему попадались бескрылые жуки, головастики с двумя парами лапок-плавников и прыгунцы наподобие древесных блох. Все они держались кромки воды и при малейших признаках опасности спасались бегством. Если бы не завывания, клацанье, скрипы, доносящиеся из примыкающего к станции леса, особенно по ночам, да не трофеи Арни, можно было подумать, что они — единственные обитатели этой планеты.
Его надежды, как геолога, оправдались с первых же шагов. В береговых обрывах, породных развалах и речном аллювии то и дело встречались рудные стяжения, минеральные жеоды и сростки кристаллов самых разных форм, размеров и расцветок. Как следовало из отчетов первопроходцев, в этой части Нордленда на поверхности преимущественно обнажались дифференцированные массивы габбро-передотитовой формации, что и определяло именно осмий-иридий-платиновую специализацию пород. Интуиция подсказывала: на речных щетках-ребровиках — непременно прячутся платиновые или другие редкометальные самородки.
Издалека донесся глухой взрыв. Один из возвышающихся на горизонте вулканов выбросил в небо султан черного пепла. К чему-чему, а к своенравию недр привыкнуть было невозможно.
Он поднялся на плоский увал, скрывавший конечную цель маршрута, и глазам его открылась неприглядная картина. Там, где когда-то разворачивалось гигантское строительство, царили тишина и запустение.
От подошвы вершины, на которой он стоял, простиралась огромная, в диаметре не меньше километра чаша карьера, подготовленного вскрышей к разработке. Разбросанная как попало техника, недостроенные производственные корпуса, полусобранные мостовые фермы и опоры ЛЭП, разрушенный, забитый илом акведук, из желоба которого прямо на крышу припавшего на спущенное колесо рудовоза стекала вода, ржавеющее под открытым небом оборудование — все это красноречивей слов свидетельствовало о спешке, с какой производилась эвакуация.
Слева от карьера возвышался исполинский массив обогатительного комплекса, и под стать ему — терминал-накопитель; справа — заглушенный квантовый энергоблок. За дальним контуром рудника, будто античный зиккурат, возвышался административный корпус в окружении хозяйственных построек, а где-то за ним, в складках предгорий, на берегу глубоко врезавшейся в материковый уступ бухты, скрывался заложенный, но так и недостроенный мегаполис. От циклопических сооружений веяло неухоженностью и затаенной мощью. Мрачный ландшафт дополняла произрастающая в самых неожиданных местах растительность: в трещинах основания и на склонах карьера; на дорогах и насыпях; на крышах и в окнах зданий; внутри пересекающего понижение рельефа виадука.
Стараясь не поскользнуться на осыпающемся склоне, он миновал буровую площадку с оголовком законсервированной скважины, и по накатанной самосвалами аппарели спустился на дно огромной выработки.
Неподвижные, присыпанные песком и вулканическим пеплом силуэты тяжелых машин навевали тягостные мысли. Возвышающийся неподалеку абзатцер — многоковшовый гигант для выемки и перемещения пород — был брошен так, будто в самый разгар зачистки ложа неведомая сила испарила экипаж. Не лучшим образом выглядело и остальное: бесхозные погрузчики, транспортеры, грейферы, бурильные агрегаты, сброшенная на землю неведомо с какой целью секция космотранспортной системы.
Он подошел к переносному, под завязку набитому концентратом плангреду . Взял два штуфа и расколол их ударом один о другой. Почувствовал запах, напоминающий смесь хлорки и чеснока. Осмий! А там где он, вероятны и остальные: палладий, рутений, иридий, родий… Таким месторождениям цены нет. Как ни пытались космияне перевести важнейшие технологии на использование заменителей, зависимость от ряда элементов со временем только возрастала. Помешавшиеся на экологии обитатели Земли не жалели средств на строительство всякого рода очистительных комплексов (и это несмотря на то, что экологически вредные процессы давно были вынесены за пределы атмосферы). Для этих целей, а кроме того для регенерации воздуха в герметизированных экзопоселениях и там, где еще применялись схемы ядерно-термоядерной энергетики — осмий, палладий, а также их соединения, используемые для поглощения токсичных веществ и вредоносных флюидов от реакций нуклеарного синтез-распада все еще оставались незаменимыми. А стимуляторы! Взять хотя бы те же тилерафос и энерготропин. Они тоже содержали добавки осмия. Без родия невозможно было обеспечить нормальное функционирование инфортационных коридоров. Что же касается соединений иридия и рутения, то они, как в свое время кристаллы в лазерах, считались наиважнейшим элементом в составе энергопреобразующих систем. Увеличилось использование платиноидов и в ювелирном деле, но уже не с бриллиантами, а в сочетании с евгеритом  — прозрачной, радужно иризирующей и не уступающей по твердости алмазу модификацией паракарбида бора, в земных условиях не встречающейся.
Осмотрев содержимое плангреда, он пришел к выводу, что некоторые образцы, несмотря на невзрачный вид, вполне могли бы заинтересовать если и не коллекционера, то по крайней мере специалиста-минералога. Осмотревшись, прикинул, где могут находиться наиболее интересные места, и остановил выбор на отпрепарированном в борту карьера выступе породы. Как выяснилось, это был рудный столб толщиной несколько метров, наклонно уходящий под основание выработки. Зернистые агрегаты стально-серого цвета, на фоне которых поблескивали более светлые прожилки, мало о чем говорили. Без анализатора минералы платиноидов определяются крайне трудно, потому как выглядят почти одинаково. Проявления такого типа руд встречались исключительно редко — содержание элементов даже доли грамма на тонну уже считалось кондиционным.
Не имея под рукой подручных средств, Шлейсер все-таки попытался определить, с чем имеет дело. Понятно, серый цвет руды в первую очередь определяют осмий и рутений. Палладий, как и платина более светлый, почти белый. Красивый. Устойчивый к выветриванию и окислению. Кислотами не растворяется и не тускнеет. А этот розовый налет скорей всего обязан родию, верней его солям, образовавшимся при участии приповерхностных растворов. Недаром и название ему подобрали соответствующее . Здесь — контакт руды с вмещающей породой, когда-то бывшей вовсе не породой, а глубинным магматическим расплавом. В приконтактовой зоне видны радужные пленки. Это несомненно следы окисления соединений иридия. В названии этого элемента тоже содержится скрытый смысл . У него очень высокая температура плавления, поэтому в осадок он выпадает одним из первых…
Так постепенно, шаг за шагом, составлял он летопись доисторических событий, и так увлекся, что не заметил, как стало смеркаться. Пунцовое солнце коснулось кромки гор. Туда же придвинулось и курящееся вулканическое облако. Уже в который раз наблюдал он здесь рассветы и закаты, и неизменно находил в игре сконцентрированного света все новые оттенки.
Предзакатные краски выцветились в холодных, большей частью голубых тонах, как это часто бывает на планетах с разреженной, со следами вулканопродуктов или метеорологической пыли атмосферой. Густой пурпур Даира; ореол, мягким шафраном венчающий светило; цвета бирюзы заря, исподволь перетекающая в малахитовую зелень поднебесья… Подобную красоту он наблюдал впервые. Но так продолжалось недолго. Пепловая туча закрыла солнце. Враз померкли краски. Упали дымчатые, вытравливающие следы различий тени. Под ногами шумнуло. Издалека в который раз донесся рык растревоженного властелина недр…
Неизвестно по какой причине, но именно в этот день вид угасающего солнца пробудил в памяти волну полузабытых воспоминаний. Что это? Душевный вздвиг? Неподконтрольный силе духа прилив сентиментальности, чего он так в последнее время боялся?..
Давно это было. Многое забылось. Детали стерлись или вспоминаются с трудом. И он конечно же не мог предполагать, что в завязавшемся тогда сюжете наметится убийственная связь с кошмарами последней экспедиции. И никто… Ни одна душа не знает об этом. Никто… Кроме него, одного…
Дорога к дому всегда кажется ближе. И в этой тираде не содержится признаков штампа или следов патентованной косности. Так было, так есть и так будет во все времена. По крайней мере так ему казалось.
Незаметно подкралась ночь. В залитом чернилами небе лишь кое-где проглядывали тусклые звезды. Но сгустившаяся темнота мало волновала его. Входящий в состав КЗУ люминофор при необходимости концентрировался в пучок направленного света. Сопровождаемый аккомпанементом перекатывающихся под напором течения камней и бьющейся на прижимах воды, он шагал по берегу норовистой, но вместе с тем и являющейся путеводной нитью реки. Поначалу в голове все путалось. Отдельные реминисценции не связывались. Остатки пережитого метаколлапса еще продолжали очерствлять душу. Но постепенно, под мерный шаг, думы выстроились, и перед мысленным взором стала разворачиваться череда событий, в конечном счете предопределивших совершенно немыслимый расклад…

16

… Являясь уроженцем суровой подлунной Реголиды, Шлейсер питал слабость к земным субтропикам, и при случае не упускал возможности понежиться где-нибудь на островах или же забраться в дебри отдаленных уголков побережья. Той весной он обосновался на юге полуострова Дербагос, где проходил реабилитационный курс после длительной робинзонады на Аль-Тьере — планете марсианской группы в системе Бертариана. Новые встречи, ласки моря под нежные, почти неощутимые касания приворотного зефира, щадящий режим тренировок — все это как нельзя лучше способствовало восстановлению сил кампиора-одиночки. Под действием природной красоты, в потоке обновленных ощущений истаивала накопившаяся за время одиночества накипь мироотчуждения, просыпалось задавленное космосом и волевым усилием желание общения, возвращалась былая подвижность.
Появление редастра Дарбенда, свалившегося на закате дня как снег на голову, одновременно обрадовало и насторожило. Они не виделись около шести лет. Редастр сильно постарел. Поредевшие волосы припорошило сединой. На лбу и ввалившихся щеках, уже отмеченных пигментацией, залегли глубокие складки, подбородок заострился, на руках вздулись жилы. Вообще-то роль Дарбенда в судьбе Шлейсера оценке не поддавалась. Он был первым и, пожалуй, главным наставником из числа тех, кто открыл начинающему космологу дорогу в дальний космос. Дарбенд продолжал возглавлять отдел космического магнетизма в составе прим-Института Гелиофизики, но судя по виду, руководить крупным разветвленным подразделением ему оставалось недолго.
Всякий раз, восстанавливая в памяти те или иные фрагменты своей насыщенной экстримом жизни, Шлейсер приходил к мысли, что именно эта встреча стала поворотным пунктом в его судьбе. Несколько часов, проведенных в обществе редастра, и вот: устоявшийся уклад, который не только во всех отношениях его устраивал, но и отвечал канонам самодостаточного рационализма, развалился как карточный домик, а из глубин подсознания выпростались дотоле неведомые и чуждые эгоцентрической натуре предвестники чувств не иначе как из разряда социум-энтелехических. К чему это привело — известно. Дальше события выстроились в такой последовательности, что сейчас, на Каскадене, он уже не понимал: кто он есть, почему до сих пор жив и каким образом, а главное, благодаря чему или может быть кому , совершил невозможное.
Как выяснилось, Совет поручил Дарбенду организовать внеплановую экспедицию к солнцу и, учитывая особое значение миссии, предоставил неограниченные возможности как в выборе средств, так и в комплектации экипажа.
Занятый делами, касающимися исключительно состояния дальних рубежей космоцива, Шлейсер мало того, что отдалился от террастианских проблем, так и вовсе утратил к ним интерес. А проблемы были. И как выяснилось со слов Дарбенда, весьма серьезные.
Около года назад солнце приблизилось к очередному макропику активности, чему предшествовало несколько выбросов, по масштабам не укладывающихся в рамки стандартов. Такие случаи отмечались и раньше, но серьезного значения им не придавалось. Во-первых, вспышки проистекали только в средних и высоких широтах, где различие в скоростях дифференциального вращения солнечного вещества или иными словами движения плазменных поясов выражено максимально. А во-вторых, координатный разброс аномальных очагов был настолько велик, что никому и в голову не приходило заподозрить в разгуле стихии признаки какой-либо закономерности. Успокаивал и тот факт, что траектории выбросов, как правило, не отличались от радиальных. Поэтому от того, что происходило, вроде бы и вреда находящимся исключительно в области эклиптики станциям не было, если не считать магнитных бурь, да потерь режимных аппаратов на диагональных и меридиональных орбитах. Вероятность же того, что Землю или какую из колоний накроет плазмоид, по всем оценкам сводилась к десяти в минус миллионной степени, что сопоставимо разве что с образованием Большого взрыва в суповой кастрюле у занимающегося стряпней Дзетла. Изначально это воспринималось как само собой разумеющееся и в какой-то мере оправдывало отсутствие у землян защитной программы.
Но за истекшие шесть месяцев случилось около десятка гипервспышек, продукты которых образовывали струи протяженностью больше радиуса юпитерианской орбиты. Но даже несмотря на то, что контакта космиян с убийственными бурями не произошло, опасность встречи с ними не только миновала, но и многократно возросла. Одни плазмоиды уже добрались до гелиопаузы, другим предстоит ее достигнуть в ближайшее время. Случилось так, что пузырь солнечной магнитосферы не выпустил за пределы замка магнитонасыщенные, утратившие запас кинетики потоки. Он только прогибался под ударами плазмы, а потом из заплутонья, как из рогатки, выстреливал ее обратно, причем по совершенно непредсказуемым траекториям. Один заряд чуть не зацепил факторию на Нереиде, но его успели нейтрализовать. Второй отрикошетил на Уран и прошел рядом с Умбриэлем.
Но последующие события еще более осложнили обстановку. На обратной стороне звезды произошла еще одна вспышка, теперь уже в экваториальном поясе. От поверхности оторвался протуберанец, скорость которого достигла полутора процента от световой. С солнцем происходило что-то неладное. Через неделю вспышка повторилась, причем на том же месте. Этот разряд тоже ушел в пространство, но его следы уже можно было наблюдать по краю солнечного диска с Земли и находящегося на траверзе Деймоса.
Специалисты всполошились. Вновь реанимировались слухи о том, что проявление активности солнца является предвестником его взрыва, причем главным доводом в пользу такого заключения послужил установленный факт: температура фотосферы растет, и за последние полтораста лет она возросла без малого на сто градусов. Профессор Джеранан из того же прим-Института со столь радикальными выводами не согласился, хотя и высказал не менее убийственное для гелиотропов предположение. По его словам, “нападение” солнца на семейство ближних планет хотя бы раз, но уже имело место. При этом он сослался на корреляцию геологических разрезов Земли, Луны и Марса, согласно которой в отрезок времени, соответствующего земному пермо-триасу, в составе накопившихся там осадочных формаций, отмечаются пласты, подвергшиеся высокотемпературной обработке. Вывод напрашивался сам собой.
Тогда, на стыке палеозойской и мезозойской эр, порожденная солнцем огненная геенна наполовину осушила превращенные в рассол земные океаны, рассеяла праозоновый слой, выкристаллизовала гигантские по запасам залежи солей и более чем на девяносто процентов уничтожила планетарный биоценоз. Представленная Джерананом картина почти ни у кого не вызвала сомнений, особенно после того, как он продемонстрировал компьютерную модель когда-то случившейся катастрофы. На воссозданной картине отчетливо просматривалось, как солнечный плазмоид накрывает Землю; температура ее поверхности повышается настолько, что все наземные формы погибают. Правда, скептики возражали: «Допустим, на поверхности так и было. Но почему практически полностью вымерла морская жизнь?» На это Джеранан отвечал: «Значительная часть морской воды в то время испарилась. Атмосферное давление повысилось в десятки раз, а соленость морей возросла настолько, что подавляющая часть морской живности не выдержала критических условий». По его расчетам океан тогда напоминал жуткое подобие Мертвого моря, где и сейчас почти ничего не живет.
То, что астрообъекты могут неоднократно вспыхивать, причем без катастрофических для себя последствий, известно давно. Однажды произошедший, а может и неоднократно случавшийся в гелиосистеме апокалипсис вполне мог повториться, причем не в отдаленном, а в ближайшем будущем. Причиной же активизации звездного вещества могли послужить не только внутренние, но и внешние факторы, например, переориентировка оси солнца относительно полюсов мира или прохождение им зоны перегиба галактической орбиты, когда возможно изменение угловой скорости и вызванная этим перенапряженность в теле светила…

Время летело незаметно. В предзакатном небе наметился ряд тончайших переливов: от глубокой синевы к мягкой аквамариновой прорисовке с дальнейшим переходом в ауришафран. После ужина Шлейсер предложил пройтись берегом к раскинувшейся рядом с пансионарием роще. Дарбенд не возражал, только предварительно связался с секретариатом Совета и сообщил, что на некоторое время задерживается.
Шлейсер уже догадывался о цели приезда редастра. Но почему он выбрал именно его? Да, одно время он, как и все начинающие космиадоры, служил в составе системных
ВКС и даже считался неплохим гелионавтом. Но это в прошлом. После производства в кампиоры он сменил специализацию. Зачем его отрывать от запланированной не на один год работы и бросать в солярное варево, когда у системщиков достаточно специалистов, не хуже разбирающихся в звездах класса “G”? Зачем вообще отправлять туда людей, если подборка исинтов способна заменить любой экипаж, и даже не один? И потом, стоит ли так драматизировать события, когда в арсенале террастиан в избытке средств, чтобы нейтрализовать любую вспышку, если конечно не принимать в расчет бред, касающийся обращения солнца в новую. Плазму можно рассеять, снизить ее температуру, а выбросы магнитного поля обратить в полезную энергию. Или пойти по другому пути: выставить по периметру эклиптики гелиостаты и с их помощью “взнуздать” звезду, чтобы она не пошла вразнос. Да мало ли что еще…
Дарбенд с разъяснениями не спешил. Будучи сенситивом высочайшего класса, он выискивал в изменившейся индивидуальности Шлейсера проявление когда-то им же выявленных и впоследствии развитых признаков особой одаренности, присматривался к его поведению, прощупывал мысли, проверял реакцию на непросто складывающуюся обстановку, на те или иные повороты в беседе. И конечно же, как в былые времена, цедил слова так, будто сдвигал тектонические плиты.
Влажный песок прибрежной кромки почти не оставлял следов. Крик чаек разносил весть о надвигающихся сумерках. Диск солнца медленно тонул в загоризонтной водной глубине.
Роща оказалась настоящим арборетумом. На обращенном к морю уступе возвышалась рустованная известняком и увитая виноградом ротонда.
— Так ты хотел бы знать, зачем я столько наговорил и в чем суть моего визита? — спросил Дарбенд после того, как они вошли внутрь постройки и устроились на каменной скамье.
— Да, редастр.
— Начну с того, что больше всего тебя удивит. Экипажу этой экспедиции не потребуется ни управлять программой, ни инспектировать ее.
— Зачем же тогда эта затея?
— Попробую объяснить. В наших делах, и не только, случается так, что иногда цепь каких-либо обоснований предваряют неподконтрольные сознанию посылы.
— И что из этого?
— Ни одна космофизическая модель, с какой бы точностью она не имитировала процесс, не может претендовать на роль реставратора событийной последовательности, воспроизведенной с абсолютной достоверностью.
Теперь Шлейсер понял, куда клонит Дарбенд. Не секрет, и тому немало примеров, когда ключом к решению самых что ни на есть мудреных задач служил интуитивный флер — неосязаемая и казалось бы лишенная доли материальности взвесь сверхтонких биомодуляций, не проявляющаяся и не воспроизводимая в парасознании самых совершенных киберустройств.
— Но я то здесь причем? — Шлейсер инстинктивно сопротивлялся, но уже не мог не отдавать себе отчета в том, что все больше подпадает под воздействие редастра.
— Я хочу, чтобы ты принял участие в этой экспедиции, — проговорил сквозь зубы Дарбенд, судя по всему удовлетворенный обликом и внутренним состоянием космена. — Автоматы могут не различить завуалированных предрасположенностей плазмы и тогда дистант-методы ничего не дадут.
— И это все?
— Нет. Совет определил мою дочь, Сету, кандидатом в кампиоры и назначил ей стажировку. Именно поэтому я здесь. — Он замялся и даже, как показалось Шлейсеру, смутился от своих же слов. Но потом преодолел себя и продолжил. — Понимаешь, за ней надо присмотреть… помочь… поддержать, если потребуется… И в этом плане я рассчитываю на тебя.
Шлейсер понятия не имел, что у редастра есть дочь… тем более молодая. В последнем не приходилось сомневаться, исходя из его не совсем обычной просьбы. Все-таки Дарбенд больше походил на человека, у которого должны уже быть взрослые внуки, а то и правнуки.
Судя по раскладу, отказываться не имело смысла, хотя Шлейсер еще не обрел форму и не накопил желания вернуться в привычный обособленный мир прирожденного космофила. Кроме того в глубине души он понимал, что никогда не сможет жить по существующим в обществе законам, даже если перед ним начертить прямую линию. В силу особенностей своего характера он не мог долго находиться в местах скопления людей, будь то команды, станции или поселения. В таких условиях он испытывал дефицит свободы, чувствовал себя потерянным, обязанным либо отдавать распоряжения, либо подчиняться приказам. Потому и выбрал для себя роль космиадора-одиночки. Но такие люди как Дарбенд, однажды что-то задумав, решений не меняют. Заупрямься он — себе дороже станет. Можно в одночасье всего лишиться. Дело ясное — цель подчиняла себе все и всех. А данная Дарбенду власть предоставляла ему право решать за исполнителей любого статуса, гнуть в дугу неукротимцев любого уровня и ранга.
— Кто еще в экипаже — спросил Шлейсер, уже окончательно смирившись с неизбежностью наметившихся перемен.
— Кроме Сеты, никого. Но кое-какие соображения есть. Хочу привлечь в команду Астьера и Снарта, хотя они об этом еще не знают. Их надо разыскать. Оба где-то здесь, в системе. Ситуация действительно непростая. Времени в обрез. На это задание планировали Варгина. Но потом переиграли. Его “Гелиос” отправили на границу паузы. Сейчас он следит за состоянием дел из глубины. И тогда, в обход Совета, я вспомнил о тебе.
— Спасибо, — буркнул Шлейсер, отнюдь не воодушевленный памятливостью редастра.
— Информация о прецеденте пока не разглашается. Средства информации тоже не оповещены, — Дарбенд похоже не принимал в расчет то, что творится в душе у кампиора. Конечно же он догадывался о его колебаниях, но вида не подавал.
— Какие меры защиты приняты? И кто еще следит за обстановкой?
— Руководство Гексумвирата поставлено в известность. Части СБКС* (*СБКС — Служба Безопасности Космических Сообщений) — в состоянии готовности. Этот цикл прошел спокойно, хотя ветер и потрепал меркурианский пояс. Через пару недель аномальная область вновь войдет в зону земной видимости. К тому времени надо определиться. Теперь о главном. Контролировать такую огромную поверхность мы не в состоянии. На монтаж сети плазмопоглотителей уйдет не один месяц. Джеранан пророчит глобальную гекатомбу. Случись что — гелиостаты спасателей просто не успеют резорбировать такое количество энергии.
— Транспорт? — Шлейсер еще ничего не решил и пока не представлял себя в роли системщика-гелиодора.
— ТГ-стеллер “Ясон”. Правда, к инфортационным переходам, он еще не готов, но в принципе его уже можно запускать в режим испытаний на релятивистских скоростях.
При этих словах Шлейсер встрепенулся. Он уже слышал о супераллоскафе новой серии ТГ-флота и астрономических вложениях в проект корпорации “ПанГал”.
— Флаг-кампиор? — спросил он как можно более безразличным тоном и перевел взгляд на скалящихся с обрамления колонн гривастых маскаронов.
— Кандидатуры есть… — неопределенно ответил Дарбенд и умолк на полуслове.
Шлейсер с расспросами не торопился. Какое-то время они молчали. Каждый думал о своем, стараясь даже взглядом не привлекать внимание собеседника. Тишину нарушали только птичий гомон, плеск воды у основания брекватера, да шелест листвы под набирающим силу бризом.
— Могу подать на тебя представление, — проговорил наконец Дарбенд. При этом, ни один мускул не дрогнул на его, будто из камня высеченном лице. — Думаю, Совет утвердит. Кандидатом. А там, время покажет.
Последние слова редастра решили все. Зная, что Дарбенд слов на ветер не бросает, Шлейсер согласился. Да иначе и быть не могло. В себе он был уверен, а привычки заглядывать далеко наперед у него не было. Кандидатом, так кандидатом! Не справится — вернется к привычной жизни, где как и в прежние времена, будет командовать только самим собой.
Предаваться воспоминаниям и вести отвлеченные разговоры смысла уже не было. Оба не скрывали удовлетворения от итогов встречи. После обсуждения формальностей и составления плана действий Дарбенд улетел, а Шлейсер сразу же окунулся в работу.
Дальнейшие события развивались с головокружительной скоростью. Николо Астьера и Джозефа Снарта он знал еще с академии, хотя обучались они на разных потоках. Найти их труда не составило. Астьер, потомственный террастианин, работал, как и Шлейсер, в структуре Галактической связи ОБЦЕСИСа, но в смежном подразделении, относящемся к Системе галактического позиционирования или другими словами Космическому навигационному корпусу. Он был на три года старше и считался одним из лучших пилотов-внесистемщиков. Шлейсер нашел его на Байкале, где тот проводил отпуск и готовился к свадьбе. Снарт, самый молодой из них, был уроженцем Марса. Полгода назад у него закончился контракт с консорциумом “Спейс-Контрол-Инк”, и с тех пор он пребывал, как принято говорить, в “несвязанном” состоянии. Снарт мог себе такое позволить, потому как слыл универсалом,  а таким всегда находилось место в структурах альтернативной косморазведки. В последние месяцы он был везде и одновременно нигде. Катался на хвостах комет, опускался в глубины подледного океана Ганимеда, изучал пещеры и кратеры Тефии, штурмовал вершины Титана и Европы. Его удалось отыскать в поясе астероидов на Адонисе, где, в компании таких же экстралайферов он пытался синтезировать из планетоидного углерода алмазы-фуллерены и сходные с ними стразы из метакристаллического азота.
Через неделю, как только Дарбенд согласовал с руководителями программы отобранные кандидатуры, он вызвал всех в ЦЭГ  Селеновой Пальмиры.
Шлейсер прибыл на Луну ночным астробусом. Он выбрал рейс с посадкой в Реголиде, поэтому вылетел пораньше, чтобы, учитывая расстояние до Пальмиры, не опоздать к сроку.
Ночь. Лунная ночь. Родные места посещались редко. Последний раз он был здесь после смерти отца, возглавлявшего до конца дней селеноорбитальную станцию “Астрополис”.
Еще с ранних пор у Шлейсера проявилась тяга к скорости и техническим видам спорта. Наверное, если бы не космос, он стал бы гонщиком-профессионалом или каскадером. Потребность в острых ощущениях стала второй натурой. Поэтому, как только представлялась возможность, он не упускал случая отключиться от дел и как следует оттянуться. Так и в этот раз. Загрузив багаж в арендованный слайдер, он набрал по спирали бешенное ускорение, совершил серию головокружительных маневров, чуть не выпрыгнув при этом в открытый космос, после чего, перед дорогой на Пальмиру, опустился на вершину главенствующего в этой части местности холма.
Город на дне лучезвездного кратера, где новоиспеченный флаг-кампиор провел детские годы, встретил его зарождающейся зарей с брызгами жемчужной глазури на зазубринах кальдерных откосов. Взгляду открылись привычные, но ничуть не наскучившие картины: смоль бездонного неба; огромный, разделенный на сегменты и блоки диск Земли в тончайшей нежно-голубой поливе атмосферы; полусумрачный лунный ландшафт, четкий, но лишенный перспективы, местами сглаженный, а частью расчлененный, обильно сдобренный глыбовыми развалами и пылевыми топями; купола строений, разноформатно выступающие над кромкой губчатого реголита; перманентное движение у причалов приснастившегося к пригоризонтной закраине космопорта, и густой смог над ним.
Но вот вдали наметились расширяющиеся кверху замысловатой формы столбы концентрированного света. Корональные истечения выткали на небосводе гроздь гигантских иероглифов. Заметно посветлело. Базальт-анортозитовые гребни сперва порозовели, а потом вспыхнули огнецветом в лучах еще невидимого солнца. Еще несколько минут — и детали рельефа окрасились в кофейные и пепельные тона, а из основания эфемерного лучащегося средиузорья выплавился краешек ослепительной дуги. Но сам город еще лежал в глубокой тени. Резко усилились световые и температурные контрасты. Реголида просыпалась, исподволь насыщая свое подземное чрево животворным потоком. Земля гасла в утреннем небе…
Утверждение состава экипажа и программы полета прошло без осложнений. То, что именно Астьер и Снарт вошли в команду, вселяло в Шлейсера надежду войти со временем в число лидеров ТГ-флота. Оба кампиора сразу же согласились, но, как он понимал, не из-за какой-то особой привязанности к нему, а скорей по той причине, что отказаться от возможности испытать “Ясона” в деле было просто невозможно.
Особое уважение у него вызывал Астьер. Крупные черты лица, коротко остриженные волосы и квадратный раздвоенный подбородок делали его похожим на собирательный образ римского патриция. Внешнему облику как нельзя лучше отвечали и внутренние качества: волевой характер, уравновешенность в словах и действиях, а главное, высочайший профессионализм. Космодезист-трансолог, он относился к разряду тех космиадоров, которые не только производили закладку трансляционных узлов, но и первыми проводили их опробование.
В противоположность ему, стройный и подвижный Снарт, представитель кельтских, а может и сарматских кровей, остался тем же весельчаком и балагуром, каким запомнился еще со времен обучения.
Сета поначалу не произвела на него впечатления, хотя и критической реакции не вызвала тоже. Хрупкое изящное создание, почти подросток, с округлым приветливым лицом и теплыми серыми глазами — она была непосредственна и мила, чем сразу расположила к себе инфорнавтов. Однако в ее облике наблюдалась одна особенность, которая вызвала со стороны мужчин если и не снисходительное, то по крайней мере особое к ней отношение. Волосы… В отличие от кампиоров, убеленных сединами от неоднократных инфортаций и не скрывающих этого, в ее русых локонах не было ни единого сивого волоска. Вместе с тем она считалась специалистом по коммуникационным вопросом и готовилась стать космонавигатором. Несмотря на молодость, у нее уже был накоплен определенный опыт в области космофизического картирования. Но главная ее мечта сводилась к стремлению вырваться за пределы гелиосистемы, открыть хотя бы одну планету, а главное — получить звание кампиора, что давало право вступления в ряды прайд-инфорнавтов, выполняющих наиболее ответственную и сложную часть работы в программе дальнего космопоиска.
Сначала, о ее непомерном честолюбии и знать никто не знал. Даже случившийся вскоре непостижимый с позиций здравого смысла инцидент никого ничему не научил. Так, списали на “не сыгранность” экипажа и нестандартно сложившуюся ситуацию. Закрыли глаза на тот идиотский эпизод, сделали вид, что ничего особенного не произошло. И только впоследствии выяснилось, что за ее внешней мягкостью и обаянием скрываются неодолимая тяга к “экстрим-лайфу” и фанатичная целеустремленность в сочетании с вызывающей удивление потребностью самоутверждения. Наверное, тогда Сета и сама еще не знала о скрывающихся в ней возможностях. Сложись ее жизнь по-другому и не окажись рядом Шлейсера, ее потенциал в значительной мере мог быть задавлен обстоятельствами, а то и вовсе сошел бы на нет. К тому же, узнай в Координационном Совете о том, что на самом деле произошло, ее навеки сослали бы на какое-нибудь мусоросборное корыто, курсирующее в пределах возможности использования солнечных парусов. Шлейсер же, слепо поддавшись инспирации, стал своего рода катализатором, и со временем, сам того не сознавая, создал условия, способствующие неумеренному развитию этих свойств. А как бывает в таких случаях? Объект любви освобождается от критики, его действия считаются единственно верными, запросы и просьбы — подлежащими первоочередному удовлетворению, а те или иные качества оцениваются выше, чем аналогичные у других. Но все это ожидало их в будущем. Пока же, никто и духом не ведал, какие сюрпризы готовит им судьба, кому и сколько в этой жизни отмерено.
“Ясон” стартовал с лунной орбиты в день празднования очередной годовщины рейна Метрополии. Пробный запуск предусматривал сложный пространственный маневр под названием “улитка”. Вообще-то гелиосистемные корабли так не летали. Траектория “улитки” противоречила всем правилам небесной механики. Разгон стеллера — а до завершения следующей фазы испытаний, но уже в TR-режиме, аллоскафом он еще не считался — производился в направлении, обратном планетарному вращению с последующим выходом из эклиптики. Затем, достигнув границы солнечной системы, он должен был совершить реверс, обогнуть солнце по меридиану, оставить неподалеку от Меркурия груз для отбывающих там вахту гелиодоров и только после этого приблизиться к светилу и зависнуть над аномальной областью, которой дали кодовое название “метаастрал Джеранана”. Такой полет, несмотря на повышенный расход энергии, был выбран неспроста. Во-первых, заданием предусматривалась проверка летных качеств стеллера и опробование его гравистатов. Во-вторых, при способности “Ясона” покрыть расстояние между Луной и Землей менее чем за десять секунд, стеллер попадал под определенные ограничения, потому как нормативами ГУРСа запрещалось перемещение в плоскости расположения планет каких бы то ни было аппаратов со скоростью выше пяти процентов от световой. Дело в том, что при бóльших скоростях инверсионные трассеры космолетов, равно как и дериваты структурно-динамического флеша, сопровождающие, как уже отмечалось, активизацию TR-желобов, нарушали однородность пространства, оставляли в вакууме труднозалечивающиеся раны, изменяли его энергию и плотность.
На проведение маневров отводилось семь земных суток. Управление полетом, разработку плана исследований и контроль над системой жизнеобеспечения осуществлял исинт класса артинатор,  какими снабжались все спейс-альтернативные средства.
Конечно же, Снарт, как только узнал о намечающейся специализации Сеты, сразу стал ее стращать жуткими историями из жизни инфорнавтов. Астьер охотно ему подыгрывал. Шлейсер держался нейтралитета, предоставляя событиям возможность развиваться своим чередом. Наверное, это показалось бы странным, но он, от всех скрывая, со всей серьезностью относился к вызывающей у многих трепет специфике своей профессии, и нисколько не сомневался в достоверности мартиролога, столь красочно расписываемого партнерами.
А рассказать было о чем. Многие притчи передавались из поколения в поколение, гиперболизировались, обрастали невероятнейшими подробностями. Но немало чего случалось и на самом деле.
Больше всего микронавты боялись превратиться после деконтаминации в уродов. Даже перспектива не вернуться из запределья не так была страшна, как вероятность стать нечеловеком  в том смысле, какой было принято вкладывать в это определение. Результаты первых опытов по внепространственному перемещению были вообще ужасными. Выполнить главное условие деконтаминационного процесса — абсолютно точно воссоздать спектр исходного волнового генома — удавалось далеко не всегда. Если же волноген исказится (а именно он определяет строение генома биохимического), в таком же искаженном виде сформируются и ответственные за “чистоту” наследственного аппарата генокомплексы. А из них такое может воспроизвестись, что в дурном сне не приснится. Причину неудач долго не могли объяснить. Главным образом грешили на несовершенство программного обеспечения. Но со временем выяснились интересные вещи. Раньше держались мнения, что у клеточной ДНК лишь мизерная часть запаса полезна — идет на сборку белков. Остальное считалось балластом. Так вот оказалось, что немалая часть этого “остального” генерирует волноген: основу биоинформационного поля, используемого при нуль-транспортировке. Результаты исследования данного обстоятельства не замедлили сказаться. После внесения в устройство инфорт-установок соответствующих поправок, надежность метода заметно возрасла и число жертв позапространственного метаморфоза сократилось до уровня стандартной дисперсии. К слову сказать, изыскания на том не завершились. Нашлись охотники, которые начали в массовом количестве производить трансгены путем внедрения волнового генома одного вида в био-ДНК других организмов. Животных скрещивали с растениями и наоборот. Например, через несколько поколений у фруктовых деревьев могли образоваться мясные завязи, початки кукурузы покрывались рыбьей чешуей, арбузы и дыни обрастали шерстью, а кокосовые пальмы с орехами-светляками освещали ночные улицы. Чего только не было. Правда, применения такие несообразия не получили. Они скорей воспринимались, как проявления своего рода арт-натурализма, и большей частью были в ходу у собирателей диковин. Но нередко, увидев что-нибудь подобное, Шлейсер задумывался над причудами мутагенеза, и невольно содрогался при мысли о том, что по воле случая может быть однажды превращен во что-нибудъ подобное.
Как ни старались операторы Галактической связи ориентировать разведочные передачи только в те участки пространства, где поддерживаются условия, хоть в какой-то мере соотносимые с околосолнечными, навигационные ошибки продолжали иметь место. Тут же следует отметить, что никакой закономерности в инфортационных переустройствах не наблюдалось. Более того, набор страховидных метаморфоз отличался крайним разнообразием. В истории микронавтики не было описано ни одного случая полного подобия вариантов дефектогенеза. Но при этом под каждый эпизод можно было подвести аргументированную базу, не опасаясь оказаться проводником лженаучных сентенций, поскольку приводимые в качестве объяснений доводы нельзя было ни опровергнуть, ни доказать. Воротился обожженный труп — результат перегрева плоти при материализации молекулярных биоструктур. Воспроизвелось замороженное тело — следствие температурной инверсии в защитном контуре флуктуатора или спонтанного вакуумирования информационной матрицы. Лишился рассудка пилот или даже целый экипаж — следствие нечаянного проникновения в метафазу, фридмон  или другие подобные им квазистенции, где нет ни пространства, ни времени в привычном понимании (по Снарту: охренариум, обалденариум), а наблюдаемый внутри системы метатропизм  не имеет ничего общего с реальностью. А если кто превратился в рассыпающегося от дряхлости старца или вообще вернулся в виде праха — значит, опять же непредумышленно попал в хронар (комогранулу с дискретным временем), таймфер (область с неуправляемым, пожираемым энтропийными факторами временем) или ксенотемпу (завихрение временного потока с нарушением принципа причинности). Не были исключением и случаи невозвращения из подпространства инфортируемых объектов. Таким финалам тоже способствовало множество причин. В частности, посыл мог угодить в микроблему — вакуумный микрократер. Вероятность существования таких структур, хотя доказательств тому не было, не исключалась на уровне геометрических квантов — минимально возможных порций длины и длительности, на два десятка порядков меньше размеров атомного ядра. Наибольшее число случаев, когда удавалось вырваться из тисков трансцендентности, приходилось на зоны испарения чернод и белад, но только в том случае, если инфортируемый аппарат не деконтаминировался внутри швардшильдского радиуса. Эти гравитационные аномалии отмечались везде в пределах галактики. Различить их на первый взгляд было невозможно. Но если одни представляли собой старые коллапсирующие структуры, то другие больше соотносились с “законсервированными” или же молодыми, еще не раскрывшимися планкеонами — сгустками дозвездного и возможно даже доатомного вещества. А тех несчастных, кто оказывался внутри гравипаузы, где пространство закручивается в воронку, как вода у сливного отверстия, ожидали страшные муки. Сперва их разрывало на части, предварительно вытянув по оси, потом делило на молекулы, атомы, частицы. Перед смертью такой инфорнавт мог даже увидеть свой затылок и все, что находится ниже пояса. Сложней дела обстояли с энигматами, нуменалами  и сингулами . Об этих образованиях вообще мало чего знали. Все они относились к разряду пожирателей пространства — контофагов, а некоторые предположительно были окружены ореолами из “красного” и “фиолетового” вещества. Практически не было возврата из уникластумов  и мест, где наличествовали иные принципы геометрических начал с отличным от трехмерности устройством. Особую сложность для диагностики представляли мономеры  — одномерные ненаблюдаемые структуры-волокна, в псевдосуть которых впрессовано неведомое число измерений — и безмериумы  (настолько мощные концентраторы гравитации, что их, как и мономеры, невозможно было обнаружить никаким способом).
Ощущения, испытываемые телепортантами при переходах, описанию не поддавались. Да и не было ниаких ощущений. Провал в небытие, сродни действию наркоза, и медленный мучительный выход из бесчувствия. Вот и все, что оставалось в памяти. Хотя за какие-то доли секунды до разборки на кванты — Шлейсер отдавал себе в том отчет — сознание, как при ускоренной съемке, успевало запечатлеть некоторые детали осуществляемой трансформации: угасание чувств, искажение геометрических контуров, вой, шум и наконец появление интерференционного ореола по обрамлению фильеры TR-канала. Переход в состояние метаиндивидуальности инфорнавт не ощущал, микрокосм не наблюдал. Все происходит быстро. Информаген объекта перемещается не по траектории, будь то пространственная (искривленная гравитацией) или эвклидова (прямая). Да и перемещения как такового нет. Есть мгновенный, в рамках вселенского времени переход сжатой до размеров вакуумной флуктуации информационной матрицы из одной точки мультимериума в другую, причем неважно какое расстояние их разделяет.
Первые мысли после прихода в себя: «Все ли на месте? Гомеостаз не нарушен?..» Больше всего при сомации боялись неожиданной развертки “спящей” части генома, когда воспроизводились оставшиеся от предков рудименты: жаберные щели, перепонки между пальцами, саблезубость, шерсть по всему телу. И даже в тех случаях, когда восстановление происходило без искажений, все равно инфорнавты со временем трансформировались в некие “трансгенные культуры” — мутагены. Или как любил при случае пройтись на счет коллег Снарт — мудагены.  А что? Все понимали — при такой работе рано или поздно в исходный геном обязательно внедрится какой-нибудь инородный фактор, что, правда, может проявиться не сразу и не обязательно должно вылиться в патологию.
Все случаи инфортационных отклонений фиксировались, а сведения о них передавались в Амфитериат космоантропологии, где был создан соответствующий музей закрытого типа. В этот паноптикум, за редким исключением, допускались только те, кто имел отношение к работе или службе в структурах ГУРСа. Вряд ли стоит комментировать мысли тех, кто там побывал, особенно в первый раз. Были случаи, когда после осмотра экспозиции начинающие аллонавты оказывались в больнице, переводились в другие подразделения и даже увольнялись.
Шлейсер тоже немало чего видел, причем не только за стеклом витрин или в руководствах информатек, но и вживую…как оно было…
В первый раз он стал свидетелем материализационного дефектогенеза, когда у трансолога Фархад-Харифа после возвращения из рейса к звезде Галлиал на лице вместо мышечной ткани образовалась кость. Хариф был в очень тяжелом состоянии и не мог ничего объяснить. Исинт и приборы тоже не смогли прояснить ситуацию, так как нигде и ни в чем не обнаружили признаков аномальности. Впоследствии к Галлиалу послали несколько беспилотных кораблей. Все они вернулись в исправности и никаких сведений об источниках трансцендентности не принесли. Комиссия, расследовавшая данный случай, пришла к выводу, что помеха, исказившая информаген Харифа, возникла при его обратной инфортации и носит случайный, не поддающийся систематизации характер. Так оно было или нет — осталось невыясненным. Тем не менее изменения в планах корпорации “Альтикос”, заявившей права на Галлиал, произошли. Экспедиций туда больше не отправляли, из-за чего компания понесла серьезные убытки. Шлейсер хорошо знал Харифа и даже пытался потом его найти. Но след трансолога так и затерялся в режимных структурах Амфитериата, доступ куда был строго ограничен.
Следующий случай проявления инфортационного ксенотропизма запомнился ему особенно ярко. В то время он завершил обследование группы объектов из скопления Актель-IV, где предварительно автоматами были обнаружены следы тристерция, до этого в природе не встречавшегося. Тема представляла особый интерес, потому как нахождение тристерция в естественных условиях и почему-то именно в девятикомпонентной молекулярной форме из исключительно редких трансурановых изотопов, было так же необъяснимо, как, например, высадка на планету, укутанную в ксирил или обнаружение в архейских толщах остатков древней цивилизации. Прогнозы выглядели весьма впечатляющими. Шлейсер готовился к сдаче отчета и консультировал проектантов ОБЦЕСИСа по вопросам организации в Актели более детальных изысканий. Тогда он и познакомился с Мелардом и его экипажем. Мелард исследовал В-рукав аммоноида Альбакруст. Так называлась компактная звездная микроволюта в срединном галактическом поясе, невидимым с Земли из-за пылевой завесы. Там тоже обнаружили тристерций. Мелард не раз обращался к нему за советом и уговаривал присоединиться после сдачи материалов по Актели к его команде. Потом он отправился на Альбакруст. Но там у них что-то случилось. Экипаж в срочном порядке эвакуировали. То, что Шлейсер увидел, повергло его в шок. Прежде всего, у аллонавтов обнаружился жуткий гипертрихоз, причем волосатость распространилась не только на все лицо и тело, но и на ладони, и даже на ступни ног. Но самое ужасное было в том, что у всех без исключения скелет оказался сложенным из хрящей и поделенным на сегменты, отчего тела их складывались вдесятеро и не могли держаться вертикально. Вообще-то каждый инфорнавт после деконтаминации испытывает определенные неудобства, связанные с нарушением деятельности опорно-двигательного аппарата. Но если при нормальном раскладе утрачивается, да и то ненадолго, лишь способность к бегу и плаванию, то локомоция экзотов Меларда вообще не имела ничего общего со свойственными человеку движениями и больше соизмерялась с передвижением пресмыкающихся, червей и насекомых. Причину опять не установили, хотя все узлы применяющихся в инфортации устройств были подвергнуты тщательнейшей проверке. Континуальных аномалий в окрестностях Альбакруста тоже не выявили. Как по эту, так и по ту сторону раздела, космос вел себя исправно.
Самым же необычным случаем проявления закулисного параморфизма, и тому он тоже стал свидетелем, было превращение Неафида — овер-драйвера транспортной компании “КосТра” — в вайвмена. Управляемый им транспорт “Протазан” ушел на запланированное графиком задание. Шлейсер остался погостить у отца в лунной Реголиде. Следующим рейсом Неафид должен был перебросить его снаряжение на открытую в поликомпонентном охвостье периферийного рукава безатмосферную, но интересную в плане энергетического сырья планету Эсхаторан. Неафид сдал груз каталогизирующим спутники Мильвесты изыскателям и отправился в обратный путь. Но в инфорт-системе опять произошел сбой. Сам ”Протазан” с его содержимым материализовался, как и должно быть — без отклонений. Но Неафид, мало того, что превратился в стопроцентного “хомо кибертикуса”, так еще и трансформировался в некую, никогда ранее не встречавшуюся субстанцию. Он стал как бы наполовину частицей, наполовину волной. Его тело приобрело полупрозрачный вид с размытыми контурами, а мозг и внутренние органы продолжали функционировать, хотя по логике вещей должны были разрушиться под действием света. Он дифрагировал, интерферировал, просачивался через отверстия, с равной долей вероятности отражался от материальных преград и проходил сквозь них. В общем, вел себя как электрон в микромире или фотон при контакте с полупрозрачным зеркалом. Перемещался он пульсациями, то появляясь, то исчезая из вида, и даже время от времени раздваивался. Движения его сопровождались оптической волной, а то и рябью, следовавшей вслед за ним и со всех сторон его окружающей. По поводу происхождения человека-волны высказывались самые разные, в том числе и эйдетического толка предположения. Допускалось даже, что настоящий Неафид остался в вакууме, а здесь воспроизвелся его вневременной фантом, телетаксическая проекция. Но почему тогда отразившиеся столь нетривиальным образом на его геноме преобразования не коснулись инфорт-матриц неодушевленных предметов, артинатора, да и самого “Протазана” тоже?..
Расшифровка той скудной информации, которую успел записать телеквантор, показала, что Неафида, возможно, на какой-то миг зашвырнуло в безмериум или скрутило в струну многомерности, а может и завязало в какой-то более сложный топологический узел, где, к примеру, геометрическая плоскость может иметь одну или разделяться более, чем на две поверхности, центр симметрии находится везде, радиус любой произвольно взятой окружности бесконечен, а линии короче прямых… А может произошло что-то другое. Сам Неафид объяснить ничего не смог, потому как ничего не помнил и в момент перехода ничего не ощущал. Он был не в себе. Поэтому те бессистемные обрывки фраз, которыми он пытался что-то комментировать и которые никто не понимал, эксперты Амфитериата относили к проявлению реакций галлюцинативного характера и значения им не придавали. Вследствие диссипации волногена — а этот процесс, как ни пытались, но остановить не смогли — он испытывал страшные мучения. От болей не спасали никакие средства. Понимая, что дальнейшая жизнь лишена смысла, он стал просить об эвтаназии, как о единственном средстве, способном избавить его от страданий.
Много еще чего несуразного сталось за время становления инфорнавтики. Во многих случаях, чему в немалой мере способствовало нежелание Амфитериата делиться информацией, проявления сверхтрансляционной паранормальности получили разноречивую оценку и обросли небылицами, в результате чего уже не представлялось возможным отделить правду от вымысла…
Снарт, при всех его недостатках, а он был капризен и весьма своенравен, обладал по крайней мере тремя неоценимыми в условиях продолжительных экспедиций качествами. Он, в противоположность Шлейсеру, быстро осваивался в будь какой обстановке, легко сходился с людьми и, при неизменном статусе “души” любой компании, ни при каких обстоятельствах не терял присутствия духа. Впоследствии, когда к ним присоединились Аина с Гритой, именно он и Сета стали цементирующей основой, накрепко спаявшей экипаж. Сейчас же, извлекая из бездонной памяти и выдумывая по ходу все новые истории, он безуспешно пытался пронять леденящими кровь подробностями включившуюся в игру и оказавшуюся не менее острой на язык Сету, чем несказанно веселил Астьера.
Чего только не нагородил в пылу увлечения Снарт, пока “Ясон” подбирался к солнцу. У какого-то Эрнандеса будто бы на месте сердца появилась селезенка. У не менее неведомого Нернстона на месте ушей выросла вторая пара кистей рук. Трансмит Ротвальд, более известный в кругу любителей выпить как Алканавт Первый, стал жертвой необычной формы биологической интарсии. Из-за инактивации какой-то из родительских хромосом, его кожа, мало того что покрылась незаживающими язвами, так еще и располосовалась как у зебры на черные и белые ленты. У пилота Рушена при опробовании TR-линии к одному из набитых звездами асторгу в Козероге разом проявились все скрытые мутации, веками накапливающиеся в генах пращуров.
А что касается некоего Гольдъяйера из Управления галактической связи, о котором ни Шлейсеру, ни Астьру ничего не было известно, так тот вообще вернулся из рейса на корабле из чистого золота, после чего, не понимая как такое могло случиться, тронулся умом. «Необъятен космос, а ступить в нем некуда, — резонерствовал Снарт. — В общем, полный экзосценоз. Вахропоппер с квазимордовским мурлом. Хочешь, “модуриалом” это назови. Хочешь, “мудариалом”. Тем, кто сгинул в пучине аконтинуальной квазимерности, стал экзотом, растворился в сонме инстантонов или остался в разобранном виде между пластами микро-макро-мегастениумов легче от этого не станет. И “макиавелизма” у метакосма не убудет. И время не обратится вспять…»
Сейчас, по прошествии времени, Шлейсер уже мог беспристрастно, и как бы со стороны, оценивать действия своей команды, не раз подводившие их всех на край гибели. Только впоследствии пришло осознание: его жизнь, так же как и жизнь его коллег была организована гораздо сложней и совсем не так, как ранее предполагалось.
Поначалу экспедиция больше напоминала увеселительную прогулку разгулявшихся гелиантропов. После замены в “точке Лагранжа” кассет на плазмоуловителях и лицензионного отстрела оказавшегося в поле видимости кометоида, “Ясон” вышел из эклиптики. Отсюда во всей красе открылся звездный океан, слагающий извечное единообразие с замысловато сложенной мозаикой из разливов газопылевых конденсаций. И хотя в любой точке гелиосистемы все созвездия выглядят одинаково, складывалось впечатление, будто на небесном своде что-то изменилось. Стрела вроде как изготовилась вонзиться в брюхо Дельфина, хвост Змеи, казалось, вот-вот обовьется вокруг шеи Козерога, а глаз Орла грозно пучился флуоресцирующими остатками расстрелянного кометоида, растекающихся инверсионными волнами по откосу Млечного Пути. Да, дезинтегратор “Ясона” не имел равных среди деструкционных средств космофлота. Он обращал материю в кванты и мог превратить приличных размеров астероид в диффузное облако и даже испарить его. За кометоидом тянулся тонкий газовый хвост. Отсутствие в нем пылевой составляющей свидетельствовало о юном возрасте подвергшегося разрушению космоформа. От комет, а в особенности от молодых, всегда ожидали каких-нибудь сюрпризов, главным образом потому, что происхождение части из них до сих пор оставалось неясным. Да и орбиты их не отличались стабильностью. Если вопрос генезиса малых космических тел эклиптического заложения считался более-менее решенным, то объяснить природу блуждающих в межзвездной глубине кометно-метеоритных обособлений пока не удавалось. Особую опасность представляли ксенокласты, движущиеся со стороны так называемого “слепого пятна”, то есть со стороны солнца. Они могли незаметно приблизиться будь к какому объекту и доставить космиянам немало хлопот. Правда, ”Ясону” такое сближение ничем не грозило, потому как его защита, способная выдерживать температуру и давление звездных недр, была настолько сильна, что ее не мог пробить даже уникластер — оружие особой мощности, которое уничтожает абсолютно все проявления материальности, включая продукты аннигиляции и силовые поля.
На тот период от экипажа не требовалось усилий ни по управлению полетом, ни по его навигационному обеспечению. Артинатор прекрасно справлялся с обязанностями пилота, штурмана и координатора программы. “Ясон” исправно вел себя в экстрим-режиме: почти мгновенно набирал ускорение, изумляя многоопытного Астьера совершенством системы инерционной децентризации; с легкостью уровня вирт-имитатора совершал сложнейшие маневры из разряда высшего космопилотажа; избегал фокальных плоскостей силовых конденсаций; обходил магнитные и гравитационные засеки. Поскольку исследования по борьбе с гиперперегрузками и волнами мегадавления только выходили из экспериментальной стадии, возможностям супераллоскафа можно было только позавидовать. Ускорения, исчисляемые тысячами g  и сопутствующая им фазодинамика вызывали в структуре материальных носителей превращения, нигде более в рамках антропогенного времени не встречающиеся. Ударные волны при таком давлении, а это десятки миллионов атмосфер, настолько мощны, что превращают твердое тело в жидкость, жидкость в пар, а пар в динамическую плазму. Если учесть, что физиологическая плоть способна выдерживать нагрузку 12–15g , то легко представить, что ожидает стелланавта, испытавшего надпредельное ускорение без соответствующей инерциал-компенсации.
Венера и Меркурий с обратной стороны солярной мельницы не мешали. С надэклептических высот, на фоне зодиакальной подсветки, не только звезды, но и Земля с окружающим ее термоспектрозонарием, смотрелась по-особому. Над серповидной кромкой ночного бока, там, где нежная лазурь сменяется субразреженной фиолой, угадывался тянущийся за планетой диссипационный шлейф из атмосферных газов, вулканической и штормовой пыли. В ковше Большой Медведицы тлела невзрачная Дугба — его, Шлейсера, звезда. В раструб, обозначенный топодинамикой окрестных звезд, скоплений, Аттрактора, был нацелен и TR-коллектор “Ясона”, готовящегося после предстоящих испытаний к нелегкой, полифазной и еще неизвестно что предвещающей экипажу инфорт-одиссее. Древние говорили: «Как назовешь корабль, так он и поплывет». Отцы неоклиперов, стеллеров, трисов  в том числе и создатели этого аллоскафа (а “Ясон” был предметом особой гордости разработчиков “ПанГала”) не без трепета относились к именам своих творений. “Икары”, “Фаэтоны”, “Сизифы”, “Дионисы”, “Прометеи”… Где они?.. Одни сгорели в печах, где нарушаются положения постулата Клаузиуса, другие растворились в подпространственных разделах, упали в «прану» или сгинули в аргонах, в бездонных жерлах контофагов и подобных им энергофейсах. Так что же их ожидает? Каким будет исход?..
Спикулярный обвод солнца на первый взгляд тревоги не вызывал. Звезда как обычно обильно плевалась плазмой. Видоискатель астрографа то здесь, то там выхватывал из черноты надкоронального декора огнецветные пиробласты — раскаленные обломки неизвестного состава и непонятно каким образом оказавшиеся на орбитах. Возможно, это были астероиды, волей случая вплетенные в низку солнечного ожерелья, возможно, ксенокласты из числа остатков Вулкана или продукты самого солнца, а может и что-то другое. Этим вопросом никто никогда не занимался. Время не пришло.
Используемые в системной, да и вообще в континуальной космонавтике интерференционные двигатели, как нельзя лучше отвечали условиям сформировавшейся пространственно-временной развертки. Именно эффект обладающего одним условным полюсом магнитного ксенополя в сочетании с квантонным резонансом дал возможность кораблям раннего, еще доинфортационного уровня, перемещаться с релятивистскими скоростями (а это без малого до четверти световой скорости) в среде, пронизанной связующими материю воедино силовыми полями: от атомов до звезд и туманностей. Конкуренции с такими космопланами (а они действительно планировали) не выдерживал никакой другой аппарат, будь-то на атомной, термоядерной, фотонной или какой другой тяге. Что касается ускорителей на основе адронного, отличного от электромагнитного и гравитационного поля, то разработки в этой области “заморозились” еще на доэкспериментальной стадии. Видимо, чего-то не хватало в самой основе идеи. Да и необходимости в них не было.
Аллоскаф, как и все корабли ТГ-флота, походил на ракету примерно так же, как еж на медведя. Двигателей в обычном понимании не было. Два складывающихся один в другой адапт-пантографа , исполненных в виде насаженных на одну ось близких по диаметру колец, ограничивали объем космоплана и в широких пределах изменяли его форму: от диска в состоянии покоя до шара в активном режиме. В одном крайнем положении он как бы напоминал Сатурн в кольцевом обрамлении (пантографы сложены), в другом — тот же Сатурн, но в том случае, если бы у него было не одно, а два перпендикулярно ориентированных кольца (пантографы развернуты). В идеале адапторы, хотя это было непросто, позволяли в любой момент и в любой точке пространства осуществлять съем энергии непосредственно из ингредиентов физполей и вакуума, тем самым обеспечивая космоплану возможность “скользить” в любом направлении без затрат времени на разгон, торможение или смену направления. “Уши Вселенной” — так еще называли эти субтактильные пантографы-резонаторы. При инерциальном движении они занимали фиксированное положение, но при изменении скорости или направления — приходили в движение. И тогда космоплан, несмотря на размеры и массу — а “ПанГал” производил транспорты объемом десятки кубокилометров — напоминал изящную, порхающую в четыре крыла бабочку. Адапторы могли произвольным образом изменять форму, размеры и кривизну поверхности аппарата. В целом же, основная их функция сводилась к тому, чтобы улавливать все признаки различий любой, будь на какой основе заложенной градиент-составляющей, а уже пилот или программное устройство определяли куда и с какой скоростью следует двигаться.
Деактиваторы (поглотители частиц и излучения) успешно и без особых усилий справлялись с нагрузкой. И хотя скорость солнечного ветра превышала фон в три-четыре раза, такое отклонение беспокойства не вызывало.
После серии сверхскоростных экспериментов, опробования бортовой инфорт-системы в виртуальном режиме и последующего реверса в афелии, откуда солнце смотрелось слепящей точкой, “Ясон” направился к пункту назначения.
Орбиту Эроса пересекли в пределах расчетных координат. Затем по плавной дуге развернулись еще раз, вошли в эклиптику и взяли курс на солнце.
Космическая погода в окрестностях Земли устойчивостью не отличалась. По мере приближения к светилу все ощутимей становилось действие фотонного прибоя. “Светимость” радиационных поясов Земли, как главный критерий метеопрогноза, указывала на субштормовую обстановку, хотя по большому счету это еще ни о чем не говорило. Частицы высокой энергии могли просто накапливаться в земной магнитосфере, тем самым искусственно повышая ее “светимость”. Продублировать замеры на других примерах возможности не представлялось — ни Венера, ни Меркурий магнитным полем не обладают. Конечно, можно было оценить активность солнца по гамма-фону, но для этого надо было подойти поближе.
Шлейсер никогда не был на Меркурии, хотя неоднократно посещал окрестности солнца. Последний раз он был в этих местах накануне очередной, связанной с выборами заварухи, когда федералы чуть не переиграли эготерристов, что вызвало жесткое противостояние между Гексумвиратом и Коалицией, едва не завершившееся надвигом на сепаратистов.
Обстановка знакомая, особых эмоций не вызывает. Солнце вполнеба. Адская жара на дневной стороне планеты, наползающие одна на другую астроблемы, следы лавовых потоков, полярный крап из силикатного последа, анотерма Калорис , эскарпы и хребты.
Удивительное дело, но солнце, несмотря на его заурядность, а может и благодаря этой самой заурядности, прежде всего выраженной в массе, светимости и количестве постгелиевых элементов, большинство космогонистов все-таки считали уникальной звездой. И потом, в ее окрестностях когда-то зародилась жизнь…
В среде специалистов мало кто сомневался, что и газовые планеты, и планеты земного типа образовались из того же газопылевого субстрата, что и светило. Позже, когда звезда вспыхнула, планетарные газовые оболочки на орбитах от Меркурия до ближнего пояса астероидов были сдуты солнечным ветром и вместе с оболочками сателлитов были поглощены гравитацией Юпитера, Сатурна и других несконденсированных планет, сохранившихся в неизменном виде только благодаря удаленности от солнца. Окажись какой из этих “волдырей”, скажем, на устойчивой меркурианской орбите, со временем от него тоже остался бы только концентрат из соединений, образовавшихся в ходе внутренних ядерных реакций. Что касается “населения занептунья”, то как было принято считать, там скопился болтающийся без привязки “мусор”, в котором еще продолжали копаться эстеты от гелиокосма в надежде найти и назвать своим именем новый космоформ.
Но опять же теория теорией, а на практике отмечалось множество примеров, когда крупные и очень крупные газовые планеты все-таки занимали близкие к звездам орбиты. В чем дело? Теория неверна? Или существует какой-то альтернативный, неизвестный науке принцип планетообразования?..
Пытаться объяснить процессы, растянувшиеся на миллионы лет — дело безнадежное. Так и здесь. Решить эту проблему прямыми методами было невозможно. Тем не менее, математическое моделирование показало, что все эти планеты сложились вдали от своих светил, а затем в силу определенных причин стали с ними сближаться. Расчеты показывали: со временем они либо упадут на звезду, либо, утратив значительную часть газообразной массы, перейдут на устойчивые орбиты и превратятся в планеты земного типа.
Сбросив контейнер на стационарной орбите, а пообщаться с изыскателями не удалось (станция располагалась на ночной стороне планеты), “Ясон”, стараясь не пересекать трассы плазмопотоков, взял направление на “метаастрал Джеранана.”
На экранах следящих систем все явственней проступали узлы и сочленения солярообразующих элементов. Под действием эндогенного излучения вспыхнули надхромосферные облака, выплавился край короны, обозначились активные жерла.
Светимость плазмы росла, но не такими темпами, как предрекал Джеранан. Вообще-то, первым признаком превращения звезды в новую является появление на ее поверхности особо темных быстро увеличивающихся пятен с резкой температурной инверсией. Но, поскольку число Вольфа  по оценке ПФ-тенденсаторов не выходило за рамки “пять плюс пять — фон”, то с одной стороны вроде бы и не было повода для беспокойства, с другой же — обстановка не давала возможности понять, чего следует ожидать в дальнейшем.
Плита солнца надвинулась настолько, что казалось, она вот-вот рухнет на “Ясон”. Оценить размеры мегамассы из-за отсутствия линии горизонта не представлялось возможным. По мере приближения, на гигантском огненном холсте, сплошь затканном извивающимися пламенными гелиоглифами, на фоне супергрануляции, там, где скорость свободных электронов падает и уже могут образовываться атомы, проявились контуры рождающихся на границах конвективных ячеек гофров: спиральных структур из смеси вещества и силовых полей. Отовсюду, сжигая тени, бил свет. Все смешалось: дыхание короны, стаи солароидов, вспышки ультрафиол, сыпь эрупций, мегатурбулентность, всплески фотонного излучения, сгустки и струи огня, беснующиеся гипертермальные вихри.
Но чем сильней проявлялся натиск стихии, тем активней срабатывала защита. Корабли ТГ-флота были устроены по принципу: на действие — усиленное противодействие. Одну из основ этого принципа составлял так называемый метод магнитной терморегуляции. Атомные структуры атермального корпуса корабля в случае перегрева выводились в режим “нуль-колебаний”. Тем самым температура оболочки могла быть снижена до миллиардных долей кельвина. Получалось так: чем жарче становится снаружи, тем холоднее может оказаться внутри — был бы источник магнитного поля, желательно естественного происхождения, чтобы не задействовать бортовой энергосервер. Когда-то на учебном гелиоскафе Шлейсер спускался в солнечные недра, где температура превышала миллион градусов. Тогда магистрат ГУРСа чуть не отстранил его от практики. Случилось так, что в ручном режиме управления он едва не заморозил членов экзаменационной комиссии, умудрившись снизить температуру внутри vip-модуля до температуры арктической стужи.
Примерно такое же испытание предстояло пройти и “Ясону”, но в щадящем режиме: вхождение в конвективную зону заданием не предусматривалось. Аллоскаф предназначался для работы в иных условиях и для других целей.
Ровно работали гравистаты, спектрозональные синтезаторы, антиаттракторы ЕМ-поля. Террагерцевые излучатели выискивали в ближнем космосе малейшие проявления аномальности, а рефусы мгновенно их диагностировали и тут же, в случае необходимости, компенсировали признаки любого, будь какой причиной вызванного гелиокаприза.
Перед тем, как зависнуть над “метаастралом”, артинатор еще раз подверг анализу сведения о состоянии субэкваториальных поясов.
В области аномалии плазма действительно проявляла повышенную активность, но не более.
Положение ”Ясона” выбрали так, чтобы иметь возможность отслеживать все изменения в текстуре фотосферы, и в то же время не оказаться в тисках гравитационной перильстатики. Пульсации звезды не ощущалось. Да ее и не было, как таковой. Солнце — это не Эбогард, в системе которого Шлейсер провел без малого полтора года. Тот пульсировал так, что окажись на месте Солнца, граница его конвективной зоны в периоды максимума перекрывала бы венерианскую орбиту.
Артинатор ввел в рабочий режим стереомониторы анаглиматоров. Теперь любой участок поверхности мог быть воспроизведен во всех частях спектра и в разных масштабах. Управляемые им ПФ-тенденсаторы приступили к сбору и обработке информации.
С высоты стационарной орбиты отчетливо просматривались фрагменты основных гелиоструктур. Поначалу наблюдаемая картина особого интереса не вызывала. Каких только космогонических чудес не насмотрелись кампиоры за время работы в ГУРСе. С какими только проявлениями астрогенеза не приходилось иметь дело. Карлики и супергиганты; умирающие звезды и еще не раскрытые планкеоны; сжатые до невероятной плотности массы и субразреженные конденсации. Всего не перечесть. В отличие от них, Сета, только готовящаяся к вступлению в ряды инфортационного корпуса, не могла оторвать глаз от огнецветной, исходящей чуждым земному естеству жаром, не укладывающейся в мыслимые масштабы пангелии, и буквально сгорала от желания разгадать секрет необычных гипервыбросов.
Кипящее и бурлящее вещество фотосферы находилось в постоянном движении. Хромосферная сетка, в целом, совпадала с рисунком грануляции и почти не создавала помех для наблюдений. Солнце готовилось к очередной полярной инверсии. Это стало ясно после того, как на границах периодически появляющихся, исчезающих или сливающихся с другими гранулами ячеек, а их размер достигал не одну тысячу километров, автоматы отметили перепады напряженности магнитного поля, многократно превышающие усредненные значения. Увеличение числа корональных дыр и гипертермальных аномалий также свидетельствовало о крайней нестабильности плазмы. В центральной части “метаастрала” размещалась группа особо контрастных пятен, которые как крышки горшков с горячей кашей, или иными словами, как шлак в ковше стали, прикрывали очаги формирования гигагауссных циклонов и эрупций. Из под пятен вырывались исполинские петли протуберанцев, волокна которых частью прошивали корону и в виде ветра уносились в пространство, а частью деформировались и, обращаясь в конденсат, стекали обратно к фотосфере. Наиболее устойчивые из них вибрировали с огромной силой, как настроенные на басы гитарные струны, натяжку которых определяет магнитное поле, а “медиатором” служат выбросы высокоэнергичных частиц и магнитодинамические волны. По виду протуберанцев опытный гелиодор мог без труда определить состояние не только конвективной зоны, но и подстилающего ее зеркала. Как и следовало ожидать, в пределах “вытканного” магнитными полями особо сложной конфигурации “метаастрала”, кроме классических протуберанцев в немалом числе присутствовали и другие магнитодинамические формы: округлые, линейные, ажурные, в виде причудливо очерченных заборов и горных цепей. Все это, в сочетании с взрывоподобными вспышками, порождающими не только необычайно яркие факелы, но и сверхдлинные, поднимающиеся на десятки тысяч километров языки пламени — спикулы — свидетельствовало о наличии в приповерхностном слое мощнейшего источника магнитных возмущений, пока не проявляющихся в полную силу.
После совета с кампиорами, а те уже сообразили, что от солнца действительно можно ожидать чего угодно, Шлейсер отдал артинатору распоряжение с максимальной детальностью обрисовать обстановку и рассчитать прогноз на ближайшие “сутки”.
Результаты измерений указывали на очень высокую степень энергетической нестабильности значительной части пангелии. Разыгравшаяся примерно год назад магнитная буря утихать не собиралась. Вызванные ей ударные волны продолжали дестабилизировать не только подповерхностные горизонты, но и корону, даже в той части, где плазма уже не подчиняется действию гравитации и диссипирует в пространство. Блуждающие вихри и скопления магнитных облаков, способные создавать поля высокой интенсивности, способствовали перераспределению, искажению и растягиванию силовой составляющей, что в свою очередь вело к еще большему повышению активности конвективной зоны. Именно по этой причине в критические моменты происходило перенапряжение всех сдерживающих сил. И тогда через корональные дыры, или как их еще называли “магнитные сопла”, уже выступавшие как бы в роли исполинских орудийных стволов, происходил отстрел тех самых солароидов, которых так опасались террастиане и которые при определенном раскладе могли накрыть не только Землю, но любой другой объект системы. В первом приближении “метаастрал Джеранана” можно было сравнить с долгоживущей климатической аномалией, с той лишь разницей, что вызвана она была не атмосферными, а глубинными тектоническими процессами. Магнитные поля звезд не вращаются однородно, как на планетах земной группы. Как и звездная плазма, они поделены на пояса, скорость вращения которых тоже зависит от географической широты. К тому же, из-за отсутствия твердой поверхности, поля разной плотности перемещаются не только по плоскости, но и на глубину. Исходя из этого, первопричиной образования “метаастрала” можно было считать сдвиг или сбросо-сдвиг в экваториальном поясе, в результате чего произошло столкновение двух мощных конвекционных потоков из числа тех, что с разной скоростью вращаются на границе периодически (и в одном и том же месте) проявляющихся супергранул размером в несколько земных диаметров. Они терлись, как планетарные плиты в сейсмических зонах, а это приводило к вспениванию прорывающегося из недр плазмопродукта и периодическому сбросу излишков энергии в пространство.
Что касается прогноза, то по версии исинта развитие активной области, если не принимать в расчет возможность наступления апокалипсиса, должно было происходить по следующей схеме. В ближайшее время следовало ожидать еще большего упорядочения структуры хромосферы, а также увеличения числа пятен, вспышек и протуберанцев, размеры которых также будут расти из-за растягивающего воздействия дифференциального вращения слоев и движения плазмы в супергранулах. Но за эрупцией или даже серией мегавыбросов должно последовать ослабление вспышечной деятельности. После одного-двух оборотов, при условии, что звезда не выйдет из состояния самоконтроля, большая часть пятен исчезнет. После трех оборотов нормализуется атмосфера, а к четвертому восстановится, хотя опять же неизвестно на какое время, равновесие между главными солярообразующими элементами. Останутся лишь вытянувшиеся до максимальных размеров гипертрещины-гетерофейсы восточно-западного направления. Они станут перемещаться к полюсу, сохраняя при этом изначальную ориентировку. Размеры их постепенно уменьшатся и они рассеются, но останутся еще различимыми до шести-десяти оборотов. Что касается вертикальных колебаний атмосферы, а они подобны действию океанских волн, то градиенты плотности потоков на разных высотах вернутся в соответствие с тяготением. Но в период максимальной активности корональные магнитные поля, корни которых уходят под фотосферу, заставят плазму, подобно твердому телу, вращаться над “метаастралом”. Действие этого эффекта распространится на расстояние до трех звездных радиусов, потому как далее, где управление динамикой процесса переходит к солнечному ветру, плазма уже не крутится, а там, где силовые линии направлены радиально, она вытягивает поля в межпланетное пространство, образуя сложносформированные спиральные структуры. Там же излучение обретает окончательную спектральную окраску, а ветер — вещественный состав.
В заключении артинатора не было изъянов. Но в нем чего-то не хватало, а главное, не было уверенности, что в какой-то момент “метаастрал” не станет для землян “фатаастралом”. После обмена мнениями стало ясно — дистанционные методы себя исчерпали. Совет одобрил решение перейти к следующей фазе исследований.
Первый зонд, как нож в масло, вошел в толщу фламма-конденсата и после непродолжительного сеанса связи рухнул в бездну ультратермы. Следующие два аппарата последовали за ним. Это было совсем непонятно и требовало разъяснений. Но информация была скупа и отрывочна. И она ровным счетом ничего не говорила. Оставалось допустить наихудшее: в конвективной зоне каким-то образом сформировался кавитирующий массив гелиолитического меланжа, являющего собой бесструктурную взвесь из газовых пузырей, обрывков силовых полей и выделений доатомного вещества.
Снарт еще раз провел тестирование регистрирующей аппаратуры. Все сходилось. Иного объяснения быть не могло. Сбить с трассы разведочные зонды практически невозможно. Для этого требуется ЭМИ невероятной силы в сочетании с резкими перепадами гравитации. Если такое в недрах звезд и наблюдалось, то лишь под действием меланжа и только в активных структурах с эруптивной кровлей. Ничего другого кампиоры предложить не смогли. Артинатор тоже согласился с определением Снарта.
Орбитальное положение “Ясона” не давало возможности оценить ситуацию в целом. Размеры исследуемого соляр-элемента были очень велики. Аномалия занимала площадь от горизонта до горизонта, а местами ее границы выходили за пределы видимости.
Шлейсер запросил у земных и марсианских астрофизиков репродукции голограмм активной области за последние два года. Но поверхностный обзор вспышечной деятельности “метаастрала” ничего не дал. Тогда гелиодоры сменили тактику. Они собрали воедино весь материал, составили несколько разномасштабных хроновидеомонтажей и, поделив между собой частоты спектра, уже всерьез занялись поисками причины происходящего.
В тот раз повезло Сете. Именно она заметила на снимках полиорбитальной телесистемы “Деймос-Фобос” видимую только в жестком рентгене “антитень” — светлую область, на месте которой в дальнейшем сформировался “метаастрал”. Фрагменты этой “антитени”, хотя диагностика ее была весьма затруднена, прослеживались и на более поздних флеш-картах. Окруженная волокнистым, часто прерывающимся ореолом, она меняла очертания, дробилась, но вне всякого сомнения составляла с аномалией единую, со временем подвергшуюся трансформации структуру.
Из всех известных кандидатов на роль возмутителей звездного спокойствия, а их было великое множество, в данном случае мог подойти только один. Это — флоккул. А если точнее, то его сверхгигантская, исключительно редко встречающаяся разновидность. Впрочем, нельзя было исключать и наведенную метатропию, суть которой сводилась к наблюдению явлений совершенно не в том качестве, как следовало ожидать, исходя из тех же наблюдений. В общем случае под флоккулами было принято понимать те области фотосферы, где газ горячее и плотнее, чем в окружающей среде. Они возникают раньше пятен, исчезают позже их и представляют собой обширные участки, кажущиеся (в излучениях, отличных от оптического) более яркими, чем окружающий фон. В принципе, именно появление и развитие флоккула является обобщенным проявлением активной зоны (солнечной бури). А активная зона — это сочетание многих факторов: пятна, факелы, протуберанцы, вспышки, активные образования в короне. И все это на фоне магнитных возмущений. Что же касается природы магнитных полей, то, как показывала практика, в этой части звездной космогонии исключений не было и действовало одно правило: все звездные магнитные поля — это результат действия электрических токов, возникающих по принципу “динамо” при движении потоков горячих ионизированных газов при их вращении. Но из-за вращения плазменных слоев по-разному, у многих звезд формируются магнитные поля очень сложной конфигурации. Отсюда и увеличение плотности силовых линий на отдельных участках, что в дальнейшем ведет к зарождению активных областей, а развитие различных явлений в них является следствием процесса образования и разрушения биполярных магнитных систем.
Подготовкой десанта на “метаастрал” занялся Астьер. Сервисный модуль класса “суперслайд”, хотя и не был таким же совершененным как “Ясон”, тем не менее считался вполне надежным средством для полетов в экстремальных условиях. Стеллер был оснащен тремя такими модулями. Каждый из них мог находиться в автономном режиме сроком до десяти земных суток, обладал неплохой защитой, а по маневренности и скоростным качествам не уступал многим системным кораблям.
Если бы тогда Шлейсер проявил твердость в организации вылазки — ничего бы не случилось. Сперва он хотел обследовать флоккул в паре с Астьером. Но такое решение не понравилось Снарту. Тот раскритиковал план Шлейсера, мотивируя необходимость своего участия тем, что он единственный, кто уже имел дело с подобным, и даже более масштабным катаклизмом на Эльфиане, когда от него оторвался мегаплазм, давший начало целому планетоиду. Шлейсер, не придумав что возразить, согласился. И в этом была его ошибка. Все-таки надо было кого-то из кампиоров оставить на борту, не дать пошатнуться дисциплине. Сета, усмотрев в действиях мужчин ущемление прав на равенство, тоже выразила протест. Она заявила, что как первооткрыватель предисходного фазиса “метаастрала”, имеет все основания совершить его осмотр, и не отступит, чего бы это ни стоило. Впоследствии Шлейсер не раз вспоминал сцену, которую она тогда ему устроила. Наверное, в те минуты и зародилось чувство, теперь, в бессрочной разлуке еще более обострившееся и бесперечь отзывающееся тупой болью в сердце.
Вопреки правилам, на разведку отправились всем экипажем. Астьер устроился за пультом управления слайдера. Сета — рядом с ним за второго пилота. Шлейсер и Снарт расположились в верхнем, напоминающем плоскую башню отсеке, в окружении измерительной аппаратуры. Было тесновато. Условия в двухместном модуле, при минимуме удобств, к комфорту не располагали. Но думать о таких мелочах никому и в голову не приходило.
Подготовка к отлету не заняла много времени. Как только миарт объявил о “нулевой” готовности, модуль выскользнул из чрева “Ясона”, расправил такие же как у стеллера крылья-пантографы, обратившись при этом из диска в “бабочку”, после чего стремительно набрал ускорение и, заложив крутой вираж, нырнул в огненный коловорот корональных завертей.
Пока миарт перестраивал оптику и подбирал фильтры, а частота наблюдений сместилась в более короткую часть спектра, Снарт по пятнам и факелам пытался определить глубину распространения корней флоккула. Как ни странно, но сделать это не удалось. ”Метаастрал” уходил вглубь конвективной зоны за пределы возможностей аппаратуры. Наблюдения осложнялись еще и тем, что с приближением к хромосфере, в ее структуре стали появляться некие подобия паргелий . Тут как раз оказалось уместным вспомнить о возможной метатропии. По непонятным причинам то здесь, то там происходило расщепление света, вследствие чего зарождающиеся спикулярные струи светящегося газа и другие элементы солярной расхлябицы странно изменялись, преломлялись, приобретали двойные, а то и тройные очертания. Создавалось впечатление, будто некоторые из протуберанцев связаны в пучки, а над поверхностью подвешен сплошной лес из витиевато закрученных пламенных языков.
Первое испытание — на термостойкость — слайдер прошел без осложнений. Не задерживаясь в периферийном газопылевом обводе, он обогнул блуждающий наплыв радиационных волн и вошел в пантерматорий К-короны, наполнение которой формировалось излучением, рассеянным на облаках электронов и порожденных нуклеарными силами высокоэнергичных протонов. Температура здесь не отличалась постоянством и местами превышала миллион кельвинов. Правда, определялась она не нагревом физических тел или среды как таковой, а высокими скоростями движения частиц, возбужденных солнечным излучением, причем без нарушения принципов термодинамики. Концентрация тепла в корональной области прежде всего регулировалась плотностью содержащегося в ней вещества. В тех местах, где его количество было ничтожно, действие высокой температуры практически не ощущалось. Оказавшись там, скорей можно было не сгореть, а замерзнуть. Другое дело — масс-термы. Слайдер прошел через несколько гипертермальных зон, образованных оторвавшимися от пятен спикулами и останцами протуберанцев. Защита сработала прекрасно. Расход энергии увеличился не более чем на треть.
Алые вспышки в узлах грануляции и всплески динамических волн известили о приближении границы хромосферы. Температура за бортом упала до шести тысяч кельвинов. Астьер погасил скорость до уровня вращения слоев и стал осматривать “метаастрал” с целью определения наиболее подходящего места для входа в подстилающую фотосферу мантию.
И опять Сета первой обнаружила в глубине флоккула уплотнение, резко отличающееся от составных элементов меланжа и по всем признакам напоминающее застывшего в янтаре жука. Вероятность такого открытия, с учетом масштабности простирающегося внизу зеркала, мало чем отличалась от вероятности обнаружения иголки в стогу сена. Но, как бы там ни было, а оно произошло. И, конечно же, такую находку следовало расценивать, как редчайшую удачу или даже знак судьбы. Позже Шлейсер именно так определит для себя “знакомство” с метаастральным ксеноформом, едва не погубившее их всех, и ставшее как бы начальным звеном в цепи ужасных, в итоге повлекших гибель половины экипажа событий. Тогда же никто и думать не знал, какая связь может наметиться между вещами, на первый взгляд абсолютно несовместимыми. Над всем главенствовал чисто профессиональный интерес к новой, возможно даже необычной форме звездного экзоценоза, и ничего более.
Снарт сфокусировал внимание исинта на всестороннее обследование выявленного образования. Через несколько минут миарт выдал первые результаты. Интуиция не подвела кампиоров. Находка действительно оказалась не простой. Ксеноформ — в первом приближении двухсоткилометровый тор  с многочисленными пережимами и фестончатой формы выростами — при больших размерах обладал еще и чудовищной массой. Плотность слагающего его вещества более чем на десять порядков превышала плотность вмещающей плазмы. Ни на Земле, ни в космосе природные образования с таким удельным весом не встречались. Откуда взялся этот “тор”? И что его удерживает вблизи поверхности, когда согласно правилам, он должен был не то что пойти, а в буквальном смысле обвалиться на “дно” плазменного океана. Топор не плавает в воде, если его к тому ничто не понуждает.
Озадаченные кампиоры какое-то время пребывали в растерянности. Там, в недрах галактики, где беснующаяся материя вспарывает хронопространственные экструзии, подобный сюрприз не вызвал бы такой реакции. Но здесь, в окрестностях колыбели человечества, считающейся по большому счету самым предсказуемым местом во вселенной, проявление особо сложных форм гиперценоза выглядело так же алогично, как, например, десантирование в систему полчищ зеленых человечков или материализация из вакуунариума еще одной луны.
Из-за перепадов напряженности поля частота колебаний адапт-пантографов тоже возрасла. Слайдер скорей уже напоминал рассердившегося шмеля, чем беззаботную бабочку. Если раньше с той стороны, где остался “Ясон”, хотя бы фрагментарно просматривалось черное как смола небо, то теперь, куда ни глянь, буйствовали вскипающие струи ионизированного газа вперемешку с обрывками пенящихся лент раскаленной плазмы. Сквозь череду пульсирующих атмосферных ярусов смутно проступала поверхность фотосферной экзотермы, до которой оставалось не более трех тысяч километров. Поскольку максимум излучения приходился на видимую часть спектра, а вести наблюдения на этих частотах совершенно не представлялось возможным, то многие детали, даже при настройке гелиоскопов на ультрафиолет и рентген, были смазаны, затушеваны фотонным штормом. Тем не менее миарт отметил в верхней части турбулентного слоя фотосферы — как раз приходящегося на центральную область “метаастрала” — развитие активной зоны особой мощности, а в поведении и составе солнечного ветра уловил первые признаки надвигающегося реверса полюсов. Последнее известие особенно не понравилось. С полюсной инверсией солярное хозяйство минимум как на три месяца грозило обратиться в хаос. В условиях, и без того максимально приближенных к критическим, положение гелиодоров могло еще больше усложниться.
Там, где по всем признакам должна была быть поверхность фотосферы, почти беспрерывно происходили мощнейшие взрывы, сопровождаемые не менее мощными вспышками. Все что только могло кипеть, бурлить и гореть — кипело, бурлило и горело. Во все стороны и с огромной скоростью растекалась плазма. Из проломов и дыр в экзотерме вырывались раскаленные водородные фонтаны, а из лопающихся пузырей высоко в атмосферу выдавливались напоминающие башнеобразные скопления кучевых облаков массы фламма-конденсатной пены.
Совет не вмешивался в действия экипажа, хотя с Земли внимательно следили за развитием событий. Гелиодорам, как и обещалось, была предоставлена полная свобода выбора. Даже безрассудное решение Шлейсера отправиться на разведку всем составом не вызвало отрицательной реакции (по крайней мере на тот момент, поскольку “Ясон” находился в безопасности и в любой момент мог быть переведен на более дальнюю орбиту).
Пока все шло в соответствии с программой, если не считать экзоформа и так некстати наметившегося процесса смены полюсов. Информация, в той части, в какой ее удалось собрать, хотя еще и не была в достаточной мере систематизирована, уже давала возможность сделать некоторые весьма интересные выводы.
Прежде всего подтвердилась генетическая связь между суперфлоккулом и “метаастралом”. Питающие флоккул корни терялись на недоступной наблюдениям глубине. Регистраторы волн или потоков нейтринного излучения конечно же позволили бы получить более ясную картину. Но ни “Ясон”, ни слайдер установками такого рода не располагали. Тем не менее ряд признаков позволял с достаточной степенью достоверности определить, что гипоцентр наблюдающегося катаклизма расположен на глубине не менее ста тысяч километров. Это привело к образованию в районе “метаастрала” аномального скопления пятен, дестабилизировало индуктивное вектор-поле и, в конечном счете, послужило причиной выброса в космос смертоносных плазмоидов.
В целом, ситуация была более-менее ясна. Чтобы обуздать норов “метаастрала”, прежде всего надо было оплести его сетью гелиостатов, после чего, с целью стабилизации тектоники, подвести под метаастральный гипоцентр квант-заряд или терминал с антиматерией. Поскольку взрыв будет произведен на большой глубине, его отголоски, и то в ослабленном виде, достигнут поверхности только через сотни лет. Гелиостаты поглотят излишки энергии, а меридиональные магнитные течения захватят остатки распавшейся мегаструктуры и разнесут их в средние и полярные широты. Со временем, в результате релаксации, система возвратится в состояние равновесия и вряд ли в ближайшее тысячелетие активизируется снова. К подготовительным работам следует приступать немедленно и с таким расчетом, чтобы нейтрализацию аномалии завершить уже к следующему обороту.
Таким было предварительное заключение кампиоров. Оставалось лишь довести до конца то, что не удалось зондам — провести опробование и ряд замеров под поверхностью фотосферы. В обычном случае для этого достаточно было опуститься на глубину две-три сотни километров, туда, где имел развитие меланж. Но в тот раз вышло по-иному. «Тор-экзоформ» спутал все карты — никто даже в первом приближении не мог объяснить, каким образом он оказался там, где быть никак не должен. В то, что “тор” — продукт глубинных сфер, как-то мало верилось. Если даже допустить, что экзоформ — это отколовшийся от ядра ксенокласт, то на свет сразу же вылезали явные тому несоответствия. Во-первых, в среде с температурой сотни тысяч градусов, он должен был расплавиться и контаминироваться в плазме. А во-вторых, в природе нет механизма, обеспечивающего транспорт такого гигантского концентратора массы во внешние слои гелиосферы, и там эту массу удерживающего… Посланец неба?.. Но почему тогда он застрял внутри конвективной инфазы и не ушел к центру?..
Желание изведать неизведанное и в тот раз оказалось сильней чувства самосохранения, сильней нормативных запретов. Наверное, это были не бессмысленные, а скорей обессмысленные спецификой космотропизма побуждения. И правда! Дано ли им было поступить иначе? Кто они вообще, эти люди, однажды взявшие курс на бесконечность? Ненормальные?.. Фанатики?.. Авантюристы?.. Как бы там ни было, но Шлейсер принял решение нырнуть вглубь меланж-массива, хотя раньше такого еще никто не делал.
До размытой радиационным туманом поверхности фотосферы оставалось совсем немного. Трасса полета с полным основанием заслуживала категории высшей сложности. Но Астьер управлял слайдером так, будто занимался этим с рождения. Горки, виражи, пикирование, элементы слалома в обход бесчисленных вспышек, выбросов, струй, протуберанцевых и спикулярных свечей — такое под силу не каждому пилоту. Особую опасность представляли эрупции, неожиданно и с космической скоростью вырывающиеся из дыр непрочной, то и дело рвущейся сети магнитных полей, и неподдающиеся прогнозу шквалы ионного ветра. Чуть раньше слайдер чуть не врезался в оставшийся от электроджета гофр. Потом едва увернулся от разряда силой десятки миллионов ампер, вторичные токи от которого инициировали вспышку такой интенсивности, что, если бы не поляризаторы, глаза Астьера и Сеты надолго бы вышли из строя. О каких-то визуальных привязках не могло быть и речи. Все вокруг пенилось, пылало, кипело. Кроме того, время от времени проистекающая дефрагментизация поверхности — процесс обратный грануляции — и вовсе сбивала с толку, потому как с каждой ее фазой элементы рельефа проявлялись по-разному, и на радарах всякий раз возникали ложные ориентиры. Из акустических систем доносился ни с чем не сравнимый рык, вой, грохот, раскаты грома. Источником исполинской какофонии служило все, что находилось сверху, снизу, по бокам. Казалось, внутри модуля что-то ревет, воет, стонет. Ситуация была не из простых.
Наконец, Астьер нашел место, откуда можно было начать погружение. В разрыве тумана мелькнул край рассеивающегося пятна, представляющего в данный момент условно спокойную область. Туда, в стык двух конвективных ячеек, Астьер и направил ощетинившийся налипшими иглами электростатических плазмокристов, теперь уже и впрямь смахивающий на ежа слайдер.
Как ни странно, но ниже уровня трансформации вещества в излучение, а толщина фотосферы в точке трансфикции не превышала двухсот километров, активность среды приняла более систематизированный вид, если так можно было охарактеризовать состояние жуткой смеси из диффундирующих к поверхности ультрафиол, квазиводородных масс, фотонного концентрата, вихревых полей и доэлементных эманаций. По мере погружения становилось все “темней” на длинных и средних частотах спектра.
Миарт по уточненным изогипсам подсчитал оставшееся расстояние до меланжевого массива и устроившегося в его кровле “тора”. Разницу глубин Астьер взялся покрыть за два часа. Помня о незавидной судьбе разведзондов, спуск производили с максимальной осторожностью. Конечно, при других обстоятельствах более легкий пузырь меланжа непременно был бы выброшен на поверхность. Но здесь, в звездных недрах, действовали другие, отличные от планетарной геодинамики законы. Извечная борьба внутреннего давления, силовых полей, гравитации и центробежных сил определяла структуру и взаимоотношение различных гелионарных формаций. Кажущиеся на вид несоответствия могли сохраняться в неизменном виде сотни, тысячи, а то и миллионы лет. Вместе с тем, хрупкое равновесие в любой момент могло нарушиться, а чем это грозило, кампиорам хорошо было известно.
Несмотря на низкую плотность вещества, концентрация гравитационной составляющей в нем превышала земную почти в тридцать раз. Астьеру приходилось не столько следить за безопасностью спуска, сколько удерживать модуль от падения в бездну.
По мере сближения с “тором” все чаще стали поступать сигналы о перенасыщении меланжа электромагнитным “паром”. Информация без задержки передавалась на “Ясон”, а дальше артинатор по спейс-фаговой связи отправлял ее на Землю. С глубиной скорость волн, определяемая фазодинамикой плазмы, падала по экспотенциальному закону. Связь становилась все хуже. А вскоре слайдер и вовсе достиг отметки, откуда передачу можно было вести только инфорт-методом.
Первое же спектрозональное зондирование области нахождения “тора” дало неожиданные результаты. Там, где по логике вещей, кроме составных частей водорода и гелия ничего не должно было быть, обнаружились заготовки чуть ли не половины таблицы элементов. Это не могло не вызвать удивления. И Снарт уже приготовился выразить его вслух, когда вдруг миарт отметил в информационном терминале признаки парадокса третьего порядка.  Других не было.
— Чушь какая-то, — с неудовольствием выставился на расшифровку Снарт. — Откуда здесь такому взяться?..
— Что-то мудрит миарт, — хмыкнул Астьер. — Проверь его.
Шлейсер изложил Сете все, что думает о третьем порядке, после чего обратился к Снарту:
— В такое можно поверить?
— Пока не знаю, — уклонился от ответа Снарт.
— Составь иерархию аномальных признаков, — поторопил Астьер. — Дай развертку элементных полей.
— Есть проблемы?
— Мне не нравится рост концентрации астрония и магнитодинамика плазмы. Искажена разметка полей. Я почти ничего не вижу. Спуск прекращаю.
— Хорошо, — сказал Шлейсер. — Только в дрейф ложись там, где поспокойней.
— О чем ты говоришь? Какое спокойствие может быть в брюхе осатаневшего вулкана?!
— Если бы это был вулкан, — в свою очередь ухмыльнулся Снарт. — Сравнил термита с бегемотом. По моему, гетерофейс, куда мы влезли, вообще самый активный из числа тех, которые когда-то наблюдались.
— Оставь, — отмахнулся Астьер. — Нашел чем пугать. Лучше пошевеливайся и не тяни с результатом. А с оценкой я как-нибудь сам разберусь.
С этими словами он направил слайдер к находящемуся в пределах видимости “острову” с относительно, если можно так выразиться, выравненными амплитудами градиентов, попутно продолжая посвящать Сету в премудрости эндосферного пилотажа, а также демонстрируя ей, как следует избегать астеноидных ям и уворачиваться от блуждающих форсбергов. Остальные занялись систематизацией элементов архитектуры конвективной термобаромиграции. В случае удачи это могло дать возможность понять, когда, а главное каким образом, возникла здесь “тор-мажорная” аномалия.
Результаты обработки не заставили долго ждать. Как выяснилось, полиэлементное облако представляло собой не просто хаотическую, неупорядоченную, бесструктурную смесь. Вследствие эффекта магнитной сепарации, а также в зависимости от массы и заряда, атомный “полуфабрикат”, повторяя конфигурацию “тора”, распределялся вокруг него в виде правильных концентрически-зональных структур, которые, после хроматической обработки и раскраски в условные цвета, предстали перед глазами гелиодоров уже в виде красочных, наподобие интерференционных фигур.
— Вот так номер! — ошарашенно пропел Снарт, как только глянул на воспроизведенную миартом картину. — Глазам не верю!..
— Очам своим ты можешь и не верить, но показаниям приборов ты должен доверять, — назидательно, а потому и неожиданно для всех продекламировал Астьер. Насколько было известно, он никогда не испытывал тяги к высоким материям. А поэзию, так вообще терпеть не мог.
— Но как могло такое приключиться? Прикажешь, как все это понимать? — тут же отбил ему ответную рифму Снарт.
Наверное, Астьер в одной фразе исчерпал запас пиитских возможностей, потому как не ответил. Тогда Снарт, не дождавшись развития диалога, не без сожаления добавил:
— И как с такой нелепицей мириться?! Приди, и сам развертку посмотри.
Астьер не заставил себя ждать. Он передал управление Сете, строго-настрого наказал ей держать с “тором” дистанцию и вылез по переходу в верхний отсек, а поскольку там вообще ступить стало негде, прикрыл за собой крышку люка, на которую потом сам же и встал.
Распределение элементов на картах и корреляционных дендрограммах действительно было атипичным, причем настолько, что в информатеке не нашлось случая, когда подобное сочетание когда-либо повторялось. Особое удивление вызвали залоуренсиевые острова стабильности элементов, в естественных условиях не встречающихся, с примесью других ядерных комплексов, продолжительность жизни которых в известных реакциях не превышает долей секунды. И это при том, что возраст аномалии миарт определил минимум как в пятьсот лет. Несомненно, что причиной такого разительного антиприродного нонсенса, мог быть только “тор”, и ничего более. А раз так…
И тут кампиоры налетели на стенку. В тот факт, что экзоформ есть продукт разумной деятельности, не то что не верилось, но даже подсознанием такое не воспринималось. Потерпевший крушение корабль?.. Маяк, оставленный инопланетянами неведомо для каких целей?.. Базовый комплекс внедрившихся в земную сферу наблюдателей или шпионов?.. Арсенал для вторжения?.. Что еще?.. На фоне тотального прогресса вся эта чепуха, да и любые другие домыслы выглядели по крайней мере несерьезно. Тогда что?..
В разгоревшейся дискуссии никто не заметил, как Сета, увлеченная мыслью оказать делу максимальное содействие, для чего, как она полагала, следовало добыть как можно больше сведений о необычном объекте, на малой скорости двинула слайдер навстречу едва угадывающемуся в глубине эндосферы “тору”. Число и сила разрядов по обрамлению силового контура увеличились, но не настолько, чтобы вызвать у нее беспокойство. Не насторожили и появившиеся на голограммах анаглиматора ленточные и шнурообразные теневые структуры: скопления порождающих активность частиц высокой энергии, растянутые вдоль локально замыкающихся потоков магнитной индукции. Они извивались, ломались, закручивались в жгуты, а при соприкосновении взрывались или же сливались в неразличимое целое. Обстановка внутри модуля тоже тревоги не вызывала. О буйстве первородной стихии напоминало лишь подрагивание корпуса, да цветовые переливы индикаторов на сигнальных таблоидах. Концентрация радиации, магнитной составляющей, заряженных частиц и ионов не превышала допустимого уровня, а гравистаты с предельной точностью выдерживали стандартный уровень силы тяжести…
Как и следовало ожидать, обсуждение предмета внимания результатов не дало. Даже Снарт, который казалось бы все знал и все видел, был загнан коллегами в поливариантный тупик. Набор противоречивых, а большей частью и взаимоисключающих фактов, вдребезги разбивал любую, будь на какой основе выстроенную версию.
Не придумав ничего лучшего, сошлись на том, что в силу неизвестных причин от ядра откололся, а затем всплыл кусок слагающей его материи. Внешне объяснение выглядело вполне пристойно. Но в заключении этом было столько дыр, что его смело можно было уподобить решету, в котором предполагалось носить воду для тушения пожара в стане уфологов. Мало того что экзоформ, согласно палеореконструкциям тенденсаторов, “висел” здесь не одну сотню лет, непонятно как, за счет чего и для чего, так он еще сумел каким-то образом, не излучая и не поглощая энергии, вызвать грандиознейших масштабов преобразования в эндосфере, положив тем самым начало единственному в своем роде и неповторимому феномену — “метаастралу Джеранана”. Заслуживал ли “метаастрал” присвоенной ему категории — дело десятое. Но в любом случае находка обещала обернуться сенсацией. Даже если вся эта белиберда с отколом окажется единственно приемлемым объяснением. Ибо никто еще не достигал солнечного ядра, да и вообще никто не знал, из чего состоит “зола” ядерного горения, скапливающаяся в центральных частях звезд.
Первым почуял неладное Шлейсер. Кроме того, что на экранах увеличился в размерах “тор”, появились признаки зарождающегося магнитного возмущения: волны плотности, являющиеся следствием концентрации разнотемпературных слоев плазмы в местах сосредоточения и разрежения магнитного поля. На снимках все явственней стали просматриваться линзы, иглы, спицы многочисленных плазмокристов, которые, двигаясь вдоль силовых линий и очерчивая их, создавали уже не изящные и ажурные как раньше, а мощные антитетические  конструкции. Описать такое не было никакой возможности. Насколько разнообразна структура звездных магнитных полей, настолько и различна форма, размеры, а также продолжительность существования этих образований.
— Кто дал команду на сближение? — взревел разъяренный Шлейсер и, не получив ответа, свирепо зыркнул на Астьера. — Ты что, решил всех нас угробить?
Астьер, и духом не ведая о том, на что отважилась Сета, покрылся холодным потом. Ему ли было не знать, что для срыва гиперлавины в среде с пониженной плотностью, порой достаточно малейшей доли чего угодно: массы, импульса, энергии, изменения меры будь-какого состояния или зависимости. Но он не предупредил ее об этом. Верней, был уверен, что она это знает.
— Наза-а-ад! — заорал он не своим голосом. — Наза-а-ад! — и бросился было вниз. Но не успел, потому как тут-то все и началось.
Сперва тряхнуло так, что, несмотря на запас прочности амортизационной системы, у Шлейсера помутилось в голове, а Снарта и Астьера буквально впечатало в занимающую большую часть объема аппарат-панель. Потом замигал свет и включился звуковой сигнал. Никто ничего не успел понять. Всплеск электромагнитного излучения длился какую-то долю секунды, но его мощность, по самой приближенной оценке, составила не меньше тысячи мегатонн. И это еще далеко не в гипоцентре. Что же произошло? И почему миарт с его хвалеными тенденсаторами не предупредил о начале катаклизма?.. Ответ пришел уже позже, когда по дороге к Земле, кампиоры разбирали записи телеквантора и циклограммы распределения нагрузок. Случилось именно то, чего больше всего опасался Астьер. Неосторожно приблизившись к “тору”, слайдер своей магнитодинамикой нарушил поддерживающееся вблизи него неопределенно долгое время равновесие и тем самым вызвал колоссальнейшей силы разряд. Сильнейшие токи, поддерживающие насыщенное энергией состояние в этой части метаастральной лакуны, высвободили скрученное в чудовищную спираль магнитное поле, что привело к инициации мощнейшего даже по солнечным меркам “звездотрясения”. При этом, стремясь развернуться, пружина почему-то выстрелила не вверх, как это должно было быть, а вниз, в глубину эндосферы. Наверное, в корневой части “метаастрала” находился сопоставимый по мощности заряд или несколько зарядов противоположного знака — иначе трудно объяснить, как такое могло произойти. Что касается миарта, то в той ситуации его вряд ли имело смысл в чем-то обвинять. Шансы исинта, да и вообще любой информационной системы спрогнозировать такого рода поведение массива из полей и субматериальный взвесей, практически были сведены к нулю. Видимость была — хуже не бывает. Если и можно было что-то различить, то лишь в рентген-диапзоне и только в самом общем плане. К тому же, кроме абсолютно непредсказуемых отражений, искажений и преломлений волновых резонансов, сильно мешали помехи от разнотемпературных потоков астрония  — разновидности вещества с доатомной структурой, встречающегося исключительно в недрах звезд и в составе некоторых экзотических космоформов. Такое ограничение видимости можно понять, если разглядывать что-то через матовое стекло, когда различимы лишь крупные силуэты, но трудно просматриваются детали. Конечно, солнце — это не магнитар* (*Магнитар — космический объект, характеризующийся исключительно высокой напряженностью магнитного поля), способный изменять квантовость пространства. И масштабы проявления сверхмагнетизма между ними несопоставимы. Тем не менее локальный пробой защиты все же произошел. Враз отключились управляющие внутримодульной кинематикой герконы, отчего обесточились все самодвижущиеся конструкции, включая сочленения механизмов навигационной, контрольно-измерительной и охранной систем, а главное — оборвалась связь с миартом, “Ясоном”, Координационным Советом, и заклинило переходной люк между верхним и нижним отсеками. Астьер, а с ним и кампиоры, оказались отрезанными от Сеты и средств управления слайдером. Между тем вовлеченная в реакцию плазма вспухла, как тесто на пару. Разность потенциалов даже на коротких отрезках длины достигла колоссальнейших значений. К примеру, перепад напряжений на иглах альтернативных энергоколлекторов составил более миллиона вольт, вследствие чего накопитель энергии прекратил ее съем, а квант-реактор автоматически переключился на холостой режим. Конечно, избыток энергии — это хорошо. Но…
Потеряв управление и беспомощно махая крыльями-пантографами, слайдер стал кружить и кувыркаться, как подстреленная птица. И это было лишь начало. Самое ужасное последовало дальше.
За первым всплеском последовал второй. За ним третий. Физпараметры развивающегося явления не просто поражали воображение. Они подавляли психику. Из разверзнувшейся бездны гетерофейса — иными словами исполинского ущелья — рванул нейтринный поток небывалой силы. Осциллятор незамедлительно отметил в астронии аномальный скачок субатомных трансформаций. К чему это могло привести — рассказывать не надо.
Тем временем концентрация высвобождающейся энергии продолжала безудержно расти. Случилось так, что подошва фотосферы сыграла роль магнитного зеркала с абсолютной отражающей способностью, почему до Земли докатились лишь отголоски жуткого катаклизма и в Совете толком ничего не поняли. Отражающиеся от нее импульсы устремлялись обратно вниз, а там, сталкиваясь с дрейфующими к поверхности энерготоками небывалой плотности, снова отражались. И так не один раз, по нарастающей. Явление чем-то напоминало процесс лазерной накачки, пожалуй с той лишь разницей, что в роли камеры — конденсатора энергии — выступал гигантский массив меланжа.
Но как бы там ни было, а всему приходит конец. Так и здесь. Сперва лопнули нити, составляющие каркас силовой подвески “камеры”. Вслед за тем, не выдержав напора активизированного астрония, к тому же усиленного магнитным давлением энерготоков и громадной гравитацией, рухнула основа, поддерживающая фундамент “метаастрала”, и по каналу, заложенному еще первым разрядом, в гелионарную пучину ринулись потоки охлажденной у поверхности, а значит и более тяжелой плазмы.
Что тут началось! Напряженность магнитного поля прыгнула еще на несколько порядков. Вслед за нейтринным потоком из солярного чрева вырвался шквал радиации. Слайдер оказался в самом пекле и, будучи не в состоянии противостоять стихии, увлекаемый обрушивающейся вглубь эндосферы массой, с громадным ускорением понесся туда, где уже миллиарды лет ежесекундно тонны водорода превращаются в гелий. Если в те мгновенья и не наступил, выражаясь терминологией Джеранана “фатоисход”, то лишь благодаря надежности защиты слайдера. В противном случае их порвало бы на куски гравитацией или испепелили вихревые токи. И это было самое простое из того, что могло произойти…
Впоследствии, когда улеглись страсти вокруг злосчастного “метаастрала”, каждый делился тем, что испытал в те страшные минуты.
Астьер почему-то представил себя на Палиавестре — звезде, чем-то смахивающей на цефеиду, но не относящейся к сверхгигантам, с нерегулярными и более продолжительными циклами — когда в паре с Ичетом на сервисном модуле исследовал причины перепадов ее светимости. Тогда они тоже оказались в сходной ситуации, но справились собственными силами. Дело происходило на максимуме ее активности, когда, вследствие накопившейся разницы сил, часть лучевой энергии, как и в случае с солнцем, перешла в механическую форму, что, кстати, и являлось причиной периодического падения светимости звезды. На краю одного из тектонических блоков образовался гигантский “свищ”, через который их засосало вглубь астеносферы. При этом из-за всплеска радиационных волн размагнетизировались реактиваторы гравистатов. Они спаслись только потому, что Ичету удалось сфокусировать импульс разгонного поля в сторону от Палиавестры. Иначе они воткнулись бы в астрониевую сердцевину мантии, а там уже и орбитальный корабль не помог бы, потому как был он далеко и на помощь не успевал. При перегрузке в 15 g  у них стали лопаться сосуды и деформироваться хрящевые ткани. По словам Астьера, такого перенапряжения он никогда не испытывал, а последствия той истории еще долго напоминали о себе изуродованным носом и сине-багровыми пятнами на теле.
Для Снарта падение в “метаастрал” стало настоящим потрясением. В то время, наверное, только он по-настоящему понимал, с каким несообразием им довелось столкнуться, и как глупо выглядит любая попытка его объяснить. У него одного хватило сил приблизиться к черте, отделяющей реальность, какой бы парадоксальной или даже сверхпарадоксальной она не была, от невозможного. Остальных не хватило даже на долю от этого. Но переступить ее… Нет. Тогда к такому никто не был готов… При разгоне слайдера мысли Снарта были заняты лишь одним — успеть запечатлеть в сознании как можно больше информации. Об опасности и о том, что их ожидает, он не думал. Особо запомнилось, как на экране в последний раз мелькнул разваливающийся на части “тор”, который почему-то представился ему микросверхновой в предэмиссионной оправе. Мелькнул и пропал. Бесследно и навсегда. Будто его и не было. А с ним не стало и тайны, которая, сложись дела по-другому, заставила бы человечество вздрогнуть, замереть перед величием неведомых сил, а значит, многое переосмыслить, переоценить. Позже Снарт подтвердит вывод, что экзоформ и “метаастрал Джеранана” неразрывно связаны. Именно “тор” (не вдаваясь в объяснения по поводу его появления) когда-то стал причиной заложения на месте будущей аномалии узла супергрануляции, далее развившегося в линейную ослабленную зону — гетерофейс, с последующим формированием на его основе очага неустойчивости в виде крупной интрузии меланжа. Вопрос же о том, что послужило причиной катаклизма, и есть ли связь между “тором” и желанием Сеты поближе с ним познакомиться, так и остался открытым. Искусственное моделирование ничего не дало. Сближение слайдера с экзоформом могло вызвать сходную реакцию и в других, не столь жестких условиях. Даже бездействие исинта в минуту опасности ни о чем не говорило. Явление относилось к разряду совершенно не изученных, поэтому делать на этот счет какие-то выводы никто не рискнул.
Заключение Снарта в какой-то степени реабилитировало Сету. По-правде говоря, первое время на нее смотреть было больно. Потухшие глаза, сгорбленная спина, поникшие плечи… Она замкнулась, старалась избегать общения, особенно в части обсуждения того, что касалось последних событий. Похоже она, несмотря на то, что была дочерью Дарбенда, уже прощалась со своей мечтой, готовила себя к списанию. Больше всего ее угнетало то обстоятельство, что Астьеру так и не удалось деблокировать люк в переходе. В этом как бы усматривались некие упущенные кампиорами возможности, подразумевалась надежда на то, что, сумей Астьер или кто другой взять управление слайдером на себя, ситуация коренным образом бы изменилась. Позже при расшифровке записей телеквантора выяснилось, что вероятность спасения своими силами была нулевой. Миарт утратил контроль над обстановкой, а значит, помощь могла прийти только извне.
Надо отдать должное Астьеру и Снарту. Ни один и словом не обмолвился о ее просчете. В дальнейшем это помогло Шлейсеру сориентироваться, наладить отношения в экипаже и, если не воссоздать былую атмосферу, то, по крайней мере, обеспечить на обратном пути нормальный климат и как следует подготовиться к докладу в Совете. К тому же, чего скрывать, все они когда-то по неопытности побывали в сходных ситуациях. И для многих зубров стелланавтики даже менее значимые промашки порой оборачивались куда более серьезными последствиями.
Что касается Шлейсера, то ему прежде всего запомнились отзвучия голоса миарта. Верней то, что он за них принял. В тот момент, когда слайдер провалился в пропасть, из реакторного отсека, как ему показалось, донеслись дикие, режущие слух звуки. Возбужденная психика нарисовала в сознании образ бьющегося в агонии миарта, хотя у того, как и у всех информ-исинтов, отсутствовали чувственные органы. У него вообще не было тела. Потом дошло — это активировался реактор. Почему так странно? А потому что сразу включился на полную мощность. За несколько секунд расход энергии в защитном контуре возрос на порядок. От удара о корпус отражателя наведенной гипноиндукции заныла неприкрытая ксирилом шея. «Черт, — подумалось некстати. — Ни одного мыслящего существа еще не нашли, а обвешались, будто на вселенскую ярмарку собрались».
Тем временем скорость падения стремительно нарастала. Сознание плавилось и растекалось. В свою очередь, снижение давления в пределах гравитационного шва вызвало высыпание из его бортов ультраэнергичных частиц. В мешанине плазменных струй, потоков, фонтанов зажглось адское пламя атомного ли… доатомного… распада… синтеза… Не разберешь…
Так глубоко в звездные недра даже исследовательские зонды не проникали. А дальше наступил бы конец. Да, конец!.. Если бы Шлейсер не воспользовался авторазгоном практически уже неуправляемого реактора, не сумел бы собрать в пучок всю мощность и не послал на “Ясон ” сигнал бедствия. Если бы, как в случае с Астьером, отказали гравистаты, то при создавшихся перегрузках от них не осталось бы и следа. Из всего этого возникал вопрос: оправданы ли были действия кампиоров, отважившихся на столь рискованную вылазку? Осознавали они тогда, что на глубинах, где физические различия как таковые уже теряют смысл, где мощность эндогенных процессов даже на рядовом уровне составляет миллиарды мегатонн, могло произойти все что угодно? Наверное, да. Хотя вслух об этом не говорили. В среде аллонавтов не принято было рассуждать об опасности. Там, где гиперфорсаж отношений и поступков считается нормой, риск тоже расценивается не более как критерий годности.
Конечно, шансов спастись было мало. Почти никаких. Но, несмотря на серьезные повреждения, защита модуля и система жизнеобеспечения еще держались, а сигнал “sos” пробился за фотосферу. Отыскать песчинку в океане плазмы дело считай безнадежное. Но артинатор зависшего над складками короны “Ясона” нащупал таки след ионного “хвоста” слайдера, затормозил его, а затем выдернул из смертельной ловушки. Что при этом произошло, тоже заслуживает внимания. Как ни странно, но спасательные действия артинатора едва не привели к противоположному результату. Резкое перемагнетизирование слайдера-монополя при обратном разгоне породило настолько мощные токи, что по обрамлению защитного кокона началось массовое высаживание тут же синтезированного “бета-астрония” — редчайшей разновидности звездного вещества — в больших количествах обладающего способностью к субаннигиляции. Казалось, еще немного, и астрониевые “фугасы” в клочья разнесут слайдер — на такое его защита не была рассчитана.
Но обошлось. И тоже не без элемента удачи. Потому как спастись удалось только благодаря динамическому гистерезису, в данном случае выразившемуся в долесекундном отставании фронта ударной волны от набравшего ускорение аппарата…

Часть вторая
ЛАВОРАТОРЫ НАДНЕБЕСНЫХ ДАЛЕЙ

1

Горы дымили. Волна активизации прокатилась не только по вулканогенным поясам Нордленда, но и по прилегающей к нему шельфовой области. На материке, наверное, не было места, откуда бы не просматривались в ту или иную сторону вулканические постройки или по крайней мере следы извержений в атмосфере. Погода испортилась. Небо постоянно хмурилось. Мощные грозы бушевали и днем, и ночью, как правило разряжаясь обильными осадками. И уже нельзя было разобрать, что являлось тому причиной: перепады давления или пепловые выбросы.
Вместе с тем, природные выверты ничуть не отражались на жизни поселенцев. Они давно привыкли к такому и, казалось, разверзнись земля под ногами, это не вызовет у них особых эмоций.
К исходу третьего месяца Шлейсер тоже перестал обращать внимание на завязавшееся в недрах переустройство. К тому времени его облик полностью переменился. Теперь в стройном подтянутом аллохтоне вряд ли кто узнал бы изможденного, угнетенного переживаниями бывшего флаг-кампиора. Он воспрянул духом, посвежел и даже успел неплохо загореть на время от времени появляющемся в разрывах облаков солнце.
Его действия никем не регламентировались и не направлялись. Он мог сколь угодно копаться в информатеке (информацию можно было воспринимать телепатически, зрительно или же в виде печатной матрицы), работать с любой имеющейся в наличии аппаратурой, совершать прогулки: пешком, наземным транспортом или на микролете. Мог вообще ничего не делать. Все зависело только от его настроения. «Идеальные условия, — пытался он как можно чаще внушать себе. — Мечта изнуренных заботами трудоголиков, раздираемых противоречиями олигархов и шныряющих в поисках неведомо какой доли инфорнавтов». Конечно, здесь был рай. Особенно для него, поскольку он привык к такой жизни, когда все, что не связано с необходимостью выживания, было непомерной роскошью. И еще: раньше бывали минуты, когда он ненавидел свою работу, порой настолько, что готов был все бросить, уйти в запас, перевестись управленцем в админкорпус, взять курс лекций в академии или выбрать что-нибудь другое. И только теперь, оставшись не у дел, стало понятно, насколько значимым был для него статус первопроходца. Да, здесь хорошо. Одного не хватает: осознания осмысленности своих действий или своего же бездействия.
Пока неудобные мысли особо не допекали. Активный образ жизни — наилучшее средство для борьбы с хандрой. «Человек — ноль, ничто, — думал он, — если ему нечем заняться, тем более здесь, в условиях тысячепарсековой изоляции». Но иногда тягостные думы все же доставали, заполняли сознание, выбивали из колеи и лишали чувства атараксии . И тогда он все бросал, перекраивал мысли, перетряхивал душу и, подавленный внутренними доводами о бессмысленности существования, надолго задумывался. После последнего вояжа в неизвестность у него, было, зародилась мысль, что судьба специально его охраняла, берегла для исполнения особой, лишь одному ему предназначенной миссии. Но вот Каскадена! Конец пути. Куда еще?.. Порой, он мысленно возмущался: «У этих треклятых калистров были десятки вариантов по-иному решить его судьбу». Но реальность — это сформировавшаяся система изначальных условий. Ему выпал жребий.
И он определил его будущее. В жизнь после смерти он и раньше не верил. А вселенную признавал такой, какая она есть, с ее суровыми, неподвластными желаниям истинами. Поэтому в определенные моменты ему казалось, что в жизни его нет подготовленной природой цели, а значит нет смысла. И помнить его будут недолго, а потом забудут. Особенно остро он почувствовал свою никчемность после того, как наладив связь с информатекой в удобном для себя режиме, залез в исторические хроники и раскопал там корни своей генеалогии. Повозиться пришлось изрядно. Результаты повергли его в шок. Все сходилось.  То, что открылось за мгновение до гибели “Ясона”, оказалось правдой. До этого он и так был аутистом. А после выявления ранее неизвестных фактов из истории своего рода, так и вовсе неделю ни с кем не разговаривал. Но потом взял себя в руки. Мысленно приказал выбросить из интросферы все, что было связано с тем эпизодом; заставил себя отказаться от эмоциональной оценки случившегося, дабы не выстраивать свое личное пространство внутри мира реального, чтобы не остаться вне собственной жизни, как бы наблюдая за ней со стороны.
Пару раз делинквенты устраивали подобные прибытию Шлейсера вечеринки, поводом для чего послужили день рождения Рона и десятилетие со дня официального начала эксперимента.
Первое время Шлейсер, пожалуй, больше всех поддерживал контакт с Филом. И не потому, что они были соседями. Просто у Фила больше чем у остальных была выражена потребность в общении. Он мог часами рассказывать о том, как протекала здесь жизнь до его, Шлейсера, появления, предавался воспоминаниям или просто болтал ни о чем. Оказывается, он занимался живописью. И надо отметить, это у него неплохо получалось. Шлейсер часто заходил к нему и всякий раз удивлялся беспорядку, который Фил устраивал сразу же после того, как Дзетл производил уборку. Его комната была завалена картинами, большей частью незавершенными. В основном это были подводные пейзажи, исполненные в довольно таки оригинальной манере. Особенность его метода заключалась в том, что он брал какое-нибудь из полотен, наносил на него несколько мазков, после чего отправлял в угол и заменял другим. Таким образом, в комнате порой скапливалось больше двух десятков картин, причем были и такие, к которым он не прикасался месяцами. Готовые вещи он складывал в пристройке к жилому корпусу и говорил, что когда-нибудь устроит персональную выставку, которая покорит террастианскую богему.

2

К Дзетлу Шлейсер постепенно привык и со временем тоже стал воспринимать его не более как машину, предназначенную для выполнения той или иной работы. Парабиандр вел себя исключительно корректно, не вступал в дискуссии, не задавал вопросов и если не был занят, незамедлительно приступал к исполнению любого, кем бы то ни было отданного приказа. Внешне он ничем не отличался от человека. И распознать его можно было только по особому призвуку, порожденному звуковыми синтезаторами и чересчур правильной речи, в которой отсутствовали слова неоднозначного толкования, сленг и выражения непристойного характера. Что касается внутреннего содержания, то, конечно же, если содрать с него коллагеновую оболочку, то под искусственной кожей вместо костей, кровеносных сосудов, мышечной и нейронной ткани обнаружится кремниевый мозг производительностью тысячи терафлоп в секунду, плотность элементной базы которого максимально приближена к плотности мозговой ткани, органопластовая арматура, сенсоры, датчики, системы ориентации и локомоции, квантовый, то есть практически неиссякаемый источник энергии.
К слову сказать, проблема искусственного интеллекта, несмотря на уровень развития науки, продолжала оставаться достаточно острой. Понятно, исинт — это всего лишь программа, с помощью которой компьютер или машина приобретает способность решать те или иные задачи. В отличие от функциональной деятельности исинта, работа мозга — это некий макроскопический квантовый процесс, в ходе которого множество нейронов, взаимодействуя одновременно, порождают сознание. Вот почему ни одна из модификаций исинта не могла задавать вопросов. Роботы или игнорировали неточные формулировки или требовали их уточнения.
На истории развития робототехники тоже имеет смысл вкратце остановиться.
Создание компьютерного мозга в свое время привело к полнейшему переустройству информационно-технологической схемы космоцива. Компьютеризировано было все, что только поддается компьютеризации.
Но с андроидами дело зашло в тупик. Производить их оказалось не то что невыгодно, а вообще нецелесообразно. Это как пытаться создать летательный аппарат на основе машущего крыла или изготовить транспортное средство на базе локодинамики сороконожки. Гораздо более перспективными оказались трансформанты , симбиотически связанные с уже существующими средствами передвижения: наземными, водными, воздушными, космическими. Что касается волнового исинта или же исинта на базе элементарных частиц, то разработки в этой области, позволяющие оператору как бы дистанционно участвовать в неких, порой весьма отдаленных событиях, находились на экспериментальной стадии и в ближайшее время вряд ли могли быть использованы на практике. Главная проблема заключалась в сложности реализации принципа склеивания психограмм транслятора с дистантными аналогами, проявляющимися в виде статических полей, электронных, позитронных, мезоквантонных и других подобных им материализаций.
Но как бы там ни было, а к идее производства метагомункулусов  время от времени возвращались. Ставку на человекоподобие автоматических устройств делали те адепты психологических доктрин, которые искренне верили в необходимость подселения андроидов в команды исследовательских станций и космические экипажи.
Да, метантропы обладали рядом несомненных преимуществ. Но они были и уязвимы, так как состояли хоть из очень прочного материала, но не могли противостоять сильным механическим воздействиям. Они могли производить работу на уровне возможностей человеческого тела, может чуть больше, управляли транспортом, проводили опробование и разработку руд. Они были устойчивы ко всем видам излучения, но не могли менять размеры и форму. Их внешний облик был раз и навсегда зафиксирован. Попытки наделить их, впрочем, как и остальные виды исинта, человекоподобной психикой к успеху не привели. Идеальная имитация человеческого сознания оказалась в принципе невозможной. Искусственный интеллект построен на основе формальной логики. А человек — существо в высшей мере нелогичное. И эта нелогичность определяется набором генов, которые за миллиарды лет эволюции сохранили способность и дальше эволюционировать. К тому же, искусственный разум не мог выделять отдельные (то есть дискретные) события в общей последовательности событий в том плане, что под событием следовало понимать наименьшее возможное изменение рассматриваемой системы, которое нельзя свести к последовательности других еще меньших событий. Уровень несводимости мышления естественного и искусственного интеллектов оставался весьма высоким, да и вряд ли он мог быть снижен, потому как модулирующее и модулируемое все еще различалось на много порядков.
Впоследствии, используя явление изомерии , андроидов усовершенствовали. И как только научились управлять присущими изомерам химическими связями, появилась возможность легко и обратимо переводить их друг в друга, после чего чистое индивидуальное вещество становилось полифункциональным или другими словами одна молекула изомера приобретала множество “лиц”. Новую модификацию андроидов назвали антаутами  . Но название не прижилось. Парабиандров по-прежнему называли андроидами и наоборот. К слову отметить, предпринимались и другие попытки как-то по-особому назвать метантропов. Словесной изощренности не было предела. Анхры, апрокариандры , арпопусы  (с благословения церкви), киборотни, метаклоны, экземпы , эксбионты … Всего не перечесть.
Попытка превращения гоминидов в киборгов наткнулась на ряд нравственных запретов, к преодолению которых человечество еще не было готово, хотя по большому счету любой, кто хотя бы раз пережил инфортацию, уже (ранее об этом упоминалось) превращался в автоклона. А такие как Шлейсер и ему подобные вообще становились полиандрами.  В конце концов конструкторы остановились на паунах , которые кроме исполнения дино-кинетических функций реагировали еще и на проявление классических видов полей, включая био— и психополе.
На этом возможности антропоподобных робототехнических изделий, да и остальных форм исинта, исчерпались. Отвлеченные, неосязаемые, но крайне важные для личностной самооценки качества — мышление, воля, эмоции, чувства — на уровне искусственного сознания так и остались не воспроизведенными. Единственное, чего удалось добиться для высших форм искусственного разума, так это наделить их способностью реагировать на проявления информационного поля, что особенно важно было при осуществлении инфорт-переходов.
Однако случилось так, что со временем службы косморазведки от андроидов отказались. Их заменили на бестелесных миартов и артинаторов. Причиной тому, как уже отмечалось, послужила психологическая несовместимость космиадоров с говорящими и двигающимися манекенами. В условиях длительной изоляции многие космияне начинали испытывать к метантропам беспричинное раздражение. А все потому, что поначалу парабиандрам придавалось максимальное сходство с человеком. Под кожей так же пульсировала кровь (или жидкость, заменяющая кровь), вспыхивали румянцем щеки в минуты опасности, выражалась готовность исполнить любое желание с максимальным эффектом. Но они были не в меру умны, потому как знали абсолютно все. А постоянное нахождение в обществе суперинтеллектуала, который фиксирует малейший твой огрех и у которого даже партию в шахматы невозможно выиграть, рано или поздно вызовет к нему чувство ненависти, сформирует в себе комплекс неполноценности или же сведет с ума. В ЦСР  все чаще стали поступать просьбы заменить андроидов на что угодно, вплоть до модоквазов.  Волей-неволей приверженцам человекоподобного исинта пришлось уступить разведчикам и перевести свои разработки в другие сферы жизни.
По словам Фила, первоначально на Каскадене был задействован пятиклон парабиандров: по одному внешне одинаковому, но обладающему своей параличностью, отличающимся от других поведением и образом мышления метаиндивидууму на каждого делинквента. Им дали названия: Альф, Бетран, Гамдий, Дельт и Эпс. Филу достался Дельт.
— Как же вы их различали? — спросил Шлейсер, как-то перед сном заглянув к нему в гости.
— Сперва по табличкам на комбинезонах. Потом такая необходимость отпала. Каждый стал узнавать своего, как мать различает близнецов.
— И что же дальше?
— Это все Арни. — Фил оживился и, смакуя подробности, стал рассказывать. — Чертов солдафон! Именно из-за него ультиматор потом здесь все переустроил. Арни научил своего Бета ржать и фыркать. А как-то раз, придав ему облик коморалиссимуса, поставил на четвереньки, прикрепил к бедрам муляж лошадиного зада, приладил хвост из мочала, способный задираться, кинул на спину седло и, сунув в зубы трензель, с гиканьем и улюлюканьем, колотя пятками по бокам, принялся скакать по периметру. При этом он во всю глотку орал непристойности, выкрикивал боевые кличи, призывал к атаке и заставлял парабиандра издавать задней частью корпуса непотребные звуки.
— Не может быть! — изумился Шлейсер.
— Да. Мы стояли разинув рты и не могли пошевелиться. Ультиматор тоже не знал, что предпринять и какое-то время бездействовал. Через полчаса Арни выдохся и свалился с седла. Но Бет, подгоняя себя ржанием, еще долго продолжал скакать и трубить, теперь уже без команды. Ошарашенные, мы ни во что не вмешивались и ничему не препятствовали. Более впечатляющей картины невозможно представить: скачущий во весь опор парабиандр, на нем фуражка с кокардой, китель, погоны, штаны с лампасами…
Шлейсер от души рассмеялся:
— И вы действительно ничего не могли сделать?
Оживление Фила как рукой сняло:
— Мы здесь, как врачи. У нас не принято без просьбы помогать. Тем более, во что-то вмешиваться. Здесь каждый за себя. — Он напрягся. — И если кому-то взбредет напялить на голову шутовской колпак, никто не вправе ему это запретить. Не нравится — отвернись. Или уйди с глаз. Благо, что места — немеренно.
Шлейсер смешался:
— Понимаю. Просто не привык еще. Не вошел, так сказать, в колею. Но откуда взялся Дзетл?
— После того, как Арни утихомирился, ультиматор отдал распоряжение отключить парабиандров, смягчился Фил. — Но Тиб уговорил Совет. И одного нам оставили. А чтобы ни у кого не возникло желания на него претендовать, его назвали Дзетлом.
— А что с остальными?
— Сначала их хотели отправить в кибернарий, где хранится архивированная робототехника. Но Янз — а дело было еще при нем — был горазд на выдумку. К тому же он оказался ярым таксидермистом: изготавливал чучела местной живности и расставлял их на станции. Парабиандров постигла та же участь. Они были выпотрошены, набиты каскаденианским сеном… ха-ха… и расставлены по периметру.
— Что-то я такого не заметил.
— Это все ультиматор. Он распорядился убрать шедевры Янза и утилизировать их. А жаль. Они так хорошо смотрелись на фоне этой идиотской, до сих пор вызывающей у меня тошноту растительности. К тому же отпугивали стегоцефалов.
— Но они же безобидные.
— Так только кажется. Всякий раз при виде этих гнусных тварей у меня появляется желание взорвать планету.
— А что Янз?
— Янз настолько разозлился, что сжег свои творения, пепел развеял и больше к теме таксидермии не возвращался.
— На этом вопрос с андроидами разрешился?
— Нет. Потом Арни попытался заказать себе герлиандру . Но ему отказали.
Шлейсер этому не удивился. Несмотря на потуги сексологов, вопросы половых отношений в космосе продолжал оставаться достаточно острым. Там где было возможно, космиян комплектовали парами. Там же где нет… Одно время герлиандры, пласт-инджианы  и орсеании  заменяли на военных кораблях женщин, исполняли их роль. К чему это приводило — нетрудно догадаться. Дисциплина в подразделениях разлаживалась, порой так, что между солдатами вспыхивали ссоры, приказы не исполнялись. Любовные утехи настолько увлекали служивых, что все чаще стали отмечаться случаи нарушения присяги и отказа от сопряженных с риском заданий. В конце концов это безобразие прекратили и вернулись к испытанному правилу: исключить присутствие жриц любви, пусть даже и не настоящих на борту военных космолетов. Что касается исследовательских экспедиций, то их участникам при отсутствии пары и с личного согласия вводились спецпрепараты, понижающие активность половых желез. Другого пути просто не было. И тот, кто определил для себя выбор, связанный с Дальним космосом, сознательно шел на ряд ограничений и сопряженных с ними неудобств. В отношении же частных предпринимателей и просто любителей попутешествовать, то для них в этой части ограничений не было.
Все это Шлейсер знал, но, учитывая нестандартность ситуации, все же спросил:
— Что послужило причиной отказа?
Фил вздохнул и с кислой миной продолжил:
— Чего скрывать. Все мы не прочь бы здесь поразвлечься. Сам я не пробовал, но мне говорили: герлиандра так отлюбит — никакой женщины не захочешь. К тому же, уговаривать ее не надо. И платить… Но какой-то кретиноид из Амфитериата решил, будто мы, включая даже Рона, который на мой взгляд является образцом ригоризма, решили устроить здесь вроде как вселенский промискуитет с перверсиями . Представляешь?.. Содом и Гоморра на планете — надежде человечества. Конечно же, никто наверху на это не пошел. Арни, так вообще хотел удавиться. Но потом, как и мы, смирился. А что делать? Выхода нет. Терпи, надейся, жди. Решай свои проблемы сам. Как можешь…
Для Шлейсера с момента деструкции “Ясона” тема взаимоотношения полов как-то отошла на второй план. Другие мысли отвлекали. Но в последнее время он все чаще стал думать о Сете. И не столько отвлеченно, как о неком обезличенном разлукой образе, бестелесном предмете любви, а как о волнующем, казалось ни на йоту не иссякшем за годы близости источнике наслаждения, обладательнице, он был уверен, самых что ни на есть восхитительнейших прелестей и совершенств. Каких только сочетаний и сплетений в условиях регулируемой от невесомости до изрядных перегрузок обстановки они не перепробовали. Повторения ощущений не было. Прелюдии… Каждый раз к уже известному, испробованному добавлялось что-то новое, по-особому пленительное, отзывающееся в сердцах и душах каждого упоительнейшим трепетом в ответ на сладостные токи от мест волшебных соприкосновений и от ажитированных до крайней меры крайности сенсуальных мембран. С годами ощущения только усиливались. И казалось, нет тому предела… Сливающиеся в слаженном ритме тела. Сводящие с ума изгибы грациозного стана… Страстные вскрики и заглушаемые поцелуями стоны. Отдача в безудержном порыве всего своего “я” и безграничное обладание каждой клеточкой ее тела… Медовые уста. Твердеющие под ласками соски пружинящей груди. Малейшие ли выступы, впадинки в разводе бедер. Припушенный бархатистой порослью нежнейший из цветков… Упоение счастьем должно было продолжаться долго. Очень долго. До бесконечности… Дрожание налитой силой плоти. Истекающий животворящим соком обвод божественного устья. Пульсация сердец… Да, он не был импотентом. И она не относилась к фригидомам. Оба были гедофилами. При разнице в десять лет они научились уравновешивать отношения и, прекрасно дополняя друг друга, сохраняли здоровую полярность. А взаимная предрасположенность к наполненной “дендж-алармом” жизни сближала их еще больше. Удивительно. Насыщенность регулирующих эмоции лимбических систем у обоих примерно была одинаковой. Обычно у женщин таких рецепторов больше. Именно поэтому мужчины меньше переживают при просмотре жестоких сцен или читая душещипательные истории. Им нужны более сильные впечатления: зависнуть на минуту-другую в протуберанце изготовившейся к взрыву сверхновой или, скажем, нырнуть в бездну заметаненного сателлита еще никем не покоренного метаформа. Да, сначала думалось так — от нее требуется всего ничего: добрая душа, профессиональные знания, сексуальное тело. Его мало интересовала архитектура ее сознания, ход ее мыслей. Казалось, в отлаженных временем отношениях сложилось все. Не было одного: осознания момента истины и понимания того, что не поддается расшифровке ни одной из любящих сторон, как бы они не любили друг друга… сколько бы не прожили вместе… Физика любви, если она вообще существует, еще не обрела сколь явно выраженный или даже предположительно условный и хоть в какой-то мере поддающийся математическому обоснованию вид. Он понимал одно: сосуд душевных отношений всегда должен быть наполнен до краев и старался не допускать недо-перелива. Она боялась старости. Боялась и не понимала, что не может в его глазах состариться, что ни на день для него не постарела с той минуты, когда он понял, что любит ее, а значит, готов приспосабливаться, готов уступать. Со временем необходимость применяться к уровню и образу ее мышления стали второй натурой. Сложилось так: мысль о ней стала первой реакцией пробуждающегося после инфортационных ударов сознания. Сейчас он уже не мог вспомнить, когда по-настоящему прикипел к ней душой.
Да и был ли такой момент? Скорей всего тому предшествовал достаточно долгий и надо отметить далеко не безоблачный период взаимной адаптации, предшествующий осознанию казалось бы простой житейской истины: по-настоящему счастливы бывают лишь те, кому удалось найти или же воспитать равного себе партнера. Складывалось по-разному. Находки и ошибки. Улыбки и гримасы Купидонов. Взаимный переуклад мышления.
Он так и не смог подчинить ее себе. А стремился ли? Зачем?.. Оба были достаточно умны, чтобы понимать: победа одного над Личностью  другого, прежде всего подразумевала поражение самого себя, тем самым лишая обоих состояния уравновешенности и гармонии. Не смог он и классифицировать ее как женщину. Она не была ни валькирией, ни медеей, ни мессалиной, ни еще каким известным прототипом прекрасного пола, хотя, наверное, от каждого из них в ней что-то было. Их двенадцатилетний сын, в котором Шлейсер души не чаял, как и все дети аллонавтов находился на попечении ГУРСа. Они редко виделись. Именно поэтому при встречах ему первым делом в глаза бросались перемены как во внешнем виде, так и в характере мальчика, в чем не столько он, сколько Сета отмечала все большее сходство с отцом. Каково ему сейчас? Об этом Шлейсер старался не думать. Что толку. Только себя травить. Конечно же, Сета, все что знала, ему рассказала. И если бы сейчас представился шанс, он бы добавил: «Жизнь прекрасна, но только в том случае, если в ней заложена возможность самому исправлять свои ошибки». И тут же осаживал себя: «А что, собственно, она знает? Не уплыла ли бы она в Антициру , окажись тогда со мной?..»
Сета!.. Как ни пытался он себя переустроить, как ни старался минимизировать последствия негативной сенсорики, но с разлукой исчезло наполнение жизни. И несмотря ни на что, он все никак не мог вернуться в состояние равновесия, найти себе такое занятие, которое могло бы в полной мере увлечь и нейтрализовать отравляющие рассудок флюиды. Сколько будет продолжаться этот делициоз, он не знал. Конечно, стимуляторы в какой-то мере помогали.
Но он старался не увлекаться антидепрессантами, понимая, что впоследствии суррогатная флегма может вылиться в серьезное расстройство. Оставалось только ждать результатов автоиммунизации сознания, когда душа, вся интросфера будут готовы подчиниться обстоятельствам, обязывающим довольствоваться малым, да надеяться на то, что это состояние не проявится в патологической форме хромосомной дисфункции, встречающейся при инфортационных переходах и как правило неизлечимой.
А пока, в минуты отвлечения от дел, он испытывал отчаянное одиночество, заглушить которое не могли никакие виртуальные радости. Сета!.. Бездонные глаза. Зовущий голос. Трепетные губы. И тело. Один только вид которого уже наполнял его жизненной силой… А что он теперь может? Что вправе изменить? Нулификация приговора исключена. Побег тоже. Да и куда бежать?.. В конечный пункт последнего вояжа? Туда, где мировым порядком правит надпорядок вечности? В ужаснейшее из ужасных мест, откуда он, как шарик для пинг-понга отфиндафулился сюда?.. Что будет дальше — неизвестно. Тибу с компанией проще. Они не из космопоиска. У них другая природа. Иная психика. Для них даже полная свобода — что для него заключение.
Тут, чтобы не свихнуться, надо в корне изменить себя. Во всем и полностью. От начала до конца… Работа! Надо так загрузить себя работой, чтоб просвета не было. Пусть даже никому не нужной и никем не заказанной: изучить окрестный космос; разобраться в элементах некрологии; опоисковать что только можно. Так. Что еще?.. Систематизация фауны и флоры? Нет, это не интересно. Понептунить с Филом? Облазить арктические ледники? Это можно. И думать… думать… “S-фактор”! Это что же за паскудство такое?! В чем суть губительной предтечи?..
Вообще-то, с его опытом и кругозором можно попытаться если и не решить эту дьявольскую головоломку, то по крайней мере наметить подход к ее решению. Даже в ОБЦЕСИСе далеко не каждый мог в исчерпывающей мере постичь и объяснить происходящее в неоднозначном полифейсном космосе. Но он был одним из таких… Полнейшая загрузка. Ни минуты расслабления. Да, надо с головой уйти в работу. Раствориться в ней без остатка. Пусть так. Лет на десять хватит. А там, глядишь, и финиш. И прекратить, наконец, думать о тех, кто остался за межой доступности. Им не поможешь, а себя угробишь. Иссечешь нервы. Отравишь кровь. Что тогда?.. Кому ты будешь нужен, когда все это кончится? И что будешь из себя представлять… ты — многомерная свертка макрокосма в потоке времени, начертанный неведомыми силами иероглиф природы?..
Уже засыпая, Шлейсер еще раз сравнил себя с тем, в кого бы мог обратиться… Что было бы, если бы… Ему грезились таинственные джунгли с притаившимися за деревьями монстрами; отвесные скалы, ощетинившиеся пучками гигантских кристаллов; косматые пряди протуберанцев… «Пульсирующие туманности и протоплазма амебы. Что их различает?» — последнее, о чем подумал он, перед тем как провалиться в беспокойный сон…

3

Кладбище поселенцев… Здесь покоились те, кто в силу разных причин обрел на Каскадене вторую родину и перед смертью пожелал быть похороненным в этих, нельзя сказать что обетованных местах. Подобное не поощрялось, но отказ в исполнении последней воли усопшего по-прежнему считался тяжким прегрешением, и тогда на Землю для исследований инфортировались только вирт-копии умерших.
День выдался пасмурный. Сыпал мелкий дождь, но холода не ощущалось. Положение станции неподалеку от границы северных субтропиков позволяло колониантам практически круглый год использовать КЗУ в летнем режиме, за исключением разве что случаев трансгрессии из приполярной области особо мощных циклонов.
От угла кладбищенской ограды до станции, если по прямой — не более двух километров. Когда-то вместо густого подлеска это место у излучины реки занимала обширная поляна. Люди нарушили веками формировавшийся биотический уклад, и после эвакуации луговина стала зарастать. Наверное, если бы это было классическое кладбище с подбором приземистых стел-надгробий, обнаружить его в таких условиях было бы трудно. Но похоже здесь живые всерьез решили позаботиться о мертвых. Над верхушками кустов, как полупритопленные поплавки на неспокойной воде, возвышались постройки-памятники, этакие пантеоны в миниатюре, по высоте примерно одинаковые (метр-полтора над растительным покровом), но разные по форме. Шлейсер насчитал около двух десятков могил. Может, их было больше, но обзору мешали заросли.
Он осмотрелся. Никаких признаков враждебности, безвредное с виду окружение. Слева, под гнетом черных, плоских снизу облачных массивов, стлались в несколько ярусов горные отроги, вершины которых терялись в покрове стекающего по склонам тумана. Справа, где пониже, над волнистым взгорьем тоже теснились, вились и перекатывались тучи — но уже черные с пурпурным отливом, свинцово-серые и снова черные с дымчатыми разводами. Впереди, совсем неподалеку, угадывались контуры моренного вала с запятнанными растительностью склонами, указывающего на следы прокатившегося когда-то здесь оледенения. А дальше, уже там, в загоризонтной дали вздымались высоченные, достигающие одиннадцатикилометровой отметки вершины, которые могли сохраняться только здесь, в условиях разреженной атмосферы и которые своим происхождением скорей были обязаны не вулканическим процессам, а столкновению литосферных плит.
В этот раз Шлейсер, вооружившись в качестве промывочного прибора позаимствованной у Дзетла сковородой, собрался подняться по реке в сторону рудника, на полпути к которому еще в первый поход обнаружил береговой прижим, где в месте пропиливания рекой коренных пород прямо на дне вполне могла сформироваться русловая россыпь. Но что-то заставило его сойти с тропы. Отступив несколько десятков шагов в сторону, он протиснулся в щель между оградой и приоткрытой, намертво схваченной вьющейся растительностью калиткой.
Рядом с ближним надгробьем угадывалась оплетенная стеблями скамейка. Освободив ее от неподатливых ветвей, он присел на мокрый камень и стал очищать лицевую сторону памятника.
На матовой, отразившей хмурое небо табличке проступила надпись:

БЕНДЖАМИН ЛИНГЕР

Ниже стояли даты рождения и смерти.
«Сорок два года, — подумал Шлейсер. — Почти такой, как я».
Смахнув с таблички остатки листьевой крошки, он прикрыл глаза и попытался представить, как развивались здесь события после того, как смерть приступила к своей страшной жатве. «Кем же ты был, достопочтенный Бен? Что делал? И почему решил остаться?..»
Никто из тех, кто находился здесь до последних минут своей жизни, не знал что лучше: суицид, эвтаназия или мучительные судороги при полном осознании происходящего… осознании до самого конца, пока не остановится сердце… А что предпочел бы он? Наверное, попросился бы в космос без права возврата. И даже связь не стал бы держать. Звезды помогли бы справиться с болью, а пространство выстроило бы цепь событий так, чтобы развал генома произошел быстро, в один прием. И потом, он сам бы мог шагнуть навстречу безызвестности, слился бы с вакуумом, по своей воле вернулся в предисходное состояние. А там…
Он вздрогнул. Из груди вырвался непроизвольный стон. Ему вдруг показалось, что эта планета всегда знала о его существовании и терпеливо ждала, когда же наконец он явится. И еще будто бы она пытается наладить с ним диалог, как близкое тому, что уже однажды было, настойчиво призывает остаться здесь навсегда, раствориться в ее трансцендентной безликости. А что? Фактически он изгнан с территории исторического времени. И путешествие совершил такое, после которого по большому счету некуда возвращаться. Что будет через десять лет? И где гарантия, что этот дьявольский эксперимент когда-то завершится?.. Проклятье! Душу опять стали раздирать сомнения. Настроение, как стрелка барометра в ненастье упало. Он, хоть и с запозданием, но стал понимать, что на завершающем этапе последней экспедиции или уже во время следствия совершил серьезную ошибку. А может, и не одну. Поведи он тогда себя по-другому, раскрой тайну, обладателем которой до сих пор только сам и является, последствия трагедии “Ясона” были бы не столь роковыми. Наверняка не было бы релегации, Каскадены и этой дурацкой роли подопытного кролика… «А что было бы? — в который раз осадил он себя. — Место в паноптикуме? Еще один экземпляр в коллекции экзотов?..» От осознания собственного бессилия он заскрипел зубами. Нет. Надо держаться линии, которую изначально выбрал. Да и поздно уже. Все равно его отсюда не выпустят. Даже если он станет говорить. Может получиться еще хуже. Почему, мол, раньше молчал?.. В общем, опять тупик. Куда ни кинь — ни малейшего просвета. Сам себя загнал! Один! Без чьей-то помощи…
Со стороны реки заскрипел гравий. Шлейсер насторожился, но тут же расслабился.
— Фил, — позвал он, радуясь возможности отключиться от тягостных дум. — Иди сюда. Посмотри, что я раскопал.
Из прибрежных кустов вынырнул океанолог. Заметив Шлейсера, он удивился:
— Что ты тут делаешь? В такую погоду?!
Шлейсер рассмеялся:
— Я то, ладно. У меня всегда так. Испытываю степень несоответствия внешнего состояния внутреннему содержанию. Люблю, понимаешь, дождь. А что ты здесь делаешь?
Фил подошел. Увидев прислоненную к ограде сковороду, удивился еще больше:
— Зачем ты ограбил Дзетла?
— Заходи, — пригласил Шлейсер, тщетно пытаясь сдвинуть будто вросшую в землю калитку. — Посидим. Помянем, так сказать, приличествующим словом.
Фил с величайшим трудом пропихнул плотное тело в так и не увеличившуюся в размерах щель и уселся рядом с кампиором.
— Вот так всегда, — вздохнул он, явно не испытывая при этих словах ни капли сожаления. — Стоит меня кому позвать, я тут же все бросаю и мчусь на зов в любое время и, заметь, при любой погоде.
Шлейсер снова рассмеялся:
— Знаем. У тебя одно на уме. Было бы с кем поболтать. Что скажешь? — он указал на покрытую пленкой влаги табличку.
— Когда-то в этой божьей обители было очень даже мило, — отозвался Фил. Его КЗУ был настроен почти на полную герметизацию. Открытыми оставались только лицо и уши. Руки обтягивали тонкие, почти прозрачные перчатки. Герметичный шов соединял ботинки с обшлагами брюк. Со стороны казалось, что он одет в закамуфлированный под лиловое окружение росток лепидодендрона.
— Зачем ты так замуровался? — спросил Шлейсер, наоборот, укоротив до локтей рукава своего комплекта.
— Проверяю одно предположение. А это требует максимальной стерильности. — Фил поправил пояс и Шлейсер только сейчас обратил внимание, что к его униформе прикреплены вроде патронташа кассеты с набором пробирок.
— Не могу понять, — продолжил он в ответ на немой вопрос Шлейсера. — Почему здесь нет рыб? По логике вещей всякие там ползающие по дну уродины должны прежде всего эволюционировать в плавучие формы, а уже потом на основе плавников научиться ходить. Но они, почему-то минуя естественную стадию, сразу полезли на сушу. Спрашивается — почему?
— Наверное, на то есть причины, — не сразу отреагировал Шлейсер. — Не забывай, все они зоофиты. А значит, жить могут только в условиях доступности “топлива” для фотосинтетических реакций. Понятно, на поверхности света больше. Вот они к нему и тянутся.
— Сначала я тоже так думал, — отмахнулся Фил. — Но все равно не сходится. Здесь немало мест, где глубина не превышает пары сотен метров. Казалось бы, пусть осваивают континентальный шельф, озера, реки. Но не хотят.
— Почему?
— Причин может быть только две. На эту тему я уже говорил с Тибом. Либо структура местной воды такова, что она не растворяет кислород, либо эволюция почему-то “забыла” применить для местных форм принцип жаберного дыхания.
— И что ты проверяешь?
— Тиб посоветовал набрать статистику по разным типам водоемов. А это не одна тысяча проб. Вот и копаюсь.
Шлейсер в очередной раз подивился своеобразию мышления делинквентов и упорству, с каким они пытаются оградить себя от одичалости. И ведь не эргастул  здесь. И даже не эргастерий , где тоже все основано на принуждении. Все они диспозитивны — имеют выбор. Никто ими не руководит, никто их не наставляет. Видимо, в каком-то отношении ему еще далеко до них.
— Скажи, — он решил сменить тему. — Кто соорудил эти памятники? И зачем надо было придавать могилам в общем-то обычных, ничем не примечательных людей такую, чуть ли не шаржированную монументальность? Ведь понимали: следить за ними никто не станет. Понятно, можно выставить знак на безатмосферном космоформе, где он может продержаться в неизменности миллионы лет. А здесь?! Еще немного, и растительность закроет эти творения. Выветривание источит камень. И все…
— Трудный вопрос, — поразмыслив, ответил Фил. — Первое время, пока не заросло, это место действительно впечатляло. Я даже сделал несколько набросков. Будет время — посмотри в запаснике. Думаю, авторами этих композиций двигало отчаяние и страх перед будущим. Возможно, неосознанно. У нас так и осталось что-то от дикарей. Столкнувшись с чем-то необъяснимым, мы спешим задобрить таинственные силы всякого рода уснащениями. В том числе и архитектурными. Иногда я сам готов принести жертву или помолиться тому, кого не знаю. Почему?.. Потому, что не могу понять смысла целесообразности сущего.
— Поясни. — Шлейсер еще не понял, куда клонит Фил.
— Все в живой природе либо кем-то поедается, либо применяется высшими формами для своего благополучия. А что с человеком? Ни мясо, ни кости, ни кожа ни на что не идут. Люди хоронят своих мертвецов, нарушая тем самым принцип биологической целесообразности. И никто от этого ничего не имеет. Может, кем-то используется человеческая биоэнергия? Тогда мы — это отражение неких высших сущностей, которые, подобно некритам-энергофагам, для сохранения баланса в природе, каким-то образом нас употребляют. Но как это происходит? А главное, с какой целью? Мы этого не ведаем. Мы даже не понимаем, кто мы есть. Космозавры! Стадо интеллектуальных дикарей, предназначенных для чего-то в исполнении кого-то. Конечно, нас каким-то образом используют. А вот как, мы того не знаем.
Что Шлейсер мог на это сказать? Он понимал одно: природа прекрасно обходится без всякого рода философий. Человеку же свойственно предаваться аутизму — бежать, отстраняться от действительности, погружаться в мир несуществующих видений или фантазий. При этом каждый вправе верить в свою точку зрения, потому как это освобождает от необходимости ее доказывать. С той колокольни, на которую зашвырнула его жизнь, он теперь смотрел на мир, Каскадену, Даир, партнеров по несчастью не то что снисходительно, а как бы отвлеченно, как существо из другого измерения. Несомненно одно: объяснять что-то Филу или спорить с ним так же глупо, как, например, прокладывать курс “Ясона ” с помощью логарифмической линейки. Поэтому он ответил так:
— Старайся без необходимости не приумножать проблем. Чего не знаешь, лучше избегай. Не забивай голову тем, чего не можешь доказать. И вообще, старайся меньше думать.
— Да, — согласился Фил. — Если и есть смысл о чем то размышлять, так это о насущном… Чего мы здесь ждем? Не знаю. До тебя мы не раз касались этой темы. А что? Насколько известно, алхимики так и не нашли ни золота, ни эликсира долголетия. Но поиск многих из них спас от болезней, разочарований, разладов с семьей или с самим собой, а то и от смерти. Была цель, хоть и призрачная. И с этим приходится считаться.
Шлейсер считаться не собирался, но промолчал. Свою цель он призрачной не считал. Хотя в значительной мере был с Филом согласен.
— Самое страшное здесь — это лень, — продолжил тем временем океанолог. — Лень, которая убивает всякое желание двигаться. Ощущение того, что в объеме миллиарды кубических световых лет, кроме тебя нет ни одного мыслящего существа, поначалу доставляла мне истинное наслаждение. Возможно, сейчас ты испытываешь то же самое. Но потом, когда ушло чувство новизны, наступило время депрессии. Все валилось из рук. Даже осознание наконец-то обретенной свободы перестало согревать душу. Хотелось только одного: лечь, не шевелиться и ни о чем не думать. Даже злость куда-то пропала… Но потом — странное дело — какая-то сила толкнула изнутри, заставила выдраться из прострации и заняться хотя бы чем-то, и все лишь для того, чтобы опять не сорваться в треклятый, напитывающий сердце ядом ленивиарий. Я вдруг научился находить различия в однообразии, ценить малое, радоваться мельчайшим событиям, на которые раньше никогда бы не обратил внимания. Мы все через это прошли. У тебя, наверное, такого не будет. Как-никак, ты годами обращался неведомо где и, конечно же, все это знаешь.
Шлейсеру не хотелось развивать эту тему, поскольку ничего нового она не давала. Он действительно имел полное представление о том, что такое настоящее одиночество, причем не понаслышке. И еще. Знал бы Фил, в каких передрягах приходилось ему бывать. Да еще с партнерами, которые при случае не упускали возможности дернуть черта за хвост. Почему-то вспомнилось, как порой в разгар обсуждения вариантов предстоящих экспедиций — а им нередко предоставлялось право первоочередного выбора — Снарт вдруг вскакивал и, размахивая руками, как ненормальный орал во всю глотку: «Пеклеца побольше надо! Пеклеца!..»
Порыв шалого ветра хлестнул по кустам, взрябил просвечивающую сквозь листву гладь речной заводи. Горизонт окончательно заволокло туманом. Контуры местности смазались, потерялись. По-прежнему моросил дождь. Влажно блестели сиреневые с переходом в чернь листья, больше напоминающие метелки из узких ленточек и волокон.
В лесу и прибрежных зарослях протекала своя жизнь. Создавалось впечатление, будто там что-то усердно пилили, рубили, рвали, дробили. Некоторые звуки даже напоминали карийон. К ним добавлялись щелканье, звяканье, дребезжание, гудение, удары.
«Хигак-хитак, хигак-хитак!..» — полная имитация вгрызающейся в дерево двуручной пилы.
«Кахх-х!.. Кахх-х!.. Клак-клак!.. Бр-р-р-р!..» — первое время Шлейсер никак не мог привыкнуть к манере общения местных обитателей. Их призывы доставали его везде, в любое время суток, отвлекали и не давали спать.
«Крэкс-крэкс!.. ЖЖЖ!.. Дрррык-к!.. УУУУ!.. Хр-р-р!..»
— Дьявол! Когда уже перегрызутся между собой эти мерзкие твари?! — Фил даже в лице изменился после того, как ему на голову неведомо откуда свалились сразу три крупных волохатых жука-ногобрюха.
У каскаденианской фауны в ареале ее обитания еще не было врагов. Еды в виде всеразличных салатов хватало на всех. Это уже позже, когда эволюция войдет во вкус и если, конечно, жизнь здесь не прервется, они покончат с вегетарианством и примутся друг за друга.
— Как ты думаешь, кому в таких условиях легче: тупице или умному? — спросил Шлейсер, в свою очередь смахивая с колен заблудившуюся жужелицу.
— Трудно сказать. С одной стороны тупица легче приживается, меньше страдает о потерянном. Однако с другой, ему быстрей надоедает окружение. Не зная чем заняться, он начнет изводить соседей, донимать их и скандалить. Умный же всегда найдет себе занятие, а значит, окажется более приспособленным. У нас все нашли себя в новой ипостаси. Как видишь, каждый по-своему.
Облачность приподнялась. Дождь прекратился. Но напитанные влагой кусты продолжали гнуться к земле и при малейшем прикосновении сыпали брызгами.
— Ты часто думаешь о женщинах? — вдруг без всяких переходов спросил Фил.
Шлейсер стер с лица все признаки эмоций:
— Вообще-то бывает, но стараюсь этой темы избегать.
По правде говоря, вопрос застал его врасплох. Не далее как два дня назад он провел с собой серьезный разговор и дал слово до лучших времен исключить мысли обо всем, что связано с Сетой.
Фил устроился поудобней и пустился в рассуждения:
— Вообще-то на месте вашего начальства я посылал бы в космос только женщин.
— Почему?
— От них меньше отходов и не так воняет. Кроме того, по природе своей они не столь болезненно переносят отсутствие представителей противоположного пола.
— Но у них другие проблемы. И с ними не так просто справиться.
Дремучесть Фила во всем, что касалось космонавтики, просто умиляла. Ему, похоже, и в голову не приходило, что помимо всего прочего, в том числе и назначения соответствующих препаратов, у всех без исключения космитов-одиночек и членов однополых команд во время сканирования мозга проводилась коррекция базальных и медиальных ядер, отвечающих не только за выработку положительных эмоций, но и за степень сексуальной активности.
— Когда вернусь, первым делом заведу подружку, — продолжал тем временем разглагольствовать Фил. — Какая женщина не мечтает о мужчине с бурным романтическим прошлым?! Думаю, ей не придется со мной скучать. Обзаведусь детьми. Кстати, у тебя есть дети?
— Да, сын.
— Вот и я хочу, чтобы у меня был сын. Нет, два сына. А лучше три. Из всех нас только Тиб имел семью. И тот развелся.
— Надо думать, у тебя все получится. В отличие от них… — Шлейсер кивнул в сторону надгробий.
— Да, не повезло беднягам. Кстати, я знал одного из тех, кого вывезли в числе последних.
— Вот как? — В глазах кампиора отразился всплеск интереса.
— Представь себе. Он так радовался спасению. Мечтал когда-нибудь вернуться сюда. Но…
— Что? — насторожился Шлейсер.
— Через полгода, как и большинство уцелевших, сыграл в ящик.
Шлейсер промолчал и, отвернувшись, стал высматривать в облаках признаки разрывов, гадая, выглянет ли сегодня солнце.
— Так что же ты собрался делать с такой большой сковородой? — Фил вдруг вспомнил вопрос, с которым еще раньше обратился к кампиору.
Шлейсер вкратце рассказал о своих планах и предложил прогуляться вместе. Но Фил отказался, сославшись на усталость. Как-никак, с утра, забравшись далеко вверх по течению, он занимался опробованием и теперь двигался в сторону станции.
Они еще немного поговорили, после чего расстались. Время хоть и перевалило за полдень, но до заката было еще далеко.
Стараясь держаться ближе к воде, Шлейсер неторопливо шагал к месту схождения речных берегов и, размышляя, внимательно изучал содержимое речного аллювия. Как и следовало ожидать, в составе галечника отмечались довольно интересные находки. Но он, не отвлекаясь, только фиксировал их, откладывая сбор коллекции на будущее.
Да, условия для процветания жизни сложились здесь, можно сказать, идеальные. Нет звездной, да и планетарной радиации тоже. Тепло, но нет изнуряющей жары. Нет хищников. Вулканы и землетрясения? Если соблюдать правила, их можно в расчет не принимать. Что еще? Относительно естественных факторов, пожалуй, все. Земные формы, включая бактерий-хемотрофов не приживаются?.. Ну и что?! На эту тему он еще не торопился думать.
Колонианты!.. Он приспосабливался к ним как только мог. При этом понимал: в группе людей, долгое время проживающих вместе, складываются определенные привычки. И чужак, не знакомый с ними или не желающий следовать правилам, вызывает вполне объяснимое раздражение. Чего скрывать, отношения складывались непросто. Арни так и сохранил холодный нейтралитет. Тиб тоже сначала косился. Но потом, убедившись, что кампиор не претендует на первенство, потеплел. Рон держался доброжелательно, ровно, но желания к сближению не испытывал. Что же касается Фила, то с ним, пожалуй, и стегоцефалы готовы были подружиться, дай он на то согласие. Как-то не верилось, что эти, с виду совершенно нормальные люди — опасные преступники, для которых человеческая жизнь, несмотря на убежденность каждого в собственной безгрешности, и гроша не стоит. Конечно, каждый из них волен как угодно изъясняться и делать что хочет. Но здесь, как нигде в другом месте, условия выживания при отсутствии палочной дисциплины определяют общее правило: возможность случайных срывов должна быть сведена до минимума. Каждый реализует себя индивидуально. И Фил только что еще раз об этом напомнил. Поэтому Шлейсер уже взял за правило не придавать значения формальностям, разумеется, кроме элементарной вежливости. Главное условие: никаких объяснений, если в том нет необходимости. Принимать все как есть, довольствоваться мерой отпущенных возможностей. И точка…
Постепенно долина реки сузилась. Послышался шум воды на перекатах. Эта река не отличалась полноводностью. В самом глубоком месте русло можно было перейти вброд. Вместе с тем, на участке смыкания берегов течение набирало такую силу, что большая часть выстилающего дно обломочного материала уносилась водой. Таким образом, обнажалось коренное дно водотока, в неровностях которого — “карманах” — задерживалась наиболее тяжелая фракция, в том числе и самородные обособления, если они были.
Отступили щетинистые куртины тростника на мелководье. Корявые и низкорослые, схожие с терновником кусты перебрались на крутые, порой отвесные склоны.
Шлейсер срезал ножом изогнутую ветку и в несколько движений изготовил из нее подобие скребка. Потом перестроил КЗУ: нарастил на левой руке перчатку и, скрючив пальцы, придал ей необходимую жесткость. Теперь он мог, как ковшом, выгребать из “карманов” содержимое и складывать материал на сковороду. А дальше — дело техники: промывка пробы в струе воды и просмотр высадившегося на дно прибора концентрата — шлиха.
Первые три пробы оказались пустыми. Четвертая тоже. Пятая проба… Слой за слоем течение уносит песок и крупную гальку. Чем дальше, тем более осторожно действует скребком Шлейсер. Главное — не переусердствовать в заключительной стадии и не отправить за борт то, ради чего, собственно все и затеяно… Вот снят предпоследний слой. На дне импровизированного вашгреда осталось несколько обломков. Неожиданно в одном из них отразилось тусклое серое небо, совсем как в той табличке на памятнике Бену Лингеру. Сердце екнуло в предчувствии удачи. Интуиция безошибочно подсказала: платина!..

4

После того, как Шлейсер установил прямую связь с информатекой, значительную часть времени он стал проводить у себя в комнате. Понадобилось совсем немного времени, чтобы выяснить: задействованной части мозга ультиматора вполне достаточно, чтобы попытаться решить поставленную перед собой задачу. Но прежде чем сформулировать условие, надо было как следует подготовиться. Он начал с компьютерного моделирования планетарного масштаба. Еще раз перебрал набор гипотез по “s-фактору”. Рутинная работа. Но она требовала самого серьезного отношения. Он с самого начала взял за правило: ничего не пропускать, принимать в расчет все, включая и то, на что при других обстоятельствах никогда бы не обратил внимания. На это, даже при обработке материала квант-компьютером, должно было уйти не меньше трех месяцев. Далее он планировал обследовать сопредельное пространство. По правде говоря, космосом здесь всерьез никто не занимался. Карты составлены схематично. Многие объекты не классифицированы. Орбиты спутников Даира не рассчитаны, да и сами спутники толком не исследованы.
С вечера он засиделся, встал поздно, поэтому, когда заглянул в столовую, там был только Арни. Остальные, судя по всему, уже позавтракали и подались кто куда.
Отставной майор пил кофе и таращился в открытое окно. То ли он еще не проснулся, то ли встал не с той ноги, но вид у него был такой, будто он съел натощак лимон.
— Привет, — Шлейсер подошел и жестом дал понять находящемуся неподалеку Дзетлу, чтобы тот его обслужил.
Арни буркнул что-то невразумительное, но не отвернулся и даже сотворил рукой неопределенный жест, который Шлейсер расценил, как предложение разделить с ним компанию.
— Что-то я никого не вижу, — сказал он, присев к столу.
Майор покрутил головой, будто разминая затекшую шею, и без всякого выражения в голосе ответил:
— Рон, у себя в медкабинете. Тиб улетел на Главную станцию. А Фил, кажется, взял аквацикл и поплыл в море. — При последних словах у него свело челюсти, так что Шлейсер скорей догадался, о чем он сказал.
— А ты чем ты намерен сегодня заняться?
Шлейсер неспроста задал этот вопрос. В распоряжении колониантов были два микролета (третий, на котором разбился Янз, восстановлению не подлежал). Одним пользовался Тиб — он почти все время проводил на берегу океана. Вторым же, считай, безраздельно владел Арни. Что касается Фила и Рона, то они особого интереса к полетам не испытывали.
— Не знаю, — поморщился Арни. — Наверное, буду отдыхать. Вчера попал под извержение. Наглотался всякой гадости. До сих пор не могу отойти.
— Тогда я возьму микролет. Хочу поработать со СПАНом .
— Не возражаю, — с кислой миной выдавил Арни. — Все равно я сегодня никакой.
Шлейсер наскоро перекусил, и пока пил кофе, как бы в благодарность, рассказал Арни принцип устройства противометеоритной защиты “Ясона”, чем вызвал у него некоторое оживление.
Солдат, он и есть солдат, независимо от условий и места нахождения. Арни мог часами говорить об оружии, сравнивал те или иные системы, наизусть перечислял их огневые характеристики, не забывая отмечать достоинства и недостатки. Его память была феноменальной. Наверное, не было такой модели, начиная с эпохи кремниевых ружей, которой он бы не знал. Охота, стрельба из самодельного подобия излучателя по мишеням, воздушное лихачество — вот, пожалуй, и все, что его интересовало. Да, еще его привлекала информация о вооружении и системе защиты исследовательских аллоскафов, к чему он допуска не имел и о чем знал только понаслышке. Время от времени Шлейсер делился сведениями на этот счет и видел, как загорались у Арни глаза. Его занимало все: перформаторы (разновидность ЕМ-пушки), способные генерировать остронаправленное сложнопеременное поле; антиметы — особые разновидности СВЧ-излучателей; АR-трансмиттеры, с помощью которых можно было вышвырнуть изрядных размеров материальную систему за пределы континуума; инверторы и антиаттракторы; нейтрализаторы ЕМ-полей; рефусы, компенсирующие признаки всякой аномальности; энтразеры — генераторы энтропийного поля; деструкторы и дезинтеграторы, способные обращать материю в кванты энергии и, наконец, уникластеры. И еще, при свойственной его натуре жестокости, он отличался повышенной сентиментальностью: умилялся безобидным, ползающим по станции букашкам; высаживал у себя на подоконнике побеги, из которых надеялся вырастить цветы, даже не обращая внимания на то, что Тиб объяснил ему — на Каскадене нет и не может быть цветов, поскольку она еще не доросла до цветкового возраста…
СПАН — мечта каждого изыскателя, занимающегося поисками рудных месторождений — представлял собой портативный прибор-компьютер, способный оперативно определять не только концентрации тех или иных элементов, но и уровень эрозионного среза рудных тел, их протяженность на глубину, подсчитывать запасы, а значит выдавать прогноз на перспективность исследуемых формаций. Реализуемая в нем идея была достаточно проста и теоретически давно обоснована. Тем не менее внедрить ее в практику оказалось не просто. Мешали разные причины, главным образом технического характера. Суть же данной концепции сводилась к следующему. В целом, в процессе формирования рудного тела (а происходит это либо в результате расслоения магмы, либо на контакте ее с вмещающими породами или же на заключительной стадии кристаллизации магматического массива) его зародыш обогащается не только полезным компонентом, но и рядом других элементов, типичных для условий, характеризующих тот или иной тип рудопроявлений. Причем, происходит это всегда и везде, во всех случаях, без исключений. Так устроена природа, поэтому нет смысла задаваться вопросом о путях реализации главенствующих в ней процессов. Но, при остывании рудообразующих и рудовмещающих комплексов не все элементы ведут себя одинаково. Одни больше сохраняют подвижность в условиях активной фазы, а значит, могут переноситься гидротермальными растворами или диффундировать дальше (выше по разрезу) от рудного тела (например, жилы), другие меньше, высаживаясь из горячей поликомпонентной системы либо рядом с рудным телом, либо даже ниже (раньше) его. Впоследствии, через миллионы лет, когда месторождение выводится эрозией на поверхность, при анализе соотношений сопутствующих руде элементов, можно без привлечения горноразведочных средств (скважин, шахт, штолен) определить глубину распространения полезного компонента и далее рассчитать его перспективность. Практика показывает: далеко не всегда высокие концентрации свидетельствуют о промышленных запасах. Нередки случаи, когда перспективные на первый взгляд рудопроявления, оказывались почти полностью эродированными, с глубиной быстро выклинивались, а значит, для разработки были непригодны…
Применяющиеся в условиях атмосферосодержащих космообъектов летательные аппараты — одно-двухместные микролеты и более крупные ионофлайеры — выгодно отличались от других моделей неприхотливостью, надежностью и легкостью в управлении. Принцип действия ионного двигателя очень прост. По форме, это кольцевой электромагнит диаметром от пяти метров (как и слайдеры, они выглядят в виде тарелок или платформ), в зазор которого помещена кабина- камера, одновременно являющаяся и каналом для прохождения формирующегося рабочего тела. В глубине камеры — анод. Снаружи возле ее среза — катод-нейтрализатор. Благодаря специфической конструкции электромагнита и особой кривизне стенок камеры, внутри ее формируется заряд бесконечной плотности. Возникает громадное напряжение на микроповерхностях, которое на мезосферу не распространяется. Рабочее вещество (атмосферный воздух) поступает в канал и вблизи анода ионизируется. Ионы ускоряются в электростатическом поле и через сопло вылетают из двигателя, создавая реактивную тягу. Электроны же по цепи поступают на катод-нейтрализатор, откуда уже на “выхлопе” возвращаются в отработанный ионный поток, электрически нейтрализуя и его, и сам двигатель.
Благодаря обтекающему корпус облаку управляемой плазмы, такой аппарат, изготовленный из материалов, прочность которых только повышается при сверхнизких и сверхвысоких температурах, способен развивать скорость до пяти тысяч километров. Он может зависать на высоте от сантиметров до условий почти космической среды и наклоняться во всех плоскостях. Его устойчивости и движению не мешают ни рельеф, ни растительность, ни плотность находящихся под ним пород, воды, испарений, облаков, ни интерференция силовых террагенных полей. В нем нет ни одной движущейся детали. Уже на расстоянии вытянутой руки от сопла действие “электрического ветра” не ощущается. Вибрация отсутствует. Управление мгновенное, безинерционное. Кабина плавающая, и может занимать любое место в пределах периметра электромагнита. В качестве источника энергии используются различные, в частности, как на Каскадене, берклиевые микрореакторы. Миниисинт следит за исправностью систем и может исполнять роль пилота. Вероятность отказа двигателя практически нулевая.
«Почему же тогда разбился Янз? — в который раз подумал Шлейсер. — Ошибка в пилотировании? Внезапный приступ какой-то болезни?.. Надо побывать на месте его гибели. Да и место, где упал со скалы Схорц, тоже надо осмотреть».
Вооружившись всем необходимым, он забрался в кабину закрепленного у причальной мачты двухместного микролета (второй был аналогичен первому), закрыл за собой прозрачную полусферу и активировал двигатель. Мягкий цветовой перелив “лайт-сигналов” известил о готовности аппарата к движению. Шлейсер пристроил анализатор так, чтобы в любой момент его “глаз” можно было направить в интересующее место и взялся за штурвал.
Надо отметить, что при всех существующих вольностях, на свободу перемещения колониантов было наложено одно жесткое ограничение. Им категорически запрещалось обретаться в широтах южнее места расположения Главной станции. Это условие было заложено и в программу бортовых компьютеров, вследствие чего ни одно из управляемых человеком транспортных средств, ни при каких обстоятельствах не могло пересечь условную границу.
Но Шлейсер и не собирался испытывать надежность виртуального замка. Наоборот, он взял курс на север, так как решил, начиная с приполярной области, приступить к планомерному опоискованию Нордленда. При этом он определил для себя норму: обследовать за день площадь не менее десятка тысяч квадратных километров. Конечно, это очень большая площадь, на которой в обычных условиях не один месяц копаются десятки поисково-разведочных партий. Но, поскольку на Каскадене было открыто всего несколько рудных поясов, то фактически в геологическом отношении она представляла собой “белое пятно”. Он уже проверил: окрестности рудника с высоты полтора километра анализатор выделяет как контрастную комплексную аномалию. А это означало: если на поверхности или в приповерхностном слое коры имеются такие же крупные рудоконцентрации, они никак не могут оказаться вне поля “зрения” прибора. В том же, что это так, он не сомневался, потому как еще по прибытии, с орбиты отмечал аномалии, вне всяких сомнений имеющие отношение к руде.
Как известно, на Каскадене не было смены сезонов. Тем не менее для удобства там был принят земной год, который, соответственно, был разделен на месяцы и недели. В известной мере это не соответствовало истине, так как фактически планета совершала полный облет Даира почти за два земных года. Но на первых порах это всех устраивало, а что сулило будущее, никто не знал.
Полярная шапка занимала область от шестидесятых широт и выше. Здесь преимущественное развитие имел миллионолетиями скованный льдами океан, смыкающийся на юге с основанием кристаллического массива континента. Открытая вода отмечалась только в местах развития подводного вулканизма или выхода термальных источников. Почти никогда не прекращающиеся в арктической зоне ветры достигали скорости трехсот километров, правда из-за разреженной атмосферы сила их не превышала зарядов низкобалльных ураганов Земли. Типично нивальный климат с вечной мерзлотой и слабой освещенностью создавал здесь условия, совершенно невозможные для существования жизни. Удивительно, но на обратной стороне, примерно в такой же, если не хуже обстановке обитали некриты, причем не просто обитали, а предпочитали такого рода окружение всему остальному.
Шлейсер был здесь впервые. Открывшаяся с высоты полета панорама, оптимизма не вызывала.
За спиной, со стороны материка, по пригоризонтной кромке катилось вечно багровое солнце. Выше в этих местах оно никогда не поднималось. Со стороны полюса, над клубящимся в гигантских торосах ледяным туманом, в глубине неизменно вечернего неба, искрились звезды. Тут и там висели клочья облачной ваты. Холод красоты… Или красота холода?..
У края континента берег круто обрывался. Огромный язык спускающегося с гор глетчера вставал на пути океана двухсотметровой отвесной стеной льда. Время от времени от стены откалывались тысячетонные куски и с оглушительным грохотом обрушивались на край поля дрейфующего вдоль берега пакового льда. Более впечатляющую картину трудно было представить. Треск, хруст, скрежет от сталкивающихся льдин, тут же застывающих на лютом холоде в виде комбинаций самых причудливых форм и очертаний. Потом опять на какое-то время ледник успокаивался. И только жуткий ветер, разметая крошки, пытался на своем языке поведать тайну, которую с давних пор надежно хранила планета.
Наверное здесь, под мощным ледяным чехлом, вряд ли можно было что-нибудь найти. Тем не менее он провел серию пробных замеров и только потом, развернув микролет, направил его туда, где до самого горизонта, ряд за рядом громоздились огромные, одетые в снега гольцы. Именно они ограничивали область развития криосферы и не давали холоду проникнуть дальше на юг. И как раз там он нанес на карту первую точку, от которой должна была сплестись поисковая сеть…

5

Как и было задумано, где-то через неделю Шлейсер улучил момент и осмотрел место, где разбился Янз. Трагедия случилась на склоне дремлющего вулкана в ста восьмидесяти километрах северо-западнее станции. Сначала на эту тему с ним никто не хотел говорить: давно, мол, это было, да и зачем ворошить прошлое. Наконец, после долгих уговоров место падения микролета указал Рон. По его же словам в тот день Янз вел себя как обычно: после утреннего бритья (он тщательно за собой следил) выпил кофе; сказал, что обедать не будет, потому как взял с собой паек. К вечеру обещал вернуться. И все. Больше никакой информации.
Немного удалось выяснить и при осмотре места происшествия. На фоне изъеденных бороздами и рытвинами лавовых нагромождений место падения ничем не выделялось. Единственное, что удалось найти, так это несколько осколков стекла, скорей всего от индикаторов приборной панели и кусок серого пластика, аналогичного тому, каким обшивались кабины микролетов.
Вместе с тем выяснилась существенная деталь. В отчете, который составляли и подписывали колонианты, указывалось, что аппарат упал с высоты не меньше ста метров. Об этом, якобы, свидетельствовала степень деформации корпуса. Но теперь, когда Шлейсер осмотрел место событий, у него возникли сомнения. Если бы действительно было так, то микролет скорей всего покатился бы по склону, развалился на части, которые рассеялись бы на значительной площади или, по крайней мере, линейно распределились по откосу. На самом деле было не так. Согласно отчету, после контакта с поверхностью микролет остался на месте, хотя удар был такой силы, что сорвало фонарь, а тело Янза отбросило на двадцать метров. Конечно, он не был уверен, но в его представлении подобное скорей могло произойти, если бы машина не упала, а на скорости воткнулась в гору. Такое же, как он понимал, могло случиться только при потере управления, о причине чего оставалось только догадываться.
На том его изыскания не закончились. С помощью Фила, который поначалу тоже не хотел соглашаться, он отыскал место гибели Схорца. Зачем он это делал, он и сам не мог объяснить. Наверное, сработала привычка добиваться во всех вопросах ясности и доводить начатое дело до конца.
Схорц нашел свой конец неподалеку от Четвертой станции у подножья речного обрыва. Высота утеса была не велика, около десяти метров, но подножье выстилалось крупными остроугольными обломками, что не оставляло исинтологу, а согласно заключению он упал спиной, ни малейших шансов уцелеть.
Его обнаружили через сутки. Согласно официальной информации, это был Фил. Он случайно наткнулся на тело, когда в поисках достойных кисти пейзажей бродил с этюдником по окрестностям.
Несмотря на старания, Шлейсеру так и не удалось кого-либо разговорить на тему кончины Схорца. Все будто сговорились и под разными предлогами отказывались от комментариев.
Осмотр подножья горы ничего не дал. В чехле неотсортированного делювия следов не сохранилось. Да и времени прошло немало.
Тогда он поднялся на вершину, пытаясь понять, что могло заставить исинтолога совершить такой же путь. Произрастающие на склоне лигофиты разнообразием не отличались: ржавые лишайники и щетинистые куртины низкорослого плауновидного кустарника.
Наверху оказалась небольшая, но относительно ровная площадка, откуда открывался вид на разместившийся в отдалении от карьера величественный вулкан, почти непрерывно извергающийся уже в течение нескольких месяцев. Сейчас он находился в состоянии относительного покоя. Об активности недр свидетельствовала лишь истаивающая в смарагдовом небе струйка пеплонасыщенных газов, да время от времени прокатывающаяся по предгорьям земная дрожь.
Из под слежавшегося гравия пробивались редкие стеблинки. Ближе к тыльному краю площадки растительности становилось больше. Механически перебирая кусочки выветрелого туфа, Шлейсер раздвинул приземистые кустики, провел пальцами по курчавым верхушкам, и тут, на расстоянии вытянутой руки, в переплетении ветвей заметил почти сливающийся по цвету с листьями небольшой предмет. Осторожно стряхнул его на ладонь и поднес к глазам. Сначала не понял, что это. Плоская пластинка свекольного цвета с округлыми контурами и рельефной лицевой стороной. Потом, присмотревшись, различил во впадинках и выступах очертание фигурки, стилизованной под древнего божка. Искусственное происхождение предмета сомнений не вызывало. Об этом прежде всего свидетельствовали крепежное колечко на торце и прикрепленный к нему обрывок тонкого шнура.
Что это? И как сюда попало?.. Материал, из которого изготовлена фигурка, он определил сразу. Гранат. Скорей всего альмандин или пироп. Что еще? Пленка грязи на камне, взлохмаченные кончики шнура, похожего на тот, которым пользуются колонианты. По-видимому, эта штука лежит здесь давно, и не раз омывалась дождем с пепловым осадком. Он потер статуэтку пальцами и ее полированная поверхность неярко заблестела… Так ничего и не придумав, он положил болванчика в карман, после чего обшарил утес, но ничего больше не нашел.
По возвращении, он до ужина занимался систематизацией поисковых материалов предыдущего дня, потом долго согласовывал с Тибом и Арни график пользования микролетами, а уже перед сном заглянул к Филу.
Нептунолог пребывал в прекрасном расположении духа. Похоже, подводные прогулки как нельзя лучше способствовали поддержанию тонуса. Как всегда у него царил творческий беспорядок, который Шлейсер еще раньше определил для себя как беспрецедентнейший бардак. Повсюду вперемешку с незавершенными картинами валялись мастихины, муштабели разных величин, штихели, матуары и прочий инструмент, без которого он не мог обходиться, примерно, как и астроном без телескопа. Захваченный свежими впечатлениями, он был полностью погружен в работу. В руках — кусок графита и сангина . Резкими штрихами на полотне дорисовывались последние детали. Когда Шлейсер вошел, работа была уже завершена.
— Ну, как? — спросил Фил, любуясь исполненным в черно-красных тонах этюдом.
— Недурно, — оценил кампиор полуабстрактную, изображающую фрагмент морского дна композицию. — Если это взято с натуры, готов побиться об заклад: сегодня ты подвизался на предельных глубинах.
Фил расхохотался:
— Так и есть. Двести пятьдесят метров! Это рекорд. Клянусь Даиром, добиться большего на моей посудине просто невозможно!
— Прекрасно. Дзетл наградит тебя медалью… из шоколада… И приготовит торт “Глубинная реминисценция”, — подыграл Шлейсер, с пониманием восприняв слова океанолога.
— Идет. С утра и закажу. Нашим охлапопусам только дай повод устроить праздник. Как мухи налетят.
Шлейсер поинтересовался обстановкой на глубине, и Фил не меньше получаса рассказывал, как в кромешной темноте, рассекаемой только светом прожекторов, безуспешно искал признаки хоть какой-нибудь живности. Ничего. Даже микроскопические формы, и те отсутствовали.
Под конец, когда Шлейсер уже собрался уходить, он вспомнил о находке на утесе.
— Как ты думаешь, что это такое? — спросил он, извлекая из кармана статуэтку.
Фила будто током ударило. Он осекся на полуслове, покраснел как вареный рак и, выпучив глаза, уставился на гранатовый талисман.
— Откуда у тебя этот рында? — через некоторое время прохрипел он.
Наблюдая за нептунологом, Шлейсер вдруг почувствовал смутное беспокойство. Он ожидал всего. Но от реакции собеседника и сам растерялся. Что случилось с Филом? Почему он так странно на него смотрит? Что его напугало?.. Он решил не говорить правду и, попытавшись принять как можно более беззаботный вид, сказал, что нашел статуэтку неподалеку от причальной мачты, когда готовил к полету микролет.
Фил уже овладел собой. Он перевел разговор на другое, но поведение его резко
изменилось. От бывшего закоперщика-бомолоха и следа не осталось. Острые колючие глазки, как буравчики сверлили Шлейсера так, будто пытались заглянуть к нему в самую душу. Он говорил о каких-то пустяках, но мысли его были далеко; вне всяких сомнений в эти минуты он что-то лихорадочно обдумывал.
Шлейсер понял: визит пора завершать. Будучи натурой восприимчивой, он умел фиксировать малейшие оттенки в поведении людей, чему его обучил еще редастр Дарбенд. Сейчас поведение и глаза Фила отражали то, чего раньше никогда не наблюдалось. Страх… Да-да, именно страх, который он всячески пытался скрыть за маской беспристрастности и плетением словес.
Шлейсер еще раз похвалил картину и даже высказал ряд критических замечаний. По его мнению, имело смысл еще поработать над деталями стаффажа и добавить синевы. После этого сразу распрощался и вышел, не забыв прихватить с собой талисман.
Эта ночь показалась ему самой длинной из числа тех, которые уже довелось здесь пережить. В голове раз за разом прокручивались подробности недавнего разговора. Вопросы вставали один за другим. Ответов не было. Заснуть удалось только под утро…

6

Следующая неделя пролетела в хлопотах, на фоне которых история с рындой как-то затушевалась, подзабылась. Все были заняты подготовкой к отчету. Согласно программе, колониантам вменялось в обязанности каждые полгода направлять в Метрополию материалы (в виде развернутых анкет) с изложением результатов собственных исследований (если таковые проводились), индивидуальной оценкой имеющей здесь место обстановки и с ответами на множество интересующих террастиан вопросов. Трудно сказать, имело ли это значение для аналитиков ТИВЖа — как-никак, на Каскадену работал целый отдел, да и сведения обо всем здесь происходящем ультиматор передавал без перебоев: раз в неделю — но правило это действовало изначально, и в Центре его не собирались отменять.
Составление отчета — событие знаменательное. В части своих исследований колонианты были сдержаны: Тиб неоднократно говорил, что результатами их трудов могут воспользоваться другие, оставив авторов с носом. И с его словами трудно было не согласиться. Разработки экстрадентов действительно могли украсть, подменить, намеренно объявить бесперспективными. Да мало ли что еще… Что же касается соображений по той или иной проблеме… Прежде всего, каждый, как только мог, старался убедить властителей от науки в полной безопасности условий Нордленда и призывал к скорейшему завершению эксперимента. Так происходило уже не раз, аргументация казалась безупречной, но… Похоже, никто в Метрополии не принимал их доводы всерьез. Действительно, ставка была очень высока. И повторная ошибка могла привести не только к новым жертвам, но и к вырождению целых генеалогических ветвей. И даже заявление Тиба о том, что он якобы находится на пороге открытия способа нейтрализации некритов, не могло сломить консерватизма однажды допустивших промах террастиан. Его вежливо просили переслать материалы для изучения в Академию наук, но он отвечал категорическим отказом.
Шлейсер помогал, как мог. Правда, помощи от него считай не было. Слишком мало времени провел он здесь. Зато узнал много нового. Тиб действительно ставил какие-то опыты с некритами (на эту тему он особо не распространялся), почему так часто и отлучался на Главную станцию. Во-первых, оттуда хоть и не на много, но ближе к Эстерии. А во-вторых, лабораторные условия там лучше. Рон (на примере колониантов) не без успеха отслеживал реакции иммунной системы человека на условия среды и подбирал препараты, регулирующие эти реакции. Ну, а Фил, как известно, искал себя в нептуновом царстве. Один только Арни в плане исследований был бесполезен. Зато он не уставал говорить, что уже сам факт его нахождения здесь, является его бесценным вкладом в мировую науку. И с этим тоже нельзя было не согласиться.
Сочиняя формулировки в пользу необходимости завершения затянувшегося на его взгляд эксперимента, Тиб на чем свет костерил академическую верхушку. Не упустил он и случая в очередной раз потоптаться на прахе Маккрея. Патологическая ненависть к более удачливому коллеге, еще при жизни занявшего биологический олимп, не давала ему покоя. Непомерный солипсизм* (*Солипсизм — крайний эгоизм, эгоцентризм) Тиба просто поражал. А поскольку он по-прежнему считал себя жертвой судебного произвола, то в выражениях не стеснялся.
— Проклятый олигофрен!  — ревел он так, что даже окрестная живность замирала в испуге. — Голову даю на отсечение: именно он придумал этот чертов эксперимент! Космический зоопарк — это надо же! Только такой, не имеющий понятия о гуманности подонок, способен был уподобить меня полудохлой крысе!..
Тут, похоже, Тиб перегибал. Насколько Шлейсер был в курсе, Маккрей не имел никакого отношения к организации на Каскадене пенитенциария, поскольку в то время еще не возглавлял ТИВЖ. Но Тиба меньше всего интересовали такие “мелочи”. Когда он входил в раж, то с одинаковым остервенением громил и правых, и виноватых.
Оказав посильную помощь, Шлейсер, дабы не мешать, уединился в своей комнате и на несколько дней погрузился в глубины информационного океана. Сознание, перегруженное предшествующими высылке впечатлениями, еще не уложило в единую схему многие фрагменты последней экспедиции, из которых исподволь формировалась оценка составляющих случайно открывшийся ему физический мир связей, причем закрученных таким витиеватым образом, что рассудок до сих пор отказывался воспринимать пережитое, как реальность. Ни свидетелей, ни доказательств нет. Вот и гадай: что было, чего не было… Вместе с тем, сейчас ему как никогда хотелось разобраться с тайной «s-фактора» и увязать ее с проблемой бытия как такового. Он понимал: ответ скрывается где-то на стыке фундаментальных наук — физики, химии, космологии, биологии. Как тут сориентироваться, не утонуть в противоречиях?.. В таких делах и дураку понятно: на изучение даже доли известного, жизни не хватит. Сомнений в этом нет. Но надо что-то делать. Искать решение. Иначе мозги закипят, психика не выдержит…
Задачу, которую он перед собой поставил, была не из простых. Более того, это была особо трудная, даже можно сказать неразрешимая задача. По крайней мере, еще ни у кого из современников или у тех, кто жил раньше, не достало сил постичь безмерную масштабность многоликого, извечно сущего трансфинитума и отследить по стадиям весь ряд когда-то совершившихся преобразований: от элементарной пустоты до невообразимой сложности…
После месячного перерыва он вернулся к изучению компендиума, пытаясь во всеобъемлющих обобщениях мэтра найти подтверждение собственной логической последовательности, сформировавшейся в ходе раздумий о сути вещей, об энергетике альтернативных пространств, о первопричине жизни. Наверное, у него, как ни у кого другого, были на то причины, поскольку складывалось так, что столь нежданно проявившаяся в его родословной связь времен определялась выбором судьбы, почему-то избравшей именно его на непростую роль проводника истории. Те положения теории становления мира, которые раньше воспринимались формально и без сколь явно выраженной связи с действительностью, после провала последней миссии обрели вдруг совершенно другое значение, наполнились новым смыслом, что в немалой мере помогло сохранить пошатнувшуюся было веру в оправданность своего существования. Однако вместе с тем пришло и понимание никчемности потуг, направленных на осмысление вселенских тайн, скрывающихся в толщах континуальной развертки, а если где и приоткрывающихся, то ровно настолько, чтобы не дать возможности высвободиться из оков апперцепции тем элементам сознания, которые могли бы изменить его мировоззрение, придать мышлению прозрачность, помочь разобраться в основах действия природообразующих начал.
Много чего продолжало оставаться непонятным. И не все из наличествующего вот так сразу поддавалось уяснению. Известно, в основе психоанализа лежат три главных положения. Первое: есть нечто, формирующееся еще в раннем детстве подсознательное. Второе: развивающееся несколько позже сознание. И, наконец, “цензура”, которая не допускает бессознательное в сознание. Но природе нет дела до всяких там теорий, постулатов, положений. Волны времени размеренно катят по галактическим пажитям. Где-то беспрерывно сворачиваются и разворачиваются поля, рождаются и умирают звезды. Вечное движение. Зачем? В чем смысл того, что создано и продолжает развиваться?..

7

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
…В любой формальной системе можно сформулировать утверждение, которое в этой системе нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Таким утверждением, в частности, является и понятие об энтропии. В общем случае можно лишь построить новую, более значительную систему, которая позволит данное утверждение не считать за таковое. Но даже эта новая, более общая система в своей основе будет иметь минимум как два основополагающих фундаментальных постулата: определение материи как объективной реальности и вывод о том, что соотношения или процессы, которые невозможны в круге известных нам явлений, могут стать возможными в области других явлений. 
Считается установленным, что в природе принцип зеркальной симметрии или другими словами сохранения четности, имеет весьма ограниченную сферу влияния. Например, при распаде ядер в магнитном поле образующиеся электроны летят преимущественно в сторону одного из магнитных полюсов. Далее оказалось, что левополяризованные электроны (как бы вращающиеся влево по направлению движения) взаимодействуют с ядрами сильней, чем поляризованные вправо. 
В связи с этим логично допустить, что земная и каскаденианская диссимметричная жизнь, из-за нарушения электромагнитной симметрии в результате вклада слабых взаимодействий, является изначальным продуктом строго закономерной эволюции вещества, лишенной всякого элемента случайности. 
Нарушение принципа симметрии оказывает немалое влияние и на законы сохранения, поскольку нарушение природного равновесия между левым и правым уже определяет перетекание энергии в системе, которая непременно должна быть открытой. Отсюда следует, что уже само различие между левым и правым должно быть сдерживающим фактором для роста энтропии. 
Концепция формирования биоценоза как самоорганизующейся и развивающейся только за счет собственных внутренних ресурсов системы оказалась несостоятельной. Некроценоз — тому свидетельство. И не исключено, что главное различие между ними — в различии энтропийных процессов, внешне для нас, как и “s-фактор”, никак не проявляющихся. 
Мир, как утверждает термодинамика, должен быть подвержен стохастическим, то есть самопроизвольным, непредсказуемым изменениям и движениям, а следовательно должен был очень скоро превратиться в равномерный хаос. Но он строго упорядочен и продолжает усложняться. И это потому, что действующие в нем физзаконы создают условия, при которых сложные системы предпочтительней простых. Есть эмпирический принцип “минимума диссипации”. Его суть такова: из множества состояний системы реализуется то, при котором рассеивание энергии (или что то же самое — рост ее энтропии) минимально. Его так и не смогли обосновать математически. Но обратных процессов просто не должно быть. И некроценоз Каскадены следует рассматривать в том же свете, принимая его тоже за упорядоченную систему, но реализовавшуюся по неизвестному нам физическому принципу. Приняв за основу это положение, можно наметить путь для подведения обоих исключающих контакт ценозов под общий принцип “экономии энтропии”. Если в данных условиях возможны несколько типов организации материи, то реализуются лишь те, которые позволяют утилизировать внешнюю энергию в наибольших масштабах и наиболее эффективным способом. Мы просто обязаны во всех без исключения случаях следовать этому принципу, ибо он как бы замыкает свод как известных, так еще и не открытых законов, и вообще является первопричиной существования мира. Он управляет всем; он выбирает из всех возможных состояний, траекторий те, которые в максимальной степени удовлетворяют космодинамику той или иной области пространства. То есть, он несет ответственность за направленность природной эволюции и наделяет физическим смыслом силы, извлекающие порядок из хаоса. 
С не вызывающей сомнений очевидностью проявление действия принципа “экономии энтропии” отражено в видовой последовательности земного и, в меньшей степени, каскаденианского биоценозов. Однажды возникнув, жизнь характеризовалась минимальной энтропией. По мере ее развития энтропия биожизни растет, хотя жизнь при этом усложняется. Каждый новый вид тоже имеет минимальную энтропию. Но по мере роста числа особей в нем, энтропия внутри вида растет. И при отсутствии мутаций вид, целиком заполнив нишу обитания, будет совершенствоваться до бесконечности в эволюционном тупике и в конце концов исчезнет, превратившись в хаотичный набор элементов, ионов, частиц, излучений. На каждой следующей ступени диапазон изменения энтропии меньше по сравнению с предыдущей. Именно поэтому скорость эволюции растет (быстрей “вырабатывается” запас возможностей стадии). Казалось бы, жизнь и разум возникли в результате увеличения порядка. На самом же деле в мире растет беспорядок. Соединения, на основе которых возникла органическая жизнь, способны образовывать огромное число сложных биокомплексов, причем в силу не управляемого, а случайного их распределения. А это означает, что энтропия рассматриваемой системы растет, хотя количество видов увеличивается. Но случайности приводят и к устойчивым мутациям. Возникает новый вид. И в начальный период, как уже отмечалось, его энтропия близка к нулю. Со временем увеличивается тупиковое равновесие — внутривидовая энтропия растет. И все повторяется сначала… Но все вышеизложенное касается макроуровня. Что касается микромира, то на внутриатомном уровне энтропия неизменна. Нет причин для ее изменения, поэтому и устойчивость структур здесь тоже максимальна. Ограничен рост энтропии и на мегауровне. Космические объекты обладают неуничтожимым гравитационным полем, что всегда будет определять градиент каких-то состояний и взаимодействий. А это значит, что энтропия не может бороться с гравитацией, магнетизмом, электрическим зарядом. И еще с ЧЕМ-ТО… непознанным… и, возможно, человеческим разумом не познаваемым… 
Способность организмов задерживать переход к термодинамическому равновесию (то есть к смерти) и таким образом поддерживать в себе допороговый уровень энтропии, поистине удивительна. В целом же, на макроуровне все в косной природе подчиняется второму закону термодинамики. А движителем эволюции является изменение энтропии, причем, как правило, не постепенное, а скачкообразное. Минералы в горных породах — тупик равновесия. Атомы и ионы в кристаллах — тоже. В любом случае после скачкообразной трансформации косной системы (пусть даже в сторону усложнения) ее энтропия на новом уровне со временем становится максимальной — до следующего толчка, если таковой наступит. Поэтому даже невероятно сложные по сути объекты (системы), образование которых возможно только при снижении влияния на них энтропийного фактора, после перехода в новое качественное состояние в конечном счете обретают максимальную энтропию. Это же относится и к органическому миру. Даже разум, возникший и продолжающий существовать вопреки принципу термодинамики, уже по большому счету обладает максимальной энтропией. И ее снижение в будущем возможно только после перехода интеллекта на другой, пока совершенно не представляемый, но гарантированно не биологический уровень. Это могут быть структуры микро-мегакосма: кванты, поля, формации космического масштаба. Поэтому и реализованы они должны быть не на биологической или электромагнитной, а вовсе на другой основе. Но и этот период не должен стать окончательным, поскольку энтропия Духа в том материально фиксированном выражении со временем также станет максимальной. А это, в случае отсутствия в природе эволюционной альтернативы, приведет к торжеству термодинамики на всех уровнях, во всех подразделах вселенной, ограничит дальнейшее развитие в рамках замкнутого цикла и в конечном счете сведет на нет усилия издавна почитаемого в среде натур-философов “демона Максвелла” …

8

Как и следовало ожидать, ответ Метрополии был неутешительным. В стандартном ответе администрация ТИВЖа куртуазно благодарила колониантов за предоставленную информацию, выражала надежду на продолжение сотрудничества, но в части пересмотра срока релегации опять отказала, ссылаясь на то, что рассмотрение данного вопроса находится исключительно в компетенции Суда калистров.
В принципе, рассчитывать на что-то другое было по крайней мере неразумно. Каждый в душе понимал: никакого пересмотра дел не будет — никогда и ни при каких условиях. Тем не менее, отказ, как это было уже не раз, вызвал волну разочарования. Несколько дней на станции царило уныние. Все ходили как в воду опущенные. Даже Фил, и тот закопался в своей конуре, где сутками валялся на постели и ничего не делал. Осколки призрачной надежды, и Шлейсер это уже испытал на себе, безжалостно бередили открывшиеся раны, резали как по живому.
Из короткого сообщения он узнал, что Сета перевелась на консультативную работу в академию ГУРСа. Что касается Астьера, то по истечении срока дисквалификации он вернулся в Навигационный корпус, где занимается тем же, чем занимался раньше: закладкой и испытанием TR-каналов.
Борьба с депрессивным синдромом дело трудное. В такие минуты страждущему не позавидуешь. Но время шло и постепенно все вернулось в привычное русло. Тиб после полученных из Метрополии рекомендаций еще с большим рвением взялся за свои опыты. Он и раньше брал на Главную станцию Дзетла с тем, чтобы тот, используя микролет, поставлял с Эстерии некритов. Теперь же он загрузил его так, что остальным частенько приходилось не только самим готовить еду, но и следить за порядком на станции. И, удивительное дело, такая узурпация общественного реквизита ни у кого из старожилов не вызывала недовольства. Даже у Арни, который по мнению Шлейсера если что и умел по хозяйской части, так это кипятить воду и обивать на входе грязь со своих ботинок. Почему так происходило, кампиор объяснить не мог, подоплеки странного как ему казалось поведения аллохтонов, по-прежнему не понимал и все больше чувствовал себя здесь белой вороной. Может, причина скрывалась в нем? Вполне вероятно. Его мышление, в чем он все больше убеждался, во многом выходило за грань сознания рядового космиянина. Если быть откровенным с собой, то в обществе с вынужденными соседями ему, по большому счету, было неинтересно. Если на его глазах в недрах звездных структур в считанные мгновения трансформировались массы, превышающие размеры самых крупных планет, переформатировались элементы пространства, расщеплялись потоки времени, то что видели они — делинквенты, которые воспринимали космос либо как отвлеченное, полу-абстрактное понятие, либо же как плацдарм для военных действий? Для полноценного общения требовалась такая же масштабная, равная по размаху мышления фигура, чего, конечно же, окружение предоставить ему не могло.
Но опять же, чтобы сохранить равновесие и не впасть в маразм, надо было, внешне ничего не меняя, продолжать поддерживать отношения. Поэтому, как только наладилась жизнь, и переселенцы в часы досуга снова стали собираться, Шлейсер без колебаний к ним присоединился.
В основном, как и прежде, витийствовали Тиб и Фил. Как-то разговорились на тему термодинамической зависимости природных систем. Подкрепленный почерпнутыми из информатеки данными, Шлейсер поделился мыслями о невозможности тепловой смерти Универсума, на что Арни, обращаясь главным образом к Тибу, заявил:
— Ерунда все это. Выдумки яйцеголовых обалдуев. Допустим, я копаю яму, чтобы посадить дерево. Этим я, согласно вашим теориям, снижаю уровень энтропии в системе, на которую воздействую, одновременно повышая в ней меру порядка. Но завтра, предположим, я передумаю и на месте ямы захочу поставить кресло под зонтом. Тогда эту яму я засыпаю, а значит, опять упорядочиваю систему, снижаю ее энтропию. Послезавтра я опять решу: нет, пусть здесь все-таки растет дерево. Потом опять передумаю. И так, изо дня в день. Все десять лет. Выходит, я постоянно буду совершать работу, менять состояние системы, считая, что беспрерывно повышаю в ней порядок. На самом же деле мои усилия не более как сизифов труд, бесполезная трата сил и времени, следствие моей придурковатости, истекающей из веры в существование физкатегории, которой на самом деле нет.
— Мм-м, — Тиб не сразу нашелся с ответом. Жилы на его висках вздулись, лицо покраснело. — Понимаешь, — принялся он разъяснять после долгой паузы, — Мир устроен так, что далеко не все в нем можно пощупать руками. В главном ты прав: обалдуев в среде маститых обосранцев предостаточно. И большая часть того, что ими создается, не стоит ломаного гроша. Но есть вещи, которые нельзя отрицать, хотя содержатся они только в формулах и знаках. Это и вещественная компонента времени, и мнимые числа, и отрицательная плотность, и еще много чего другого. Почему не все поддается осмыслению? Информация обо всем содержится везде. Проходящий сквозь мозг поток информационных сигналов оставляет в нем лишь слабый след. В резонанс с неосязаемой субстанцией вступает лишь ничтожное число нейронов. А значит, и восприятие того, что нас окружает, осуществляется на примитивном уровне. Известно ли тебе, — он уперся взглядом в космодесантника, — что самое идеальное совершенство из всех совершенств, проявляется именно в контрасте предпочтений? А это значит: занимаясь делом, в которое веришь, ты, прежде всего, повышаешь меру порядка в себе, что при всех равных условиях даст тебе возможность благополучно дотянуть до конца срока, а после не загреметь в дурдом.
— Что-то мудрено очень, — поморщился Арни. — Но главное я, кажется, понял. Чтобы выжить, лучше вообще ничего не делать, а лишь извосхищаться мыслями о не совершенных глупостях.
— А почему бы и нет?! — Тиб выразительно пожал плечами. — Это тоже выход. Род занятий и способ заполнять время каждый выбирает себе сам. Но помни — если в твоих генах есть хоть следы шизофрении, можешь быть уверен, на финише она разовьется в полновесную комплексную патологию.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Арни. — Нашел чем пугать. Если бы во мне что-то такое было, я бы уже давно свихнулся.
— Нет, вы только послушайте! — вмешался Фил. — О чем тут говорят!? По мне, так мы тут все в какой-то мере ненормальные. Нат наверняка это заметил. Только молчит. Не говорит. А что с нас взять, психов? Там… — он неопределенно ткнул пальцем в потолок, будто хотел этим добиться эффекта вакуумной контаминации, — всерьез нас никто не воспринимает. Требуют лишь одного: укладываться в нормы поведения. Остальное, будь ты хоть семи пядей во лбу, никого не интересует. Даже если Тиб сотворит гениальное открытие, это ни на шаг не приблизит нас к свободе.
— Насчет открытия и последствий — не знаю, — фыркнул в ответ Арни. — Но я спросил не для того, чтобы обсуждать уровень моей полноценности. Атом, ядро, частицы… Все это не более как декларативные понятия, математические призраки, — попытался он вернуть разговор к исходной теме.
— А вот и нет, — тот час же отреагировал Фил. — Считай, все эти определения несут смысловую нагрузку, а значит, отражают реальное состояние природных систем.
— Все равно я не верю ни единому слову теоретиков, — не сдавался Арни. — Вот ты говоришь, — он повернулся к Шлейсеру, — что усложнение биоструктур во времени происходит из-за возрастающей “утилизации” внешней энергии.
— Похоже, так и есть, — утвердительно кивнул Шлейсер.
— Тогда объясни, почему не все они усложняются? Почему на фоне совершенных организмов существуют и примитивные? Мало того, среди них есть бесконечно древние формы, скажем, некоторые вирусы, которые не только обошлись без перехода на высочайший, как вы говорите, уровень, но и готовы сожрать любого, кто там находится. Почему, например, обезьяны перестали превращаться в человека? Условия на Земле идеальные. Что им мешает?
— Наверное, ответ надо искать в основах микробиологии, причем не формально, а, опять же, с учетом течения времени, — поразмыслив, ответил Шлейсер. — В принципе, мутируют все системы, но не все мутации приводят к видоизменению.
Сказал, а сам подумал: «На Геонис бы тебя. Покрутился бы там с наше, не стал бы задавать идиотских вопросов».
— Вот я смотрю на вас, и думаю, — в голосе Арни прозвучали снисходительные нотки, — на кой бес копить здесь знания, вести какие-то разработки, если нет уверенности, что их когда-нибудь удастся применить?
— Я так не считаю, — возразил Фил. — Не знаю, как Тиб, а я таки рассчитываю получить отзыв на свою работу и опубликовать ее. Лучше на себя посмотри. Зачем ты выпытываешь у Ната секреты гипероружия, если тебе никогда не представится возможность его использовать?
Арни не нашелся с ответом и, не придумав ничего лучшего, сменил тему.
— Наверное, наш кампиор уже накопал сокровищ не на один миллион галаксов, — осклабился он, ощупывая Шлейсера испытывающим взглядом.
— Копай, не копай — все равно отсюда ничего не вывезешь, — ответствовал Шлейсер. — Аргусы “Неокосма” выпотрошат — оглянуться не успеешь. Да еще и шкуру сдерут в пользу компании.
В словах его был определенный смысл. В силу известных причин Каскадена до сих пор оставалась в статусе экстерриториальности, то есть не принадлежала никому. Но, поскольку “Неокосм” являлся главным инвестором проекта, то и право разработки недр оставалось исключительно за ним. Посему выходило, без соответствующего разрешения ни одна проба, ни один образец, не говоря уже о большем, не могли быть вывезены с каскаденианских рудников и копей
Впрочем, Шлейсер по этому поводу особо не расстраивался. Кампиорам хорошо платили. А поскольку тратить сбережения считай было не на что, у них с Сетой скопились кое-какие сбережения, которые со временем они рассчитывали пристроить в концессию. Что же касается изысканий, то находки действительно были. Он не пожалел времени и намыл еще четыре самородка, которые подарил колониантам. В целом же, исследование приполярных территорий не дало тех результатов, на которые он рассчитывал. Вечные снега экранировали значительную часть поверхности, особенно в местах развития сглаженного рельефа. Рудоконцентраций, сопоставимых с обнаруженными в районе Четвертой станции, в пределах исследованного сектора не было. Вместе с тем геохимическая обстановка в поле развития менее значимых проявлений свидетельствовала о высокой активности недр. В первую очередь это подтверждали аномальные содержания водорода, гелия, радона в тектонически ослабленных зонах, а также повышенная минерализация подземных источников. Петрографическая специализация развитых на поверхности пород также подтверждала перспективность формаций коры. Судя по всему, процесс рудообразования на планете еще не завершился и результаты его проявятся только в отдаленном будущем.
А дискуссия так и завершилась ничем. Собеседники изрядно потрепали друг друга, выговорились всласть и назадавали вопросов, на которые не смогли бы ответить ни пердуны в академических мантиях, ни присосавшиеся к ним апологеты, ни пачкающие пеленки диссертанты, ни даже сам ультиматор, казалось бы являющий собой самый что ни на есть верх интеллектуального совершенства.

9

Первые сведения о Четвертой станции Шлейсер получил еще на орбите. Надежность, самодостаточность, максимально возможный уровень защиты — вот главные достоинства подобного типа сооружений. Здесь можно было, ничего не делая, жить до конца дней, на одни проценты, наслаждаясь первозданным колоритом доисторического мира. Изготовителем производились две модификации таких станций: стационарные и мобильные. Недостаток, если можно так выразиться, первых заключался именно в их стационарности. Достоинство — возможность в случае крайней опасности уходить под землю. Мобильные станции монтировались из подвижных модулей, которые могли расходиться и сходиться. По сути, такая конструкция — это супервездеход, который в случае необходимости мог перемещаться по поверхности, в воде, атмосфере и космосе. Почему здесь проектанты остановились на стационарах, было непонятно. Возможно, учитывая неспокойный характер планеты, хотели до минимума свести фактор риска. А может, кто-то просто хотел на этом заработать: проект, исходя из богатства недр, щедро финансировался “Неокосмом”. Как бы там ни было, но две, находящиеся на Эстерии станции были брошены, и никакой возможности переправить их в более подходящее место не было.
Задействованный диспетчерский центр станции располагался в том же крыле, что и столовая — за кухней и утилизатором, перед медицинским кабинетом, где размещалось хозяйство Рона. Дальше хода не было. За медкабинетом коридор перекрывала такая же стена-перегородка, что и в конце жилого сектора.
Всего на станции насчитывалось три центра управления. Главный располагался в центральной башне и, так же как упрятанный под землю один из вспомогательных, был законсервирован. Таким образом, в распоряжении илотов оставался второй резервный центр, занимающий обширную комнату размером восемь на десять метров. Это было светлое помещение с высоким потолком, полом из ультрапрочного антирезонансного кремний-бетона и белыми панельными стенами, на фоне которых рельефно выделялся сложносплетенный орнамент из разнокалиберных ветвящихся проводников. Над круглой, в форме лепестковой диафрагмы дверью, выше опоясывающего периметр вентиляционного коллектора, находился похожий на эллипсоид бесконтактный адаптер врезанного в центральную башню главного энерговода. Здесь часть энергии трансформировалась в питающие станцию токи, а часть переводилась в излучение, после чего через систему антенн распределялась по континенту на режимные блокпосты, метеопункты, отключенную от планетарной энергосети Главную станцию, а также передавалась орбитальным космонавигационным комплексам и накопительным терминалам. Здесь же размещались: пульт управления активатором находящегося в башне энергоблока; сфероиды полиспектральных стереопластов и экраны призмоскопического обзора, обеспечивающие объемное панорамирование интересующих оператора экспозиций; программный блок автомодулятора, поддерживающего оптимальный режим защитного контура при задействовании силового щита; дуплекс объединенного с дисплеем информкоммуникатора, посредством которого осуществлялась диалоговая связь с ультиматором; распределитель компьютерного обеспечения; модем входа в информатеку; блок связи с Метрополией; астрономическое оборудование и средства управления системами орбитального позиционирования; пульт управления СВЧ — излучателем; аварийный пульт; приборы, механизмы, установки, аппараты и прочее оснащение, необходимое для обеспечения полноценной работы станции и безопасности обслуживающего ее персонала. По углам — резервные энерготроны-накопители от альтернативных источников (солнце, ветер, грави-магнито-радиационный фон). Вместо фронтальной стены — окно от потолка до пола с мирным видом на прибрежную равнину с пляжем. Прозрачность и цвет стекла менялись в зависимости от освещенности или по желанию. Предусмотрены были также объемные декоративные заставки с картинами на любой вкус: от космических, до подводных.
Большая часть станционного оборудования не бездействовала. Уже более десяти лет здесь ни на минуту не прекращалась почти незаметная работа. Ровно перемигивались разноцветные глазки индикаторов. Приборные панели и стены отражали голубоватое мерцание экранов. Но выдача информации на мониторы и сигнальные устройства не являлась руководством для вмешательства во что-либо, а носила лишь характер констатации фактов. Землетрясения, оползни, лавины, сели, изменения погоды и уровня космической радиации, направление метеоритных потоков, сведения о самочувствии колониантов, характеристики функциональной деятельности их организмов (включая данные всесторонних анализов) и многое другое — все это фиксировалось автоматически и передавалось на обработку ультиматору, который в свою очередь выводил результаты на мониторы, не забывая по спейс-фаговой связи передавать их на Землю. При этом, следуя антиакцидентной  программе, большую часть решений он принимал самостоятельно, по собственной инициативе, и согласовывал свои действия с Центром только в тех случаях, когда вследствие природного или же человеческого фактора ситуация грозила обернуться форс-мажором. Последний раз это случилось после смерти Схорца…
У Шлейсера с ультиматором проблем не возникало (в отличие от Арни, который за нарушение правил — исполнение смертельных трюков в воздухе и на воде — уже дважды за время его присутствия был наказан недельным отлучением от пользования транспортом). Исинт воспринял появление кампиора как само собой разумеющееся, ни в чем его не выделял, но и не обделял вниманием. Несмотря на отсутствие голосовой связи, общение с ним неудобств не доставляло. Раз в неделю каждый релегат проходил получасовое тестирование, после чего, в случае каких отклонений, ультиматор консультировал Рона, а уже тот проводил соответствующую профилактику.
Как бы там ни было, но Схорц был толковым малым. Наверное, в других условиях и при иных обстоятельствах из него получился бы первоклассный хакер. Как ни пытался Шлейсер понять, каким образом ему удалось взломать казалось бы совершеннейшую защиту ультиматора, из этого ничего не вышло. Тиб конечно что-то знал. Более того, он тоже умел “договариваться” с исинтом, в результате чего тот не обращал внимания на некоторые вольности. Но как Тиб это делал, оставалось только догадываться. Одно не вызывало сомнений: если общение с ультиматором осуществлялось исключительно через компьютерную связь, то и воздействовать на него можно было только через информационный терминал и никак иначе.
Еще в первые дни Шлейсер заметил, что астрономические наблюдения проводились здесь в примитивном режиме и поскольку были полностью автоматизированы, то, естественно, никем не корректировались. Установленное на крыше санпропускника зеркало телескопа (надо отметить, довольно приличного уровня) находилось в относительно сносном состоянии. Тем не менее, Шлейсер предпочел ему орбитальный телескоп, размещенный на одном из метеоспутников. И хотя класс наземного аппарата был выше, обсервация из космоса, прежде всего в оптическом диапазоне, отличалась лучшим качеством. К тому же орбитальный телескоп давал возможность вживую исследовать южное небо и производить по ходу наблюдений спектральную фильтрацию.
Наверное, не было таких цветов и оттенков, которые в том или ином проявлении не были бы запечатлены в космосе. Шлейсеру встречались звезды рубиновые, бирюзовые, аквамариновые, сапфировые, аметистовые, изумрудные, золотисто-оранжевые, палевые, перламутровые, шоколадные и даже черные. Однажды из галактического войда он наблюдал редчайшее явление: семейство из шести звезд, все компоненты которого мало того, что отличались размерами, так еще и были окрашены в разные цвета. При этом две звезды находились настолько близко друг к другу, что, из-за перетекания вещества напоминали дыни с почти соприкасающимися острыми концами.
Планеты тоже не уступали звездам в оригинальности, причем не только по раскраске. Многие из них оставили в памяти Шлейсера неизгладимый след: нивелированные как биллиардный шар, без единого выступа или впадины; расчлененные наподобие утыканного иголками яблока; спокойные и усыпанные пепловыми, лавовыми, водными, ледяными, газовыми, кислотными, ионными и даже плазменными вулканами; агатовые в полосочку (из-за дифференциации атмосфер); в клеточку (из-за аномальной тектонической активности); в крапинку (опять же вследствие извержения резко отличающихся по составу и цвету магмапродуктов); удаленные от своих светил на громадные расстояния и с солнцами во все небо. У горячих планет земной группы, где нет тектоники плит, а значит, отсутствует возможность разделения на континенты и океаны, не может быть расчлененного рельефа. Мантия таких планет раскалена. И она периодически взламывает тонкую кору, перемешивая слагающее приповерхностные слои вещество. С другой стороны, на охлажденных планетах этой группы формируется толстая литосфера (кора) и горячая мантия не может разорвать ее на континенты. В таких случаях формируются мощнейшие вулканы. Из-за толщины коры, под ней накапливаются огромные напряжения. И когда происходит ее пробой, то эффект извержения проявляется намного сильней, чем скажем на Земле или на той же Каскадене.
Так, исследуя из года в год объекты космоценоза, Шлейсер набирался опыта, и к текущему времени мог без труда найти объяснение множеству на первый взгляд не поддающихся разрешению парадоксам и несообразностям. Но здесь случай особый. “S-фактор”! Чтобы разобраться в его природе, надо было тщательнейшим образом изучить материалы не только планетарного, но и космического масштаба.

10

Последнее время погода не баловала. Вторую неделю над побережьем висел туман, который если ненадолго и рассеивался, то исключительно лишь для того, чтобы смениться обвальным дождем. Территорию станции круглосуточно освещали танталовые лампионы, но и они не могли развеять сумерки. Даже в разгар дня за окнами клубилась свинцовая мгла, из глубины которой доносилась нестройная разноголосица лесной живности.
В такие дни дальше периметра никто не выходил. Рон усиленно лечил простудившегося Фила, пичкая его экспериментальными, синтезированными с помощью ультиматора препаратами. Тиб с помощью Дзетла взялся ремонтировать кессон шлюзовой камеры санпропускника, где еще до прибытия Шлейсера обнаружилась утечка. Даже Арни нашел себе занятие. Он загнал в эллинг оба микролета и занялся их профилактикой. Этим давно уже надо было заняться, потому как в регуляторе тяги одного из аппаратов возникло нарушение соответствия между “плюс-минус” компонентами, в результате чего его мощность упала почти на треть. Арни неплохо разбирался в механизмах, в совершенстве владел техникой управления любыми движущимися средствами, поэтому лучше него вряд ли кто другой мог устранять время от времени возникающие неисправности.
Предоставленный самому себе, Шлейсер тоже решил принять участие в общественных работах. Поскольку его действия вряд ли могли быть направлены на то, что могло бы принести реальную пользу, он задался целью отыскать запасной вход в подземное укрытие станции. А так как принцип заложения такого рода сооружений был ему известен, сделать это особого труда не составило. В одной из построек неподалеку от санпропускника, куда раньше никто не заглядывал, находился вход в резервный лифтовый ствол. Основной, как известно, располагался в центральной башне, доступ куда был закрыт.
Шлейсер, не без помощи Арни, сумел деактивировать дверной замок и по лестнице, а лифт как и все основное оборудование тоже был обесточен, спустился под землю. Четыре этажа — четыре уровня. На каждом уровне несколько помещений с запасом всего необходимого для длительного пребывания небольшой группы людей и ход в подвал центральной башни, тоже наглухо заблокированный. На каждом уровне пол, стены, потолок и предметы интерьера окрашены в свой цвет: желтый, розовый, голубой и самый нижний — белый. Судя по конструкции переборок, в данное время приоткрытых, уровни могли герметизироваться как сверху, так и снизу. Тусклая подсветка аварийной сигнализации свидетельствовала об исправности контрольной аппаратуры и готовности защиты вступить в действие.
Шлейсер обшарил каждый уголок, заглянул в каждый шкаф, осмотрел содержимое каждого ящика. Результаты обследования лишний раз подтвердили надежность конструкций серии ПОМАД. Здесь имелись все предметы первой необходимости: одежда, постельные принадлежности, средства гигиены и санитарии, медикаменты, запас разнообразной фоссилизированной пищи, реактивы для производства воды и кислорода, а также установки для их регенерации, кристаллотека и устройства для воспроизводства информации, спортивные тренажеры, игровые имитаторы и многое другое. На всех уровнях идеальная чистота. Даже несмотря на длительную консервацию — нигде ни одного пятнышка грязи, ни одной пылинки. Система дезинтеграции жидкости и твердофазных выделений все эти годы работала исправно, поддерживая на всех уровнях замкнутый круговорот элементов.
Посмотреть на вскрытое чрево станции собрались все, даже Фил, у которого после снадобий Рона тут же развилась аллергия на консервированную чистоту подземной обители.
— Да, впечатляет, — ступив на порог первого уровня, сказал Арни и тут же полез на турель панорамного перископа.
— Фантастика, — просипел Фил, обследуя комнаты нижнего этажа. — Никогда бы не подумал, что такое может размещаться буквально под ногами.
Тиб и Рон эмоций не выражали, хотя удивлены были не меньше. Они не стали задерживаться в бункере и, поднявшись на поверхность, вернулись к своим делам.
Шлейсер же отнесся к своему открытию спокойно. В отличие от коллег-настроменов — пожалуй, только кроме меркурианца-Рона — он досконально знал устройство таких комплексов, и еще в детстве не раз подпадал под воздействие эвакуаторов Реголиды.
Не обошлось и без происшествий. После того, как Шлейсер объяснил Арни и Филу принцип действия защиты бункера, Арни решил ее проверить. Не придумав ничего лучшего, он собрал на верхнем уровне ворох воспламеняющегося барахла, соорудил некое подобие очага и разжег костер, имитируя пожар. Лучше бы он этого не делал!.. Как только из подземелья повалил дым — дико взвыла находящаяся на крыше башни сирена, о существовании которой никто не догадывался, а на фасадах всех трех корпусов, включая и саму башню, вспыхнули проблесковые огни аварийной сигнализации. В это время Шлейсер как раз входил в операторскую (так делинквенты между собой называли диспетчерский центр — лабораторию). От резкого сигнала тревоги он вздрогнул и метнулся взглядом по экранам внешнего и внутреннего обзора. То, что опасность исходит из подземного убежища, стало ясно с первых же секунд. Не раздумывая, он бросился обратно и уже на выходе догнал Рона, на лице которого были написаны растерянность и непонимание причин происходящего. Что сразу бросилось в глаза: обстановка в пределах периметра изменилась до неузнаваемости — главным образом из-за ослепляющих вспышек сигнализации, которые не могли приглушить даже клубы принявшего кроваво-красный оттенок тумана. У входа в бункер прыгал и размахивал руками взъерошенный Фил. Из-под земли густо несло гарью. Фил сбивчиво объяснил, в чем дело. Как только внизу разгорелся огонь, случилось то, о чем говорил Шлейсер, но во что не поверил майор: сработали датчики, дверь в подземелье захлопнулась, и Арни оказался в ловушке… События принимали скверный оборот. С Арни могло случиться все что угодно. Он мог задохнуться, сгореть, захлебнуться в пламягасящей суспензии (если дело дошло до ее применения), наконец, застрять где-нибудь между переходами. Нельзя было терять ни минуты. Хорошо, что Арни, деактивируя замок, показал Шлейсеру, как это делается. В противном случае, неизвестно чем бы все закончилось…
Позже, за ужином, после того как все образовалось, Арни рассказал, что с ним произошло. Как только огонь набрал силу, а он не ожидал, что костер разгорится так быстро, во всех помещениях включился свет, заработала система вентиляции и механический голос объявил пожарную тревогу. Понимая, что дело может плохо кончиться, майор бросился на поиски чего-нибудь такого, чем можно было сбить огонь. В шкафу одной из комнат он наткнулся на постельное покрывало, а может скатерть — он не помнил, что это было — и с ним поспешил обратно. Наверное, там были огнетушители, но разглядеть что-то в дымовой завесе было невозможно. За те несколько минут поисков, этаж (а все комнаты были открыты) заполнился едким дымим. Действуя почти вслепую, он сумел таки загасить пламя и кинулся к выходу. Но… буквально перед носом дверь загерметизировалась. Через мгновение Арни был у перехода на второй подземный уровень. Но он тоже оказался заблокированным. Задыхаясь, он из последних сил добрался до самой дальней комнаты — там дыма было поменьше — и приник к отдушине нагнетательного вентколлектора. Это его и спасло. Если бы не включилась вентиляция или окажись он под вытяжкой, на станции констатировали бы еще одну смерть. Через пятнадцать минут воздух очистился. Примерно столько же понадобилось Шлейсеру, чтобы деблокировать дверь.
Обстановка на подземном этаже была удручающей. От былой стерильности и следа не осталось. Везде пепел, сажа, оплавленные куски полусгоревшего органопластика… вонь, какая бывает разве что при сжигании отбросов. Помещение, где Арни развел костер, который затем же и тушил, раскидывая головни и угли, обезображено — дальше некуда. Остальные боксы выглядят получше, но запах гари, кажется, пропитал все: от мебели до стен, потолка и пола. Хорошо еще, что температура не поднялась до критической отметки, и не включились химические пламегасители. Тогда пришлось бы восстанавливать весь этаж и менять большую часть обстановки. А кто бы стал это делать? И за чей счет?..
Наказание последовало незамедлительно. Уже на следующее утро ультиматор вынес “приговор”. Арни отлучался от пользования транспортом на месяц (к тайной радости Шлейсера), причем — небывалый случай — даже в качестве пассажира. Как проводилось такое решение в жизнь? Очень просто. У аппарата, в который садился провинившийся, просто не включался двигатель. Решения исинта не отменялись и не пересматривались. И если бы нарушитель даже совершил какое-то особо выдающееся действие, это ни на секунду не сократило бы срок его наказания.
На исправление последствий дурацкой, иначе не назовешь, выходки майора ушло три дня. Дзетл не вылезал из бункера и выскоблил там все, как только мог. Остальное предстояло довершить системе саморегуляции. По расчетам Шлейсера в прежнее состояние подземное хозяйство вернется месяца через три-четыре. По предложению Рона консервацию андерграунда решили продолжить и впредь туда не соваться. По его выражению, все в избытке насмотрелись инклюзива и чувственно обозначились в его отношении. Последнее, конечно же, касалось Арни, которого мысленно все костерили и проклинали на чем только свет стоит.

11

Непогода как нельзя лучше располагала к обследованию окрестного космоса. Орбитальный телескоп перемещался таким образом, что позволял в полной мере обозревать как южную, так и северную часть неба. В лаборатории кроме Шлейсера никого не было. Устоявшуюся тишину позднего вечера прерывали только характерное “глюканье” при автоперенастройке компьютерных блок-программ, да порывы шалого ветра, пуляющего в окно зарядами дождевой шрапнели.
Он настроил мониторы на канал спутниковой связи и прежде всего отрегулировал изображение. Обзор планеты велся с разных расстояний: от двухсот до сорока тысяч километров, причем часть экспозиций оставалась неизменной, а часть менялась в зависимости от движения спутников по орбите. Система наблюдений была сформирована таким образом, что оператор с помощью метода видеограмметрии в любой момент мог получить трехмерное цветное воспроизведение. При этом создавалась полная иллюзия полета над местностью. Изображение можно было увеличить или остановить (при съемке с движущегося спутника) для наблюдения интересующего места в записи. Шлейсер бросил взгляд на один из экранов, отображающий картину южного материка в переходной зоне дня и ночи. Над пепельно-серым серпом планеты разливалась черная пустота, на фоне которой выделялись рубиновые точки других спутников. Серп постепенно утончался и вскоре исчез. Из-за края окруженного зеленоватой атмосферой диска брызнул расплавленный металл. По Эстерии мерной волной покатил рассвет. Он включил детерминальный логистр . Экран залил бликующий золотистый фон, напоминающий морской песок в солнечный день, видимый сквозь толщу воды. Как и следовало ожидать, прибор не обнаружил на каменистой поверхности материка никаких признаков аномальности из числа тех, которые не были бы занесены наукой в порталы непреложности или хотя бы вероятности.
Шлейсер разочарованно вздохнул и вызвал на экран изображение небесной панисферы с траекторией телескопа. Аппарат двигался в сторону надира. Его положение позволяло еще шесть-восемь часов наблюдать южное небо. Он уточнил координаты спутника, отметил на панисфере сектор обзора и включил систему идентификации. На экране анаглиматора, вместо изображающей осень в Саянах декоративной заставки, материализовалась голограмма, а в ней высветилась стилизованная под демонстрационное пособие карта тысячепарсекового имприкатора .
Он добавил разрешения. Картина изменилась, стала более натуральной. В глубине галактической ночи обозначились контуры созвездий, проявились пульсары — главные космические маяки. Конечно, здесь не было таких условий, как на “Ясоне”. Тем не менее, возможности телескопа позволяли вести наблюдения во многих диапазонах, естественно, кроме гравитационного, нейтринного, ядерно-резонансного и флуктуационного. Снова включился логистр. И опять экран приемного устройства затянуло золотисто-перламутровым туманом. Спектральный зондаж, как и прежде, ничего не дал. В регистрах метаморфности и стохастичности космос тоже был узнаваемым и осознаваемым.
Даже трансцеденталы, природа которых пусть и оставалась непонятной, но в определенной мере отвечала хоть какой-то абстрактной модели, даже малейшим пятнышком не выделялись на ровном, до предела алогизированном поле. Никаких следов аномальности из числа надконтрольных известным или хотя бы предполагаемым взаимозависимостям Макромира.  И в то же время — некриты! Совсем рядом! Их даже можно потрогать и проводить над ними опыты… если, конечно быть сумасшедшим или, как говорит Тиб, ничего не бояться.
Впрочем, он тоже ничего не боялся. Как-то постепенно и незаметно, еще задолго до релегации, космос перестал быть для него пустотой. Холодный вакуум превратился в некое невидимое и неосязаемое полотно, вытканное из тончайших волокон излучений, силовых полей и материальных взвесей. Только, вот, поможет ли сенсорика сверхтонких биомодуляций выделить в переплетении космических течений признаки носителя губительной напасти? Да и там ли следует искать?..
Первым делом он решил получше рассмотреть планеты, которые находились в поле зрения телескопа. Таких оказалось две.
Самая яркая — третья по счету от Даира — была раза в полтора больше Каскадены. Типичный представитель земной группы, с характерной для разогретых космоформов термодинамикой. Плотная кислотная атмосфера, умеренно расчлененный рельеф со следами похожих на водотоки структур (на самом деле образованных не водными, а высокоагрессивными воздушными потоками), “спицы” — довольно сложная система прямых и изогнутых линий эндогенного заложения — в местах развития пенепленизированных равнин, высокая температура коры и, как результат, повышенная геотектоническая мобильность. Как уже отмечалось, такие планеты, вследствие непрекращающегося переустройства недр, считались малоперспективными на оруденение и, как правило, не исследовались.
В противоположном углу сектора обзора рефлектора скромно пристроилась шестая планета — газовый гигант — которая, вследствие удаленности тлела слабой искоркой среди плавающих в галактическом океане звездных айсбергов. У планеты обнаружилось пять лун, из которых только две удалось отчетливо разглядеть. Это были крупные сателлиты размером примерно в три четверти Каскадены. Поверхность одного украшали многочисленные вытопленные в камне воронки кратеров, которые, согласно классической схеме, принято было считать за следы метеоритных бомбардировок безатмосферных планет. В принципе, большей частью так и было. Но с некоторых пор Шлейсер стал более осторожно относиться к традиционным взглядам. Ему как-то довелось наблюдать лишенную атмосферы, но весьма активную планету, где наглядно проявился совершенно иной механизм формирования таких кратеров. Там, в крайне разреженной, почти неотличимой от вакуума среде, в покровах вязких вулканопродуктов возникали и вырастали до гигантских размеров лавовые пузыри, которые затем лопались и образовывали огромные кратеры с горным обрамлением по периметру и вершинами в центре… Что касается второго (внешнего) спутника, то по имеющимся данным он относился к “приблудным”. Его петлеобразная орбита свидетельствовала о том, что сформировался он как планета на самостоятельной орбите, но позже был захвачен гигантом. От наметанного глаза Шлейсера не укрылись характерные детали его строения. Космоформ имел пятнистую текстуру и являл собой сплошной океан: светлые пятна — иней и лед из метана; темные — жидкий азот. В целом, подобные образования не являлись редкостью. Как-то ему довелось побывать в окрестностях планеты, состоящей на сто километров в глубину из жидкого метана. На ней тоже не было ни одного островка, ни единой отмели. Один лишь океан, двухсотметровые волны и невероятной силы ураганы… Естественно, исходя из такого устройства, и тот, и этот объекты с позиций наличия рудной минерализации были абсолютно бесперспективны. Не представлял в этом отношении интереса и сам гигант, хотя в его оболочке содержались все элементы: от водорода до тяжелых металлов, включая и трансурановые.
Сказывалось ли на этих, да и на остальных планетах действие “s-фактора”? Этого он не знал. Об этом вообще никто ничего не мог сказать. Все объекты, кроме Каскадены, обследовались только автоматами. Два из них геологи признали перспективными. И все. Остальное откладывалось на будущее.
Где-то на Эстерии ударил метеорит. Подобное явление не было здесь редкостью. Запело приемное устройство сейсмографа. Как и в других подобных случаях, это будет продолжаться не меньше часа. Рассеиваясь на бесчисленных трещинах и неоднородностях динамически перенапряженного чехла, сейсмоволны затягивают время своего пробега. На Земле они затухли бы за несколько минут.
Он переключил внимание на звезды — россыпи неисчислимых “мегаатомов космоса”. Апекс движения системы Даира находился в направлении шарового скопления Магдан в надспиральной части галактического диска. В таком ракурсе многие астеризмы  изменили свое положение. Вместе с тем появились новые асторги, кластеры, полиастры и галактограны, которые еще никто не каталогизировал и не назвал. Кстати, о наименованиях. Одно дело, открыть космообъект. Его еще надо как-то окрестить или присвоить ему соответствующую аббревиатуру. При этом надо постараться не обделить вниманием и космографическое окружение: детализировать положение ближних и дальних соседей, дать им сравнительную характеристику, проследить их эволюционный путь. Для этого издавна сложились определенные правила и никто, несмотря на откровенный архаизм данной традиции, не решался ее нарушить.
Одни объекты предписывалось называть исключительно женскими именами, вторые мужскими, третьи греко-латинскими словами, четвертым присваивались буквенные индексы, пятым — цифровые и так далее. Бесплодные попытки наглядно представить разделяющие космофизические структуры расстояния, равно как и воссоздать мысленный образ объединяющего их в единое целое начала,  давно приучили его к мысли абстрагироваться от конкретных величин и принимать инфинитум таким, какой он есть. И все же были минуты, когда перед лицом непреходящей вечности становилось как-то по-особому неуютно. Миллиарды миллиардов… триллионы миллиардов километров. А что дальше… там, за горизонтом наблюдаемых событий?.. Такие же скопления звезд, наполняющие пространство в “энное” число мегапарсек? Кварковое или какое другое поле в свернутом, невозбужденном или в каком-то особо возбужденном состоянии? Пустота? Что-то иное? Или вообще ничего?..
Он выключил мониторы и оставил для ориентации только экран с панисферой. Перед глазами вживую предстал звездный театр, во всей его красоте и разнообразии.
Визир выхватил из калейдоскопических недр едва заметную звездочку. Шлейсер сверился по кадастру: “Объект NGC-2243012368 ”, открытый еще в доинфортационное время. Он вспомнил: раньше такие образования принимали за “голубых карликов”. На самом же деле это были очень далекие галактики с множеством горячих звезд, причем не диски, сферы или спирали, а скопления, не имеющие конкретной формы. Они были как бы собраны из отдельных кусков. Вопрос о том, превратятся они со временем в обычные галактики или погаснут, оставался открытым.
Последнее предположение, несмотря на кажущуюся парадоксальность, отнюдь не считалось чем-то сверхчрезвычайным. Астрономы уже имели дело с так называемыми галактиками без звезд. Эти таинственные объекты (почему им и присвоили несвойственные для галактик десятизначные номера), находящиеся на расстоянии сотни миллионов световых лет, сначала принимали за сверхгигантские водородные облака. Однако их массы оказывались в тысячи раз больше расчетных для облаков и туманностей, причем в оптическом диапазоне такие структуры, наряду с некоторыми другими, время от времени проявляющимися в сумеречных уголках реального мира экзотическими объектами, почти или совершенно не выделялись.
Нет, из этого сектора вряд ли что грозит. “Объект 368” и его внегалактическое окружение почти без изменений видны с Земли. И если бы оттуда исходила опасность, “s-фактор” не обошел бы и Метрополию. Тут, видимо, возможен лишь один вариант: если источник смертельных флюидов, или как там еще назвать эту мерзость, находится за пределами Каскадены, то искать его надо не где-то в глубинке, а внутри системы Даира или по крайней мере на умеренном от него расстоянии.
Из двух десятков обитающих по соседству звездных систем, на роль “возмутителя спокойствия” подходили три кандидатуры.
Одна из них — двойная звезда — представляла семейство из четырех планет-гигантов, двух поясов астероидов и трех протопланетных колец. Происхождение последних сначала было непонятным. Потом, в результате моделирования он выяснил, что одна звезда вырвала у другой кусок, часть вещества проглотила, а часть разбросала по орбитам. Вместе с тем, исинт давал неутешительный прогноз: система неизбежно взорвется в течение трех-пяти миллионов лет. В этой связке горячая звезда вращалась вокруг белого карлика со скоростью около двух миллионов километров в час и совершала суточный оборот за полтора часа. Судьба такого сообщества предрешена. Уцелеть оно не может: слишком велика масса у крупной компоненты и слишком высока ее плотность. Это будет взрыв сверхновой типа Ia, когда рождаются и разлетаются в космосе ядра металлов — главным образом железа, никеля, кобальта.
Второй претендент на роль “убийцы” — остывающая звезда с признаками остаточного ксенотропизма. Как правило, такого рода объекты диагностируются с большим трудом, поскольку слабо проявляются в поисковых спектрах. Основываясь на косвенных методах, сближения с такими звездами старались избегать. Но, несмотря на предосторожности, исследовательские экспедиции продолжали исчезать. И тогда в реестр памяти героев космоса вносились новые имена, а на звездных лоциях появлялись очередные пояса отчужденности.
Ну, а третий кандидат относился к разряду типичных пантермофиров. Энергия его излучения, при солидных размерах, была настолько велика, что окажись Каскадена от него на дистанции, даже в десять раз превышающей расстояние до Даира, поверхность ее представляла бы обугленную пустыню.
К сожалению, а может и к счастью (это уже как посмотреть), у всех трех космоформов было “железное алиби”. Их азимутальные соотношения с каскаденианской осью, ни при каких обстоятельствах не могли обеспечить строго экваториальную демаркацию. Все они имели низкое небесное склонение и были наблюдаемы даже в отдельных районах северного полушария.
Успокоился он только под утро, и то лишь после того, как полностью обшарил доступную обследованию часть небосвода. Зацепиться было не за что. Очередная попытка решить задачу сходу закончилась неудачей. Тут работы не на один год, да и нет уверенности, что она завершится успехом. От долгого сидения в напряженном положении ныла спина. Резало в глазах, голова раскалывалась. Стараясь отвлечься, он прикрыл веки и откинулся в кресле. Так прошло несколько минут. Докучливые мысли постепенно отступали. Но перед мысленным взором, с подачи воображения и полустершихся энграмм* (*Энграммы — следы воспоминаний, отложившиеся в подсознании), еще продолжали вырисовываться поля звездороссыпей, формирующихся в глубине расшитого многоцветьем спектральных узоров неба. Между тем, что недавно виделось, и тем, что когда-то происходило, наметилась ассоциативная связь. Обстановка располагала к раздумьям и сопоставлениям. Поддавшись настроению, Шлейсер непроизвольно переключился на реминисценции, и в зеркале его души отразились картины многолетней давности…

12

…Во втором случае, как ни странно, команду чуть не угробил Астьер. Что это было? Опять стечение обстоятельств? Беспечность кампиора? Или все-таки нарушение установленных правил?.. Они и сами того не знали. Следственная комиссия ГУРСа подсчитала убытки и определила меру вины каждого. Больше всех пострадали Астьер и Шлейсер. Первого даже хотели лишить звания и уволить из системы альтернативного поиска. Но тут вмешалась судьба. Специалистам Центра Прикладной Космодинамики удалось доказать, что катаклизм, разорвавший в клочья целую туманность и чуть было не перевернувший с ног на голову основы космологии, все равно не удалось бы предотвратить. А так, пусть и с нарушениями, но получены ценные свидетельства принципиально новых явлений, суть которых при иных обстоятельствах так и осталась бы нераскрытой. Так оно было или нет — навсегда останется тайной. И тайну эту знали только они — горстка лавораторов  наднебесных далей. Сколько раз потом, проигрывая ситуацию заново, они приходили к выводу, что будь тогда вместе, сообрази чуть раньше и сумей деконтактировать вступившие во взаимодействие экзотропные массы, последствий той чудовищной катастрофы удалось бы избежать. Одно успокаивало: если бы они тогда случайно не подвернулись в неподходящее место — свершившееся космотомическое действо все равно бы произошло. А значит, и вины их в том нет. И на Астьера обиды никто не держал, потому как все выжили, уцелели…
Вообще-то, интерес к газопылевым туманностям возник у террастиан задолго до описываемых событий. В теории космоэволюции еще много чего оставалось неясным. Из чего состоит дозвездное вещество? Как зажигаются звезды? Как образуются планеты? Откуда и из чего возникают пыль, астероиды, кометы, наведенные поля?..
Особое внимание привлекала небула Бычья Голова в составе трансгалапа WBY77+30 — гигантского генератора пыли в прогалине между звездными кластерами GL762chr и GL784chs, щупальцеобразные отростки которого, как присосками, были облеплены молодыми горячими звездами. Уплощенная, близкая к диску форма с неровными зазубренными краями и два субпараллельных к плоскости эклиптики спиралевидных ответвления придавали ей хоть и отдаленное, но сходство с головой быка, увенчанной рогами. Последнее являло большую редкость, поскольку плотные облака газа и пыли из-за отсутствия светового давления не отталкивают, а наоборот высасывают из пространства материю: от молекул до блуждающих среди скопища звезд астероидов, планетаров, солароидов и прочих подобных им образований. Наличие “рогов” никак не вписывалось в общепринятую космогоническую модель. Для объяснения наблюдаемой картины требовалось наличие сторонних дестабилизирующих сил, которых поблизости не наблюдалось, поэтому механизм их образования оставался совершенно непонятным. По размерам и массе небула раза в полтора превосходила солнечную систему. По цвету абсолютно черная, она видна была лишь потому, что занимала место на фоне более далекой туманности трансгалапа.
Что же послужило причиной интереса к Бычьей Голове? Казалось бы, ничтожная крупица в сравнении с гигантскими облаками массой триллионы солнц, она на первый взгляд не выделялась ничем примечательным. Но, во-первых, в обозначенном направлении обнаружили дискретный источник радиоволн, происхождение которого не вписывалось в рамки теории. Он не был связан ни с одним компактно гравитирующим по соседству объектом и мог быть только следствием каких-то преобразований в структуре самой небулы. Во-вторых, в ее составе выявили повышенные содержания азота, углерода, кислорода и активных радикалов, входящих в состав аминокислот. И, наконец, докладная записка Джеба Зопплби, возглавлявшего отдел палеокосмологии в составе Службы Экспонентальной Космонавтики (ЭкспоКосм), представленная им на суд магистрата Объединенного Института Биокинетики. Будучи до мозга костей панспермистом, Зопплби из кожи лез, чтобы найти проявления жизни в самых неблагоприятных условиях: в космическом вакууме, в средах с высокой степенью радиации, кислотности, динамического напряжения, в местах скопления латентной энергии. Его главный труд “От естественного синтеза углеродсодержащих соединений в космосе до естественного оживления первичных белковых микрокапель-коацерватов в пред — и постаккреционный периоды формирования планет и других космогонических структур” — наряду с другими опусами штудировали во всех учебных заведениях. Он декларировал, хотя это было и не ново, что основы протожизни уже заложены в облаках, из которых формируются звездные системы. Молекулярный же аппарат жизни, это всего лишь организация биогенного вещества на определенном уровне. И в действие он будто бы приводится не только исходя из свойств отдельных молекул белка или нуклеиновых кислот, но и благодаря пространственным, над — и возможно внемолекулярным соотношениям. Верифицировать положения Зопплби можно было только одним способом — организовать экспедицию.
Благодаря связям и положению в научном мире, пользуясь покровительством самого энгинатора, Зопплби удалось включить свой проект (а он так и назвал его — “Бычья Голова”) в состав многоцелевой программы по изучению сред с неявно выраженными неоднородностями. Но первоначальный замысел его плана был изменен. Намечаемой миссии, кроме основных работ, вменялось в обязанности составление информационного тезауруса, включающего целый комплекс дополнительных исследований: космодезическое картирование; отработка методов защиты от астероидов (если таковые обнаружатся); спектрозональное сканирование находящихся в пределах досягаемости объектов; пополнение звездных атласов; составление лоций космотечений; изучение физического климата трансгалапа; оценка плотности и состава межзвездного вещества и многое другое. Экспедиция рассчитывалась на полтора года. Состав ее участников определялся большинством голосов директората ЭкспоКосма.
Когда Шлейсеру предложили отправиться к трансгалапу, он не сразу согласился. Его мало привлекала перспектива копаться в пыли, выискивая несуществующие, как он считал, закономерности. Все решило красноречие Снарта, который по опыту прошлых лет кое-что знал о формации газопылевых скоплений, известной под названием пелленариум Фоггса. Он настолько живописно рассказывал о таинствах первично-косной материи, о грандиозности происходящих в ней преобразований и непредсказуемости ожидаемых эффектов, что экипаж единодушно заявил о готовности ухватить Бычью Голову за “рога”.
К тому времени команда “Ясона” была уже полностью укомплектована. Вакантные места заняли: биолог Грита Данвист (жена Астьера) и медик Аина Фиос (невеста Снарта).
Инфортация тогда прошла более чем удачно. “Ясон” проявился неподалеку от места сочленения одного из рогообразных ответвлений с небулой, в области с довольно высокой степенью разреженности. Глазам Шлейсера открылась удивительная картина. Мир, разделенный надвое. С одной стороны звездная карусель, с другой черная непроницаемая стена с набором заготовленных вселенским зодчим сюрпризов и ловушек.
Отлежавшись положенное время и вдоволь наиздевавшись друг над другом за квазимодовский вид, они приступили к исполнению первой части программы.
Напряженность магнитного поля над небулярной поверхностью достигала десяти тысяч эрстед, а это означало, что проводить работы в открытом космосе можно было только с применением полного комплекта защитных средств. Исходя из соображений безопасности, определили границу зоны отчуждения, соответствующую уровню в триста эрстед, после чего занялись поисками места для сборки стационара.
На высоте полутора а.е. собрали возвратный ретранслятор, запустили базовый реактор, наметили места расположения триангул космодезической сети, выставили маяки, настроили телескоп, определились с ближними и дальними ориентирами. Затем взялись за “рога-протрузии”. Понять природу ответвлений труда не составило. По сути, они являли собой остатки разделившихся на сегменты пылевых мегапротуберанцев — свидетелей когда-то разразившихся здесь катастроф. Следы исполинских магнитных бурь до сих пор сохранялись в виде вмороженных в небулярные силовые линии протовещественных струй, которые, медленно изгибаясь и закручиваясь в спирали, со временем придали Бычьей Голове настоящий вид.
После того, как Астьер завершил первые картографические построения и определился с ориентирами, приступили к планомерному изучению небулярного кокона.
Не все складывалось гладко. Первый зонд-разведчик взорвался, как только достиг пылевой кромки. Электродинамические взрывы, подобные тому, что чуть не угробил их в первом же полете к солнечному “метаастралу” и часто сопутствующие метеоритно-астероидным ударам — вообще беда не только системного, но и ТГ-флота. ЭМИ, возникающие при сближении разнозаряженных объектов, способны не только вывести из строя автоматику, отключить двигатели или сбить с траектории лишенный управления корабль, но и разделить его на части и даже испепелить. Бывало по-всякому. В памяти Шлейсера хранился кошмарный случай, произошедший восемь лет назад с экипажем Пилиева. Его аллоскаф готовился к стыковке с необитаемой станцией “Арастр-3” в системе красного карлика Эстобиана. Кто мог предполагать, что ток, запущенный предшественниками в катушку “Арастра”, продолжал течь в сверхпроводнике два года после того, как было отключено напряжение? Корабль преодолел магнитное отталкивание станции и соединился с ней. Но после отключения защиты, был с невероятной силой катапультирован магнитным вихрем. Перегрузки мгновенно убили всех…
Через некоторое время дела наладились. Программа не предусматривала прямого внедрения в трансгалап. Зонды прекрасно справлялись с работой. Но после двухмесячного барражирования над эклиптикой экипаж все-таки принял решение заглянуть в чрево небулы. К тому времени стало ясно: туманность представляет собой не что иное, как протозвездную систему в начальной стадии формирования, окруженную со всех сторон плотным пылевым покровом. По данным съемки в центре структуры размещался газовый пузырь — судя по всему, зародыш будущей звезды. Несколько сотен пузырей поменьше обращались вокруг центра по сложным рыскающим орбитам. Отмечались и твердофазные образования, преимущественно силикатного состава. Некоторые из них не уступали по размерам и массе газовым пузырям. Количество же мелких объектов не поддавалось исчислению. Все они сталкивались, объединялись, дробились, опять объединялись. И так без конца, миллионы и миллионы лет.
Текстуру скопления небулярного вещества в первом приближении можно было определить как концентрически-зональную. Плотные пылевые слои чередовались с газовыми слоями и пустотой, причем соотношения между ними и числом “плавающих” в них крупных образований были самыми произвольными. Оазис зарождающегося уклада в мире хаоса. Многослойный пирог с водородно-силикатной начинкой.
Первоначально Шлейсер предполагал оставить аллоскаф на орбите, а пенетрацию совершить группой из двух человек. Но опять же, как и в экспедиции к Солнцу, такое решение вызвало недовольство, потому как никто, кроме Снарта еще не ведал вкуса небулярного коктейля. Зная характер кампиоров и понимая, что никто не пожелает отступать, он принял условия. Правда, уступил только потому, что программа и в этот раз не ограничивала действий экипажа, иначе пришлось бы вступить в конфликт с артинатором.
Для пробы выбрали относительно однородную область в срединной части массива. Наибольшую сложность в этой части рискованной затеи представлял расчет эволюционирующих орбит, когда “Ясон” в течение неограниченного времени мог бы лавировать среди гравитирующих масс. Шлейсер и Астьер, забыв про сон, безвылазно сидели в командном отсеке, пытаясь перенастроить артинатора на управление полетом в условиях непрерывной корректировки траектории. Снарт и Сета, подменяя остальных, несли вахтенную службу. А Грита с Аиной оккупировали лабораторию, где, создав условия невесомости, Грита занималась выращиванием гибридом.  Так по-прежнему называли клеточные гибриды, способные к росту в искусственной среде, где отсутствуют нормальное гравитационное, магнитное и электромагнитное поле, иной уровень радиации, другая атмосфера. Гибридомы подвергались воздействию комплекса факторов космического полета и под действием вызванного ими стресса необратимо обращались в некие “космические организмы”, искусственно созданный вид, представители которого, в принципе, могли бы с орбиты захватить колонизированную земной жизнью планету и уничтожить эту жизнь. Хотя подобных прецедентов не отмечалось, исследования по данному вопросу — от греха подальше — перенесли в дальний космос и уже там стали проверять возможные для землян последствия от воздействия такого рода белкового квазиценоза.
Одновременно с опытами над гибридомами Грита проводила стандартный и вменяемый всем экспедициям комплекс экспериментов по адаптации в местных условиях земных биологических культур. Поскольку в процессе эволюции структура спиралей ДНК сформировалась в соответствии с существующим на Земле волновым спектром космофона и флуктуациями физвакуума, то сбой этих ритмов способен был привести к нарушению действия клеточных механизмов и даже к гибели организма. Таким образом, осуществлялась своего рода страховка от того, чего на самом деле никто не знал, не понимал и не представлял возможных последствий. Однако считалось, и открытие Каскадены это подтвердило, что при определенных обстоятельствах, в космосе вполне вероятно зарождение естественным путем десинхронизирующих импульсов, способных не только изуродовать организм, но и активизировать гены смерти. И энергии вроде бы большой для этого не надо. Достаточно резонансов, лишающих клетку энергетической подпитки.
За время с начала экспедиции Шлейсер ни разу не переступил порога лаборатории, где размещался биологический отсек. Он не любил невесомость. И по возможности старался избегать ее. Ему навсегда запомнился случай, когда, будучи курсантом академии, он чуть не отправился на тот свет. В невесомости действуют законы микрогравитации. Любая крошка, попав в дыхательные пути, может закупорить их и вызвать смерть. Что едва и не произошло… Информацию о результатах биологических опытов он воспринимал со слов Гриты или из отчетов артинатора. Гибридомы исправно размножались, изменялись, но пока угрозы ни экипажу, ни человечеству в целом не представляли. Не было выявлено и каких-либо негативных составляющих космоса.
Наконец, настал момент, которого с нетерпением ждали. Астьер занял место пилота, хотя в том не было необходимости. Шлейсер пристроился рядом. Остальные прилипли даже не к экранам радаров — к иллюминаторам. Шлейсер еще раз проверил защиту. Все сходилось. Далее последовала команда на сближение.
Переходная зона между вакуумом и поверхностью кокона (иными словами, небулярная атмосфера), была на удивление сжатой. Ее альтитуда не превышала тысячи километров. Действительно, этот отпрыск трансгалапа содержал себя в идеальной чистоте, исполняя роль некоего подобия пылесоса. Правда, со стороны открытого космоса отмечались какие-то астероидоподобные тела. За них тоже решили взяться, но позже…
На границе атмосферы зависли. Настраивались, привыкали к новым ощущениям.
Напряженность электрического поля на условной поверхности была относительно невелика — всего несколько тысяч вольт. Но если бы произошел пробой, то, учитывая колоссальный объем электростатической емкости, сила разряда составила бы десятки, а то и сотни миллионов ампер.
Астьер выровнял потенциалы, сформировал текстуру защитного экрана так, что она позволила избежать налипания на рострумах силовых эмиттеров даже долей фемточастиц пыли. После этого управление вновь перешло к артинатору.
“Ясон” двинулся к зыбкой поверхности. Одна за другой гасли звезды. За бортом сгустилась чернота…
Какое-то время в условиях полной темноты исинт подбирал диапазоны. Потом включились фильтры. Ожили экраны: регистраторы выдали первые результаты измерений. В целом, небулярная оболочка — ламинарный массив пылевого тумана — скрывала и завитки турбулентности, и скопления блуждающих астероидов, и дисперсный абразив.
Аллоскаф в считанные минуты проткнул пылевую завесу и снова оказался в вакууме. Да, предварительное зондирование уже предопределило такой оборот. Но открывшаяся картина не могла не поразить воображение. Под покровом беспросветного мрака, бесперечь озаряемого чудовищными по силе и протяженности молниями, простиралась гигантская полость, по размерам сопоставимая не менее как со звездной системой, заполненная сгустками вещества: разнородного и сложнодифференцированного. Это вещество, если и не было стянуто в эклиптику, то, по крайней мере, тяготело к ней, определяя тем самым текстурный рисунок, прежде всего присущий зарождающимся астро-планетарным формациям. То, что предполагалось — стало очевидным. Это был космический гель, впрыснутый космотектоническими силами в область вакуумной эрозии, и там дозревающий. Это были формы, определяющие зарождающуюся систему с коэволюционным  набором сателлитных заготовок и беснующимися между ними стихиями. Что касается оболочки кокона, то в разрезе она походила на “скорлупу” из газопылевой смеси ритмично-зонального строения. В целом же, небулу предпочтительней всего было бы сравнить с яйцом, еще не сваренным вкрутую, с кристаллитом , еще не способным реагировать на поляризованный свет и не различающим ни “левого”, ни “правого”, с эмбрионом, который еще неизвестно во что разовьется.
После рекогносцировки, на которую ушло около трех суток, картина того, что здесь происходит, стала проясняться.
Дейтериевый шар в середине “мегакристалла”, хотя еще и не вполне сформировавшийся, гравитировал однако с достаточной силой, и выметал из окрестностей все, что оказывалось в зоне его влияния. В отдалении отчетливо проявлялись признаки полистадийной трансформации мелких объектов в более крупные. Судя по расчетам тенденсаторов, небула пребывала в стадии обогащения тяжелыми и радиоактивными элементами, которые потом должны были разогреть светило и планеты. Как впоследствии выяснилось — и в том была немаловажная заслуга экипажа Шлейсера — именно атомы этих элементов служили центрами кристаллизации пылевого конденсата. Снежинки и пылевые частицы слипались в комья — планетозимали. Те, в свою очередь, уплотнялись, группировались, образовывали центры-гроздья, вокруг которых затем уже накапливался мелкообломочный материал. Далее они присоединялись к более крупным протокрециям , а те, к еще более объемным. И так, цикл за циклом, по нарастающей. В целом, процесс конденсации и уплотнения вещества скорей напоминал мягкий снегопад к центру тяжести, а не жесткую бомбардировку зародышей планет твердыми глыбами астероидных размеров. Но случалось и такое… Небулярное излучение слагалось из квантов и частиц высокой энергии. Они не только самоускорялись в магнитных и гравитационных полях, но и в избытке поставлялись из глубин трансгалапа. Планет как таковых еще не было. Вместе с тем, отмечались достаточно крупные сфероиды, которые с полным на то основанием можно было отнести к разряду концентраторов массы. Газовые пузырьки, жидкостные обособления и кристаллический газоконденсат вели себя по-иному. Газообразный водород помимо того, что отделялся в самостоятельные слои и кольца — “сырье” для газовых планет — присутствовал повсюду и служил как бы субстратом, в котором плавало остальное вещество. Течения неустанно перемешивали газ, пополняя тем самым запасы, “съедаемые” растущей протозвездой и другими пузырями на ближних и дальних орбитах. Состав жидкостных дифференциатов варьировал в широких пределах, но чаще всего это была смесь азота, метана, аммиака и одной из основ для будущих и уже формирующихся силикатов — кислорода. Они тоже испытывали тягу к объединению, сливались в крупные ядра, росли, вновь сливались и снова росли… сталкивались, разбивались, испарялись молниями… И все начиналось сначала… до тех пор, пока они не поглощались звездным зародышем или его протопланетной “свитой”. Глыбы кристаллического льда, окруженные сублимационными оболочками — потенциальные ядра будущих комет — образовывали сростки самых причудливых форм и очертаний. Позже, когда звезда вспыхнет и разметет световым давлением пылевую оболочку кокона, ближние из них, как и заготовки газовых планет, испарятся. Останутся лишь те, кому “повезет” оказаться за пределами досягаемости излучения на дальних орбитах. Со временем планеты уплотнятся, разогреются за счет внутренних сил, обзаведутся спутниками. Начнется переплавка первичного конденсата и дифференциация вновь образовавшихся соединений по составу, массе, плотности, другим физико-химическим признакам. Что касается газовых планет, то из них останутся лишь те, которые не только оказались на удалении от звезды, но и накопили достаточную массу. Малые тела, типа Земли, не могут своим тяготением удерживать водород и гелий. Поэтому газовые планеты бывают только крупными. При недостатке же массы они либо испаряются, либо превращаются в каменные окатыши, если конечно накопили в достаточном количестве постгелиевые элементы… Однако космос, это не таблица умножения, где все действия определены изначально. Как уже отмечалось, были случаи, когда крупные газовые тела находились и вблизи от материнских звезд. И объяснить долговременное пребывание их там с позиций здравой логики было невозможно. Оставалось только признать результаты тенденсаторного прогнозирования, исключающего концепцию статического, перманентного развития таких систем. Согласно сложившимся представлениям, подавляющее их большинство за миллиарды лет существования пережило неоднократные катастрофические встряски, следы которых в виде всеразличных курьезов продолжают запечатлеваться в лике текущего времени… Так, шаг за шагом, проводя где только представлялось возможным космодинамические и палео-неокосмологические реконструкции, аллонавты восстанавливали ход развития эволюционирующей астросистемы.
В целом, наблюдаемые явления вписывались в рамки существующей теории. Но, по-прежнему оставалось неясным — откуда берется, и в результате чего образуется пыль ?.. Как космолог, Шлейсер понимал: образование кремний-кислородных, да и остальных, вкупе слагающих частицы пыли  комплексов, может происходить только при нуклеарном взаимодействии космических частиц высокой энергии, большую часть которых составляют протоны. И сформироваться они могут только двумя путями: либо в результате расщепления полями первичных водородных атомов, либо вследствие резонанса вакуумных флуктуаций — то есть, из ничего.  Теоретически эта теза выстраивалась сама собой. Но доказать ее, из-за чрезвычайной растянутости во времени процесса синтеза элементов тяжелее водорода, не было никакой возможности. Единственным доводом, косвенно удостоверяющим образование первичного вещества (то есть, пыли)  из космических частиц, являлось то обстоятельство, что уровень радиации внутри небулы на несколько порядков превышал космофон. Причем, в значительной мере тому способствовали изотопы цезия, кобальта, других антиинертных элементов, которые на планетах земного типа в естественном виде давно исчезли: то есть распались. А раз так, то небулярное вещество должно быть “молодым”, и его возраст не должен идти в сравнение с возрастом вещества, образовавшегося в момент рождения вселенной. Вот только почему это вещество — пылевая  плазма — появилось именно здесь, и почему именно в это время? Почему и за счет чего оно вообще появлялось когда-то ранее? И почему до сих пор продолжает появляться: хоть здесь, хоть в других разделах универсума?.. Да, это были заковыристые вопросы, и предназначались они прежде всего для пытливых умов, интересующихся вопросами естествознания. И чтобы попытаться ответить на них, надо было набирать как можно больше фактического материала…
Между тем, исследования продолжались. Трасса аллоскафа несколько раз пересекла орбиты силикатных и железоникелиевых астероидов со следами магматических преобразований, и вполне сформировавшихся. Эти находки подтверждали свидетельство: в системе когда-то уже были плотные твердокаменные обособления, которые впоследствии подверглись деструкции — либо от столкновений, либо под действием неких эндогенных факторов.
В режиме стеллера аллоскаф без труда развивал скорость в четверть световой, однако о том, чтобы обследовать в сжатые сроки такую громадную область, не могло быть и речи. Кампиоры разослали разведзонды во все уголки протозвездной обители, после чего сконцентрировали внимание на небольшом планетоиде размером с Луну, орбитальное положение которого в наибольшей мере подходило к земному. Планетоид тут же окрестили Сципионом  в надежде на то, что он, подобно историческим прототипам, окажется лучшим в семействе Бычьей Головы.
“Ясон” несколько раз обогнул планетоид, и, после того как на стереоглобе высветилась элементная карта его поверхности, завис на стационарной орбите над одним из масконов в субэкваториальном поясе, где, возможно, произошло внедрение в губчатую кору одной из первых магматических интрузий, а может, и застрял крупный астероид. Именно здесь масс-спектрограф засек комплексную и пока единственную аномалию полиморфного углерода.
Шлейсер передал командование аллоскафом Астьеру, и через несколько часов, в компании со Снартом, на слайдере и в сопровождении грузового контейнера, совершил посадку в центре похожей на кляксу аномалии. Первым делом выяснилось, что передвигаться по поверхности, сложенной рыхлым конгломератом из комьев грязи, метеоритных осколков, ледяных глыб и сцементированных твердой углекислотой амигдалоидов, совершенно не представляется возможным из-за бесчисленных торосов, астроблем, каверн и эскарпов. Кроме того, повсюду зияли глубокие цилиндрические дыры с отполированными до блеска стенками: вертикальные и наклонные (что-то вроде шахтных стволов или нор каких-то гигантских существ), а в понижениях рельефа — талассоидах — разливались достигающие приличных размеров метановые озера, или же скапливались наносы из тончайшей пыли, в которой можно было утонуть, как в воде. Жаль, но идея использовать для передвижения ровер, отпала. Пришлось довольствоваться короткими перелетами на малой высоте, предоставив миарту возможность самому разбираться в укладе планетоидной топодинамики.
Но даже исинту в этих условиях было нелегко. Опробование продвигалось с большим трудом. Работе мешали не только в изобилии встречающиеся остроугольные останцы, но и другие, не менее мерзопакостные элементы геоморфологической машинерии: замаскированные снегом трещины; наледи; полыньи; пылевые завесы, как бы набрасывающиеся одна на другую и никогда здесь до конца не рассеивающиеся.
Выявленные модификации углерода представляли как самородные, так и связанные формы. Среди первых обнаружились чешуйчатые выделения в пустотах амигдалоидов, а также крошечные алмазоподобные кристаллики кубической сингонии. Среди вторых — органические и минеральные соединения с азотом, кислородом, водородом, и другими элементами, главным образом распыленные в конгломерате, но также и входящие в состав атмосферных взвесей. Сама же атмосфера из-за слабого притяжения отличалась крайней разреженностью и большей частью состояла из пылевых гранул (космозоля), испарившихся газов и атомов легких элементов, выбиваемых из поверхностного слоя грунта космическими лучами.
Надежда на выявление хотя бы малейших следов активной органики не оправдывалась. Приборы обнаружили несколько десятков углеродсодержащих радикалов, но и только. Стрелки биоумножителей будто примерзли к нулевым отметкам, а стехиометр  показывал стандартный набор химических соотношений, характерных исключительно для абиогенной органики. Тем не менее, съем информации продолжал проводиться с особой тщательностью, а прогноз ПФ-тенденсаторов рассчитывался, исходя из всех возможных ситуаций.

Неожиданно с орбиты поступил сигнал. Астьер извещал: в космическом небе собирается гроза. Ранее, находясь на отдалении от цели исследований, аллонавты могли лишь условно наблюдать циклопические пертурбации небулярного климата. Отдаленность природообразующего действа и сверхсовершенная защита “Ясона”, в известной мере притупили мысли о самосохранении. Поначалу ни Шлейсер, ни Снарт не оценили степень надвигающейся опасности. Когда же поняли, что к чему — возвращаться на “Ясон” было поздно. Из глубины “межпланетного” пространства надвинулась громаднейшая туча ионизованного водорода. Почему ее не заметили раньше? Газовый покров оказался настолько прозрачным, что не проявился ни в одном из следящих диапазонах.
Перемены не заставили ждать. Сперва подскочил уровень электростатического поля, Потом изменились флуктуации космофона. К оболочке КЗУМ-скафандров, преодолевая нейтрализующее действие антистатов, стали прилипать частицы грунта. От пиранометрических датчиков поступило предупреждение — плотность истекающей с небес радиации достигла угрожающего уровня… Следом ожили талассоиды. От ударов первых молний взметнулись огромные столбы пыли и раскаленных испарений. Небулярный Зевс, размахивая огнеметной палицей, вышел на обход своих владений…
Ситуация с каждой минутой усложнялась. Это ”Ясону” на орбите ничего не грозило. А вот слайдер на открытой местности — идеальный электроразрядник. И случись что — не помогут никакие адаптеры.
Используя складки рельефа и снизив до предела высоту, Шлейсер направил аппарат к обнаруженной радаром возвышенности, смутно проступавшей сквозь пылевую завесу на горизонте. Единственным местом, подходившим под укрытие, оказался вырыв в скале — похоже, след метеоритного удара.
Астьер прислал еще один контейнер. Теперь запаса кислорода и продовольствия хватало с избытком. Оставалось одно: спрятать слайдер, разместить груз и как можно быстрей выставить по периметру терракторы для установки силового экрана.
В отличие от Шлейсера, Снарт и думать забыл об опасности. Еще ранее он увлекся экспериментальным модернизмом в области ядерной физики и в перерывах между инфортациями не упускал возможности — а ему как кампиору никто не мог отказать — поохотиться за всякого рода мета-псевдо-квазиобитателями виртуального мира, которых нередко вылавливали из подпространственных разделов операторы микро-мезотронных устройств. Несмотря на запрет Шлейсера покидать расположение импровизированного лагеря и рискуя в любой момент превратиться в обугленную головешку, Снарт успел таки расставить среди торосов идентификаторы частиц и ловушки квантов. И как раз вовремя. Один разряд мгновенно превратил в груду обломков опорожненную емкость грузового контейнера, второй ударил в основание эскарпа, на вершину которого он только успел вскарабкаться. Выбиваясь из сил и оступаясь на острых гранях ледяных глыб, кампиор заторопился в укрытие. Позже он рассказывал: от перенапряжения у него перед глазами замельтешили огненные сполохи, дыхание сорвалось и перешло в натужный хрип, а ноги, несмотря на малое притяжение, будто налились свинцом и отказались повиноваться.
Впоследствии запись показала: плотность замешанной на электричестве пылевой завесы достигла таких значений, что элементы рельефа просматривались только в рентген-диапазоне. На полуслове оборвалась связь с орбитой. Где-то рядом со Шлейсером садануло так, что поверхность под втиснутым в расщелину слайдером закачалась, как при землетрясении. Потом еще… В развалах взломанной коры маскона вспыхнули огни Эльма, а сверху посыпались хлопья причудливо закристаллизованного газа.
Снарт уже ни на что не рассчитывал и готовился к худшему. Что-то толкнуло его в спину. Да так, что он отлетел на пару десятков шагов и угодил в метановый бочаг, заполненный ледовым крошевом. Краем глаза успел заметить, как в то место, где он только что стоял, вонзился крупный ксенолит. Попытка выбраться на сухое к успеху не привела, а лишь усугубила и без того незавидное положение. Сверхтекучая жидкость не оказывала сопротивления, но и не являлась опорой. От неосторожных движений тело, и так наполовину завязшее в скопившемся на дне студнеподобном гель-кондесате, еще больше погрузилось в трясину. Вдобавок ко всему из-за чудовищной силы ЕМ-всплесков вышла из строя система автолевитации.
«Все… конец…», — подумал Снарт, когда кусочки переохлажденной и сверхнаэлектризованной шуги заколотили в стекло шлема… Но тут какая-то сила рванула его вверх. Еще несколько мгновений… и он, беспомощно шевеля конечностями, повис над изменившейся до неузнаваемости поверхностью.
Сквозь шум помех пробился голос, больше похожий на рев разъяренного медведя:
— Идиот!.. Болван!.. Тупица!.. — это Шлейсер, совершив маневр на грани невозможного, гравистатом намертво пристегнул Снарта к днищу слайдера.
— Кретин безмозглый! — продолжал бушевать Шлейсер. — Отродье кометы треххвостой!..
— Нат… — счастливо выдохнул Снарт, пожалуй, впервые за последние два года назвав товарища по имени и внимая проклятьям как самой сладостной музыке. — Что бы я без тебя, стервеца, делал…
Гроза продолжала бушевать без малого двое суток. Более того, вскоре она усилилась. Может, и не весь планетоид, но, по крайней мере, значительная его часть превратилась в сущий ад. Если к сполохам, ранее беспрестанно озаряющим даже самые отдаленные уголки небосвода и заменяющим здесь звезды, уже в какой-то мере привыкли, то наблюдать вблизи разряды таких масштабов и такой мощности случилось впервые. Длина искры у молний достигала размеров земного материка при диаметре плазменного шнура десятки-сотни километров и температуре сотни тысяч кельвинов. Как правило, они были двойными и сопровождались стримерами —  менее крупными многоканальными разрядами. Стримеры под разными углами вонзались в ощетиненную застругами поверхность планетоида, испаряли целые озера и оставляли после себя те самые “дыры” километровой глубины, назначение которых они сперва не могли понять.
Все это время одуревшие от буйства стихии кампиоры безвылазно просидели в слайдере. Связь была настолько отвратительной, что переговоры даже между собой можно было вести на расстоянии не более двух метров. Их, конечно, потеряли. А может, и похоронили… Под коркой породы слайдер невозможно было разглядеть никаким способом. После учиненного Шлейсером разноса, о случившемся старались не вспоминать — как-никак оба пережили несколько страшных минут. Снарт вел себя тихо, почти безотрывно следил за работой автоматов, но при каждом удобном случае открыто демонстрировал, что плевать хотел на неистовство чуждых человеческой природе сил. Шлейсер тоже с головой ушел в работу по сбору информации. Раз так вышло — будь что будет! Достанет стример — беды не миновать. Накроет обвал — слайдер выдержит. И тогда останется шанс.
К исходу первых суток гроза достигла максимума. К тому времени уже были сделаны первые обобщения и определена суть происходящих здесь процессов.
За миллионы лет “вызревания” протозвездной системы сложилось так, что в окрестностях Сципиона сформировался гигантский — причем, один из множества — центр индуктивности, который время от времени посещается облаками активизированного водорода. Оказавшись в зоне влияния магнитных полей (в данном случае планетарного уровня), такие облака вступают с ними во взаимодействие, результаты чего проявляются в самых разных формах: от изменения конфигурации силовой ауры и температуры электромагнитной составляющей сблизившихся масс, до образования волн плотности — бессистемно распространяющихся динамически неоднородных участков, где отдельные атомы газа, на фоне общего движения, периодически сближаются и удаляются друг от друга, что, в свою очередь, приводит к нарушению целостности до этого единой энергомассы. Облако разделяется на ряд автономных потоков, каждый из которых уже взаимодействует с окружающей средой самостоятельно. В результате — а главное, в короткие после разделения сроки — накапливается огромная разность потенциалов.
Далее происходит либо разряд между удаленными частями облака (а это самый сильный тип взаимодействий с полным набором сопровождающих его эффектов), либо пробой между разнозаряженными потоками или потоком и поверхностью оказавшихся поблизости космоформов. В значительной мере развитию процесса молниеобразования способствует окклюзия  — явление, при котором происходит смыкание отличающихся по свойствам и зарядам газовых масс, что приводит либо к подныриванию одних под другие, либо к поднятию встречных потоков. Вот почему в объеме небулы беспрестанно бушевали грозы, сталкивались и перемешивались громаднейшие массы вещества, что, в свою очередь, приводило к его концентрации и высаживанию на ранее сформировавшихся протокрециях.
Спали урывками, по очереди. От ударов стримеров усложнилась динационная обстановка в недрах и на поверхности. Напряжения в скальных толщах многократно возросли. Прогнозы, выдаваемые тенденсаторами, не радовали — любое возмущение могло привести к обрушению породы или тектоническим разрывам с непредсказуемыми последствиями.
Но не все, что может скверно кончиться, плохо кончается. В тот раз обошлось. Гроза так же внезапно прекратилась, как и началась. Но не успели они прийти в себя, как радар известил о новой напасти. К планетоиду на огромной скорости приближалась стая метеоритов.
— Этого еще не хватало, — подвел итоги Снарт, как только убедился, что бомбардировки не избежать. — Похоже, пикник продолжается. Дальше в программе событий — фейерверк.
Шлейсер ничем не выдал реакции, хотя испытывал не меньшую досаду. Затянувшееся пребывание в каменной могиле, да еще в условиях ограниченной подвижности и отсутствия связи с командой, кого угодно могло сбить с катушек или того хуже — вогнать в маразм.
Первый “снаряд” — пристрелочный, как окрестил его Снарт — прочертил на небе светящийся пунктир и ушел за горизонт. Зато второй — крупный болид — пронесся по пологой траектории и врезался в скопище льдин на берегу отдаленного озера. Шлейсер вывел слайдер из укрытия, и на экране радара отобразилась захватывающая, хотя и лишенная красок картина. От удара — вверх и в стороны — взметнулись огромные султаны пыли и жидкости вперемешку с многотонными отколами льда.
— Такого в моей жизни еще не было! — Шлейсер сразу сообразил, что они стали очевидцами уникального события.
— Фантастика! — в свою очередь изумился Снарт и вцепился в манипулятор стереома, пытаясь выбрать для записи лучший ракурс. — Кометогенез!.. Вживую!.. На “Ясоне” помрут от зависти. А Соннеджера вообще удар хватит, когда выяснится, что не он первым добыл свидетельства.
— Не спеши радоваться, — Шлейсер понятия не имел, кто такой Соннеджер, хотя наперечет знал всех кампиоров ТГ-флота. — До своих еще надо добраться. А если эту недозрелую тыкву поцелует гость побольше, она и вовсе может развалиться. И тогда от нас останутся лишь трафареты на фасаде какого-нибудь зачуханного астерокласта.
— Пустое, — отмахнулся Снарт. — Как-нибудь выкарабкаемся. Зато, какая удача! Наши имена войдут в историю. Представляешь?! Эффект Снарта-Шлейсера. Или Шлейсера-Снарта. Как тебе больше нравится?
— Много болтаешь, — недовольно проворчал Шлейсер. — Лучше, следи за обстановкой. И больше запоминай. — Неожиданные зигзаги судьбы, даже из числа тех, что сулили удачу, почему-то всегда приводили его в замешательство. Именно поэтому он старался меньше думать о будущем. Впереди опять ожидала работа. И выполнять ее следовало надлежащим образом.
Метеоритный обстрел на том не закончился. Сейсмограф зафиксировал еще несколько толчков в средних широтах. Но потом небеса успокоились. Рой умчался в том же направлении, что и облако, прихватив с собой часть выброшенных на орбиту обломков и приличных размеров кусок Сципиона, вырванного из его бока самым зверским способом.
Выждав какое-то время и убедившись, что опасность действительно миновала, Шлейсер поднял слайдер над поверхностью. Окружающий ландшафт хоть и сильно изменился, но картина разрушений особого впечатления не произвела. Один уклад хаоса сменился другим — и только. И даже образовавшаяся на месте метанового озера астроблема, несмотря на колоссальнейшую мощность взрыва, терялась на фоне более внушительных отметин от стримеров. Видимо, большая часть энергии метеорита выделилась еще до столкновения в виде электродинамического разряда или по скрытым каналам в пористом грунте ушла на глубину.
Пылевые тучи поднялись на многие километры и плотным чехлом накрыли планетоид. Даже отдаленные молнии, обычно сверкавшие в разных частях неба, и те исчезли. Куда ни глянь — одна непроглядная тьма. Никаких признаков различий. И ни одной, так милой сейчас звездочки, пусть даже и чужой.
Какое-то время кампиоры пребывали в неопределенности. Но вскоре, даже несмотря на ограниченный спектр наблюдений, Снарту удалось обнаружить в пылевой завесе признаки весьма интересных явлений. Прежде всего, проявилась магнитная аура Сципиона — в виде упорядоченного космического сияния, наблюдаемая только в гамма-диапазоне. Истолковать ее образование было довольно просто. Поднятые вверх пылинки под действием планетарного магнетизма ориентировались вдоль силовых линий. При бомбардировке их космическими лучами, сопровождаемой дальнейшими превращениями элементарных частиц, возникали гамма-кванты, которые в свою очередь трассировали линейные пылевые структуры, рисунком напоминающие поведение железных опилок в магнитном поле. Правда “свечение” такое продолжалось недолго. По данным пиранометрической съемки энергия космических частиц быстро шла на убыль, и как только уровень прямой и рассеянной радиации понизился до исходного, оно исчезло.
По мере нормализации радиационного фона появилась возможность уточнить методом динаметрии  (благо, ударов и взрывов оказалось предостаточно) запечатленные в записи результаты сейсмолокации. Этот метод, основанный на улавливании изменений структуры магнитного поля в веществе, позволял не только определять динамические напряжения в предметах, конструкциях, сооружениях, горных толщах, но и выявлять очаги критических деформаций, которые главным образом и являются причиной разрушений и глобальных катастроф: от обрушения стен, зданий, плотин, породных массивов, до землетрясений, оползней, лавин и даже взрывов космообъектов. Кроме того, он дополнительно давал возможность измерять целый ряд параметров у слагающего эти объекты вещества. По данным сейсмо-диназондирования глубинное строение Сципиона представилось следующим образом. Кора, если можно так выразиться, расчленялась на два слоя. Мощность верхнего — планетезимального — составляла три-четыре километра. Ниже располагался тридцатикилометровый консолидированный слой, который далее переходил в какую-то однородную массу с неявновыраженными магнитными свойствами и повышенным удельным весом. Именно штокверк этого вещества под действием эндогенных процессов достиг приповерхностных слоев коры и образовал аномалию углерода в месте посадки слайдера. Ядра не было. Видимо, время для его образования еще не пришло.
Связь с “Ясоном” ни в оптическом, ни в радио-диапазонах по-прежнему не действовала. Снарт перестроился на более жесткие частоты. Ответ пришел незамедлительно. С орбиты сообщали, что аллоскаф оказался в самом центре урагана, чуть было не столкнулся с крупным ксенокластом, но, тем не менее, натиск выдержал и повреждений не имеет. Это известие вселило в разведчиков уверенность и придало им сил. Астьер предложил помощь, но Шлейсер отказался. Он решил организовать на Сципионе непрерывную вахту и попросил приготовить на смену следующую пару. Таким образом, всем членам команды предоставлялась возможность побывать на планетоиде и оставить там свои следы.
На восстановление регистрационной сети и топографических знаков ушло не меньше четырех часов. И только позже, в шлюзовой камере “Ясона”, выбираясь из осточертевшего скафандра, Шлейсер поймет, насколько он измотан. Снарт выглядел еще хуже: как-никак, ему больше досталось. В ожидании конца тест-контроля универсал устроился на полу у переборки аварийного отсека, и, казалось, спал. Спотыкаясь на ровном месте и путаясь в разбросанном снаряжении, Шлейсер добрался до него и опустился рядом. Как только пришло осознание того, что не надо никуда спешить и нет необходимости от чего-то прятаться, враз отключились питающие мозг центры. Голова кружилась, усталость разваливала тело, глаза от бессонницы болели так, будто в них песку насыпало, но стоило лишь смежить веки, как перед мысленным взором оживали картины пережитого апокалипсиса…
Из полузабытья его вывел зуммер: артинатор извещал об окончании карантин-паузы. Он поднялся, и помог подняться Снарту. Вот-вот должен был открыться переход в обитаемую зону. Шлейсера неудержимо клонило в сон. Но надо было держаться, потому как еще предстояло провести предварительную обработку доставленной информации и составить с Астьером план дальнейших действий…
Вместо предполагаемых двух суток, аллоскаф провел на орбите неделю. Поступающие сведения тщательно проверялись артинатором, систематизировались, дублировались, после чего разделялись на два потока. Один поступал в накопитель для последующей инфортации на Землю, второй направлялся в командный модуль на обработку в рамках специализированных программ.
Обследование других протопланов и разреженного объема лакуны ничего сверхнеожиданного не дало, а лишь подтвердило предположение о том, что небулярный сюжет развивается по классическому сценарию, и рано или поздно Бычья Голова сформируется в звездную систему с набором соответствующих признаков и различий.
За годы путешествий аллонавтам не раз приходилось встречаться с явлениями из ряда вон выходящими. Это и покровы металлического снега из сульфидов свинца, теллура, висмута на денудированных поверхностях некоторых планет венерианской группы, и серные вулканы, извергающие реки ядовитых соединений, и невероятной силы ураганы в атмосферах газоконденсатных гигантов, когда реактивная скорость облаков превышает звуковую, и метановые, аммиачные, углекислотные гейзеры, фонтанирующие с такой силой, что парожидкостные выбросы преодолевают планетарное притяжение, и многое другое. Вместе с тем, то, что открылось здесь и чему предстояло открыться в ближайшем будущем, являло совершенно новый и ранее вблизи не наблюдавшийся способ реализации физических законов.
Пребывание в условиях с почти нулевой видимостью поначалу сопровождалось массой неудобств. За борт нельзя было шагу ступить без “искусственного глаза” или мощного фонаря. Внешне среда чем-то смахивала на океанскую толщу, где, мало того, что света нет, так еще и грязи сверх меры намешано. Но вскоре выяснилось: ксенородный антураж скрывает поразительный мир теней, эфемерных красот и удивительных расцветок, который умудрилась сотворить неистощимая на выдумку природа.
Пылевые цветы первым обнаружил Снарт. Это случилось еще до высадки на Сципион во время профилактического рейда в открытом космосе. Позже они встречались неоднократно и в разных местах, но рисунок соцветий ни разу не повторился. Такие цветы могли сохраняться только в вакууме, где нет ударных волн и невелико влияние гравитации. Как и другие подобного рода творения, они дрейфовали в протопланетных слоях вместе с остальной высаживающейся массой, как в виде самостоятельных обособлений, так и сростков, наростов на обломках, стяжениях или кристаллах, росли в течение миллионов лет, частично или полностью распадаясь при малейшем же на них воздействии. Особым изяществом отличались магнитные розы, которые встречались исключительно в окрестностях ферро-силициевых астеролитов — бесформенных скоплений метеоритного скрапа. Крупицы силикатов и железистых соединений, подчиняясь дотоле неведомым причудам микромагнетизма, слагали потрясающей красоты агрегаты черного, кроваво-красного, рыжего цвета, в которых без труда угадывались розетки соцветий, листья и даже стебли. Украшающие их кристаллики силикатных шпатов в свете прожекторов иризировали в синих и фиолетовых тонах, а сульфид-оксиды железа играли переливами тончайших оттенков и отсвечивали пестроцветной побежалостью. Нередко сказочные магнитоформы были присыпаны кварцевой крошкой и тогда световые лучи, преломляясь и отражаясь от хрустальных граней, еще больше усиливали цветовые контрасты. Особо запомнился случай, когда Шлейсер и Сета, изучая состав пылевой формации в окрестностях одного из периферийных протопланов, наткнулись на средних размеров астероид. На первый взгляд — ничего примечательного. Летит нечто похожее на огромную картофелину, кувыркается, с окружением не взаимодействует, на флуктуации среды не реагирует. Но так виделось только издали. Вблизи обнаружилось, что подступы к объекту буквально усеяны магнитоцветом, причем самых разных форм, размеров и оттенков. Настоящее же великолепие вид обрел в тот момент, когда аллонавты осветили ксенокласт с разных боков. В скрещенных лучах над бугристой, покрытой бахромчатой щетиной поверхностью, проявилась текстура нимба железо-каменного отшельника. Силовые дуги, одним концом касаясь закраин астероида, а другим, изгибаясь к его обратной стороне, прочерчивались нитевидными сростками тонкозернистого с жемчужным отливом пелита. После подбора соответствующего угла зрения картина удивительным образом стала напоминать гигантского паука, устроившегося на членистых фалангах в центре ажурной паутины, в ячейках которой, как пойманные мухи, застыли привораживающие небывалой красотой космоглифы. Находку тщательнейшим образом засняли, но и только. Как в этом, так и в других случаях, хрупкие порождения небулярного космогенеза рассыпáлись при первом же прикосновении. Не помогали никакие консерванты или отвердители. Поэтому, как Шлейсер ни старался, собрать букет для Сеты ему так и не удалось.
Не меньшим разнообразием отличались и EL-статы.  Происхождением своим они были обязаны не магнетизму, а электростатическому полю. Каких только разновидностей среди них не встречалось: радиолусы, метавакуоли, астролярии … круглые и ограненные, изометричные и удлиненные, крошечные и размером больше “Ясона”… волокнистые, концентрически-зональные, ажурные, дендритовидные… Всего не перечесть. Состояли они большей частью из микролитов (мелких игольчатых или пластинчатых кристалликов), пепловых и стекловатых частиц, по всей видимости образовавшихся в результате плавления вещества при метеоритных столкновениях. Вели они себя смирно, но иногда светились изнутри и сыпали искрами при попытках более тесного знакомства.
Особое место в небулярной кунсткамере занимали скоротени . Так назвал Астьер вид экзотических образований, которые обнаружил при осмотре маршевых двигателей аллоскафа перед возвращением на базовую орбиту. Этот продукт космогененза представлял собой не что иное, как алмазные фибрионы, по форме и строению напоминающие “волосы Пеле” — тонкие нити вулканического стекла, выдуваемые атмосферными потоками из фонтанов жидкой магмы. Ни один из известных науке принципов и близко не подходил к условиям такого рода переустройства вещества. Поэтому вопрос об их возникновении остался открытым, хотя микровключения, похожие на синтетические алмазы, наряду с другими модификациями самородного углерода, еще раньше встречались не только в свободном состоянии, но и практически во всех разновидностях хондритов, и, несомненно, происхождением своим обязаны были каким-то взрывным процессам в космосе. Скоротени просвечивали в лучах прожекторов и не отражали света. Вот почему их не сразу обнаружили. Но в темноте, как только выключалось освещение, они на какое-то время становились видимыми, благодаря хоть и слабой, но заметной люминесценции, вызванной, как выяснилось, многократными отражениями оказавшихся внутри них фотонов. По этому свечению Астьер их и заметил, сперва подумав, что видит какие-то подобия сверхтонких электронно-лучевых трубок. Фибрионы отличались высокой хрупкостью и не выдерживали усилий на изгиб, поэтому отбор образцов потребовал особой осторожности.
Не нашлось объяснения и такому явлению, как пирометоз . После той ужасной грозы на Сципионе в своде небулы между плоскостью эклиптики и внутренней поверхностью оболочки кокона появились какие-то светящиеся амебоподобные структуры, на первый взгляд напоминающие эмиссионные продукты распада сверхновых, но на несколько порядков меньше. В местах их образования отсутствовали тяготеющие массы, а также источники излучения или иного энерговыделения. По всему выходило, что возникли они неизвестно откуда, а затем исчезли неведомо куда…
Вряд ли когда аллонавты были так рады виду звездного неба, как после возвращения на орбиту стационара. Как и планировалось, автоматы дорастили его до проектных размеров и снабдили должным набором регистрирующих систем. Оставалось только настроить их и запустить в действие, к чему без промедления и приступили.
Межзвездная среда в пределах примыкающего к трансгалапу пространства только на первый взгляд казалась пустой и однородной. Как показало дистермическое  картирование, позволяющее дистанционно измерять температуру среды с точностью до миллиардных долей кельвина, смежный космос оказался необычайно красочным, поскольку изобиловал массой, зачастую причудливо сформированных “горячих” и “холодных” пластов, фигур, течений. При этом степень “нагрева” структур до сотен и даже тысяч градусов, как и в случае с солнечной атмосферой, выражалась не истинной температурой среды, а лишь мерой энергии движущихся в ней частиц.
Что касается межзвездного пелита, то в пределах доступной наблюдению космосферы его количество, состав, экстинкция светового потока и степень поляризации звездного излучения мало чем отличались от усредненных значений по универсуму. Правда, содержание тяжелых элементов (металлов), в целом, оказалось выше, чем ранее давал масс-спектральный метод. Различия объяснялись тем, что металлы большей частью входили в состав пылинок, то есть макрообъектов, а не находились в вакууме в виде атомов. В повышенном количестве обнаружились и радиоактивные элементы с малым периодом распада. Что же касается межзвездных молекул, то их было найдено в несколько раз меньше, что наряду с другими свидетельствами лишний раз подтверждало сравнительно молодой возраст трансгалапной формации. В составе самих пылинок преобладали силикаты и лед. В разных модификациях и соединениях присутствовали кислород, углерод, азот, сера. Отмечались также минералы сульфидно-оксидной группы, металлы, органические молекулы. Практически повсеместно на поверхности силикатов наблюдались не только выделения метана, аммиака, но и более сложные комплексы типа аминокислот. Как выяснилось, именно они и являлись причиной аномалии, так вдохновившей Зопплби.
Состав небулярной, да и в целом трансгалапной пыли, если и отличался от межзвездного пелита, то лишь более весомой ролью водородно-гелиевой составляющей и пониженной концентрацией металлосодержащих соединений. Вместе с тем — и в том главная заслуга Снарта — появились достаточно убедительные свидетельства того, что происхождение этих продуктов космогенеза имело разную природу. Если пополнение межзвездной среды происходит, прежде всего, за счет выбросов так называемых “кашляющих звезд”, а таковыми являются практически все звезды, то образование трансгалапной пыли и, в частности, пылевого скопления Бычья Голова, по всей видимости, шло иным путем. В первом случае, в космос выносятся массы уже когда-то ранее образовавшегося вещества. Во втором же, это вещество образуется in situ,  то есть в месте его первоначального нахождения из некой первичной субстанции — предатомного субвещества. 
В качестве аргумента, подтверждающего это положение, решающую роль сыграли ловушки частиц, с которыми Снарт без устали возился еще с начала экспедиции. Ловушка — это вакуумная камера (сепаратор частиц и продуктов их реакций), стенки-мембраны которой свободно впускают лучи или частицы, но обратно ничего не выпускают. Степень разреженности вакуума в камере такова, что в ней отсутствуют какие-либо взвеси, молекулы и даже атомы. При контакте с мембраной кванты и обладающие массой частицы проходят сквозь нее и оказываются внутри камеры, где затем и регистрируются. Метод достаточно известный и широко применяющийся в области ядерных исследований. Так вот, в ловушках, которые Снарт обследовал после бури на Сципионе, обнаружились не только синтезированные из гиперэнергичных частиц атомы водорода, гелия, лития, бора, углерода, кислорода, серы и ряда других элементов, но и молекулы практически всех входящих в состав пылевых частиц соединений. Конечно, такие находки отмечались и раньше. Но никогда еще они не носили такого массового характера. Значение этого открытия трудно было переоценить. Аллонавтам представилась возможность доказать один из главных постулатов космологии, касающийся причин возникновения наполняющего вселенную вещества. 
Когда-то, во времена Всеобщей Неопределенности, мир состоял из вакуума, который следует понимать не просто как пустоту, а как среду, содержащую кванты энергии. В дальнейшем именно они послужили исходным материалом для синтеза элементарных частиц, имеющих массу покоя, и стали причиной сформировавшейся в реальности диссимметрии, а стало быть, и первопричиной зародившейся впоследствии жизни. Данное положение в полной мере соответствовало концепции сторонников Зопплби и в идеале распространялось безисключительно на весь универсум. Да, первоначально мир был симметричным. И в юной вселенной протекали процессы, ныне запрещенные. Впоследствии же, самопроизвольным образом, поскольку природа ни одному из направлений или зарядов предпочтения не отдавала, возникли зародыши олиготропных  неоднородностей. В упрощенном варианте образование таких систем можно представить следующим образом. При взаимодействии двух фотонов вполне вероятно рождение (среди прочих продуктов) пары разнозаряженных частиц — электрона и позитрона. А из вакуумных флуктуаций — нейтрона и антинейтрона. Далее, на основе этих “заготовок” возможен также синтез протонов и антипротонов. В целом же, рождается равное число частиц и античастиц. Вслед за тем, видимо, стали образовываться более высокоорганизованные структуры, поначалу простейшие: атомы водорода и антиводорода; возможно, ядра гелия и антигелия. Частицы и ядра рождались, объединялись, аннигилировали и вновь рождались, поддерживая тем самым в вакууме должную концентрацию фотонов (квантов) или иными словами, его “плотность”. Но в какой-то момент сложившееся и существующее неопределенно долго (а может по вселенским меркам и недолго) равновесие случайным образом нарушилось. Именно случайно. Сложись по-другому — мир состоял бы из антивещества (в том виде, как мы его представляем) со всеми вытекающими из такого его устройства последствиями. Такой случайностью, например, могло оказаться отклонение от равенства скоростей рождающихся в равных количествах частиц и античастиц (при формировании нашего мира скорость позитрона оказалась выше скорости электрона). Если в какой-то момент возникнет избыток нейтронов, то протоны (нейтрон плюс позитрон) будут образовываться быстрее и в большем количестве, чем их антиподы (нейтрон плюс электрон). Затем начнется формирование атомов: на них будет расходоваться, чем дальше, тем большая часть изначально “более активных” позитронов, вновь синтезирующихся из фотонов. Так сформировался реальный мир, где легкому электрону, как носителю отрицательного заряда, уже противостоит не такой же легкий позитрон, а массивный протон, у которого больше шансов захватить электрон. Что же касается производимых в таких же количествах позитронов, то все они без остатка расходуются на производство протонов. И мнимая неслаженность в строении вещества оборачивается упорядоченностью: сколько образовалось электронов, столько и позитронов, а значит и протонов. А большинство антипротонов и антинейтронов тут же аннигилируют с протонами и нейтронами, число которых продолжает прибывать. То же касается и атомов антиводорода, которые нейтрализуются синтезирующимися во все больших количествах атомами водорода. Таким образом, из множества возможных вариантов, в числе первых частиц образовались разнозаряженные протоны и электроны. А уже далее из них сформировались атомы водорода. Сначала водород был рассеянный. Потом где-то он стал собираться в скопления. Возникли области повышенной концентрации массы и, как следствие, сопутствующие этому гравитационные и электромагнитные поля. Под действием этих полей часть атомов водорода раскалывалась, после чего, вместе с новорожденными из вакуума протонами и электронами, они разгонялись до частиц высокой энергии. При столкновении опять же с атомами водорода синтезировались более сложные атомы, например, гелия. Они ускорялись, сталкивались, где-то делились, а где-то еще больше усложнялись. Так в космосе, практически из ничего , образовались первые атомы не только легких, но и тяжелых элементов (что, благодаря удару энергопотока колоссальнейшей силы, наглядно, в локальном объеме, а главное, в ускоренном темпе продемонстрировали ловушки Снарта). Далее атомы соединялись в молекулы, а те, в свою очередь, слипались в частицы пыли. Конечно, процесс этот в естественных условиях идет очень медленно. Как известно, плотность межзвездной среды крайне низкая: всего один атом вещества в кубическом сантиметре пространства. И для сохранения в расширяющемся универсуме той же что и сейчас плотности надо, чтобы за год в каждом его кубокилометре появлялся лишь один атом водорода. Вроде бы немного. Но в целом, это немалая величина, потому как из расчетов и многолетних наблюдений следовало, что вселенский реактор способен действовать вечно. Там, где водород сконденсировался раньше, образовались и продолжают образовываться звезды. Где-то газ и пыль еще рассеяны. Но они есть. И когда-то соберутся в туманности.
Наверное, не удивительно, что именно в той экспедиции в душе Шлейсера зародилось ощущение некой сопричастности к этому, некогда развернувшемуся действию. Он и сейчас мог мысленно представить, как тяготение двинуло частицы первоначального хаоса друг к другу, отталкивание искривило их прямолинейный путь, а кривизна закрутила в вихри. Даже здесь, на проклятой людьми и богом Каскадене, за тысячи парсек от тех мест, где когда-то довелось бывать, и совершенно в иной роли, он, при воспоминании о трансгалапе, как бы заново погружался в безначальную даль времени и бесконечную глубину мегастениума …
К исходу первой половины запланированной одиссеи экипаж в достаточной мере освоился в условиях внепланетного обитания. Своим чередом пополнялись информационные терминалы, отстраивались карты, изучались ближние и дальние космообъекты.
В дополнение к бортовому телескопу Шлейсер смонтировал каскад вспомогательных волноприемников, в результате чего не только возросла его разрешающая способность, но и расширился диапазон исследуемого спектра. Разнос ретрансляторов производился по сети сечением сотни тысяч километров, поэтому, учитывая, что скорость сервисных модулей не превышала одного процента от световой, на один только монтаж ушло около трех месяцев. Зато теперь можно было не только осматривать небо, но и слушать “шорохи” звезд, в сколь угодной мере насыщаясь музыкальностью небесных симфоний, различающихся не только шумовым мерцанием отдельных сущностей, но и мерой соподчиненности слагающих пространство геометрических и физических начал.
Иногда, в свободное от работы время, в астрономический отсек заглядывала Сета, и если у Шлейсера было настроение, они (к “неудовольствию” артинатора, который был вынужден прерывать плановые наблюдения) часами обшаривали небосвод в поисках наиболее примечательных диковин.
Орбитальное положение “Ясона” позволяло ему дрейфовать над эклиптикой Бычьей Головы, периодически приближаясь к границе кокона и отдаляясь от нее. С большого расстояния было видно, как края небулы отсвечивают голубым цветом — это подтверждало высокую концентрацию в ее оболочке пыли. Находящаяся за ней и закрывающая без малого половину неба туманность, по всей видимости относилась к другой формации, о чем свидетельствовало ее свечение в розово-красных и зеленоватых тонах, что более характерно для атомов водорода и кислорода. По другую сторону небосвода простиралась межгалактическая пучина, а в ней — скопления блуждающих неоднородностей. На первый взгляд — космический штиль, иллюзия извечной неизменности континуального экзоценоза.
Вместе с тем степень разреженности окружающей среды позволяла с достаточной степенью уверенности выделять из потока излучения флуктуации реликтового фона, обычно с трудом поддающиеся обнаружению. Уровень энергоемкости вмещающего трансгалап пространства, а это область объемом несколько миллионов кубопарсек, свидетельствовал о развитии здесь гравитационной нестабильности, а значит, резких перепадов плотности вакуума и дисфункции переменных “кривизна-координаты”. Такие структуры встречались достаточно часто, прежде всего тяготея к протяженным генерационным швам пространства-времени, трассирующих морщины космоса, но считались малоперспективными даже в качестве транзитных баз из-за сложности транспортации большегрузных леантофор вследствие развития так называемого космоута  — продукта “жизнедеятельности” молодых активных звезд и планет в виде “каши” из комет, астероидов, мелкообломочного материала, газопылевых струй и остатков протуберанцев.
В целом, населяющее окрестности трансгалапа и намертво впрессованное в радиационную зыбь скопище звезд мало чем отличалось от типичного представительства своих классов. Яркий и контрастный спектральный макияж предпочитали звезды-гиганты с протяженными атмосферами малой плотности. На визитках звезд-карликов с компактными плотными атмосферами линии спектров затушевывались и размывались.
Дальний космоплан отличался от привычного террацентрического наполнения бóльшим развитием туманностей. Каких только вариантов среди них не отмечалось: первичные, экзогенные, метаморфогенные, изоморфные, ксеноморфные, сферические, эллиптические, волокнистые, амебовидные, инсектовидные… Чувствительность оптической части телескопа позволяла ему отзываться чуть ли не на каждый фотон. Правда, в таком случае экспозиция наблюдений за отдаленными объектами растягивалась на многие часы. Зато, попутно фиксируемые таким способом неоднородности реликтофона, позволяли представить, как было распределено вещество в пределах исследуемой области пространства и как изменялась его кривизна, по крайней мере, в течение последнего миллиардолетия. Становились видимыми и водородные сгустки, мигрирующие на окраинах галактики, и лишний раз подтверждающие, что ее формирование еще далеко не закончилось. В целом же, ничего выдающегося, кроме разве что, карликовых сфероидальных галактик с малым числом видимых звезд в кернах и большим содержанием пекулярного темного вещества, которое не проявлялось ни в одном из диапазонов и обнаруживалось лишь по гравитационному воздействию на соседние объекты. Они тяготели к так называемым “узлам экстравертивной инвариантности” — областям пространства с неизменной плотностью синтезируемой вакуумными флуктуациями материи — и в известной мере проливали свет на сложноупорядоченную структуру универсума, который, кстати, некоторые специалисты любили сравнивать с полотном, сотканным из отдельных волокон — струн. Что же касается квазаров, то они так и остались на границе видимости. Это лишний раз напоминало о том, что, возможно, они — оптическая иллюзия или же отражение от ограничивающих континуальную развертку событий, происходивших в местной системе галактик миллиарды лет назад.
Планомерные наблюдения за космофоном не выявили в потоках космических частиц существенной доли антиядер, что подтвердило отсутствие в числе источников излучения структур, состоящих из антивещества.
А вот данные пиранометрии не могли не привлечь внимания. Дело в том, что в большей части галактического пространства из-за высокой радиации нельзя находиться без защиты. Казалось бы, здесь, в окрестностях WBY77+30, обстановка должна быть иной, так как гигантский пылесборник-трансгалап в силу своей молодости, а значит и слабого проявления полиморфизма, выражающегося в степени отличий одних явлений от других, должен был, играя роль подобия антирадиацинного щита, поглощать значительную часть энергии проходящих сквозь него лучей. Но ничего подобного не происходило. Более того, показатель энергоемкости исходящего с той стороны небосвода потока излучения упорно держался на уровне “выше среднего”. Артинатор, ссылаясь на посылы тенденсаторов и моделируя все возможно-невозможные комбинации, неоднократно напоминал о некоем, таящемся в недрах косной материи несоответствии. Но расшифровать эти предупреждения никто не мог. Не придумав ничего лучшего, предположили, что внутри трансгалапа есть какие-то невыявленные активные области, которые излучают не только ядра водорода или гелия, но и более тяжелых элементов. На том и успокоились. Тогда, целиком полагаясь на мощь “Ясона” и собственные силы, никто и думать не знал, что все окажется не так, и в скором времени, следуя ориентировке “зет”, соответствующей крайней степени трансцендентности, экипаж будет вынужден не то что свернуть работы, а в полном смысле спасаться бегством…
Оторвавшись от воспоминаний, Шлейсер вздохнул. Да, судьба действительно благоволила им, лелеяла, пестовала. И они думали — так должно быть всегда. При самых мерзопакостных раскладах. И не уставали ее испытывать. А что теперь?.. Разбитая, изломанная жизнь. Сумятица в душе, сродни разлившемуся за окном ненастью. Эх-х!.. Понимая, что в это предрассветное время нет смысла куда-то торопиться, он еще раз вздохнул и, пытаясь не терять последовательность мыслей, снова обратился к прошлому…
…Несмотря на то, что кампиоры превратили телескоп в сверхгигантский рефлект-интерферометр, его возможности не позволяли с достаточной степенью надежности выделять прямыми методами около — или межзвездные объекты земного размера, удаленные более чем на пять-шесть световых лет. Такое искусное действие не соответствовало уровню технологий космоцива, ибо его можно было сравнить разве что с попыткой разглядеть с Земли блоху на лунном реголите, да еще и при слепящем встречном свете. Хотя, по правде говоря, теория в этом плане не ставила ограничений. Законы оптики универсальны — как и гравитация. И если электромагнитный сигнал когда-то откуда-то вышел, то в природе должен быть заложен и принцип, по которому его можно расшифровать. В целом же, за все время астрономических наблюдений ничего нового в поиске экзопланет не придумали. По-прежнему, главными методами считались: нейтринный, инфра-фотометрический и гравитационный. Уровень колориметрического разрешения телескопа позволял сканировать звезды 50-й величины, что примерно в миллион раз слабее расположившегося в области небулярного апекса звездного скопления GL784chs. Единственное, что вызывало сожаление, так это отсутствие возможности воспроизвести структуру нейтринного потока. Для такого телескопа необходим был, по крайней мере, один компактный объект планетарного разряда, а таковых поблизости не было.
Доступные наблюдению планеты, а их набралось около десятка, располагались по обрамлению звездных гало в виде светящихся точек желтого, красного, белого и голубого цвета. У многих имелись атмосферы, но ни на одной не была обнаружена вода в жидком виде.
Отдельную часть программы составлял раздел по изучению малых небесных тел. На то были особые причины. После того, как мегаастероид-невидимка “поцеловал” Юпитер, оставив после себя “след” в три земных диаметра (это случилось еще до рождения Шлейсера), террастиане испытали шок, сравнимый разве что со взрывом соседней звезды или провалом Луны в микроблему. С тех пор, согласно постановлению командования СБКС, места в космосе, где отмечались скопления будь каких ксенокластов, обретали статус полигонов, на которых отрабатывались методы отвода с траекторий или уничтожения “космических бомб”, и всем экспедициям, независимо от специализации, при обнаружении таких мест вменялось в обязанности проведение учебных действий по нейтрализации условно опасных объектов.
В принципе, вероятность встречи двух массивных тел в зрелых звездных системах, в том числе в поясе Койпера, в облаке Оорта или в других подобных им местах, исчезающе мала, потому как за миллиарды лет там уже столкнулось и раскололось почти все, что должно было столкнуться и расколоться, а оставшийся материал движется по синхронным траекториям, исключающим взаимодействие. Иное дело системы молодые, тем более такие гиганты, как трансгалап WBY77+30.
Подавляющая часть имеющихся здесь аккреционных сгустков, в том числе комет и астероидов, находилась внутри кокона Бычья Голова и тяготела к плоскости эклиптики, в чем аллонавты имели возможность убедиться, побывав внутри небулы. Казалось бы, в межзвездье не должно быть никаких блуждающих объектов и даже пылевых частиц. Пыли действительно не было. Тем не менее, тенденсаторы несколько раз отмечали способные представлять опасность ситуации, вызванные сближением стационара с достаточно крупными, дрейфующими во внешних гравитационных токах средоточиями масс, траектории которых расчету почему-то не поддавались. Этими ксеноформами, в самом общем смысле слова, занялись сразу же, как только отладили телескоп.
По истечении двух месяцев наблюдений, состав ближайшего окружения был детально изучен. Среди обследованных астероидов преимущественно отмечался рыхлый конгломерат, легко рассыпающийся даже от незначительного воздействия. Но попадались и монолиты. Нередко отмечались кратные, в основном бинарные системы, размер компонент которых колебался от сотен метров до сотен километров. Если траектория астероида пересекала пылевое облако, то, вращаясь, он увлекал за собой пыль, которая затем оседала пластами и увеличивала его объем, порой до двух и более раз. Издали такое эфемерное образование казалось прочным и нерушимым. Но стоило лишь дунуть выхлопом или ступить на его поверхность, как тут же взметались пылевые тучи, которые надолго зависали над ним. Однажды, когда Астьер возился с одним из готовящихся к пуску маяков-космодуляторов, мимо проскользнул метеоритный рой. Пилот догнал его и обследовал. Рой состоял из остроугольных сильно метаморфизованных обломков силикатов в обрамлении пылевых фестонов. Казалось бы — ничего примечательного. Но следы стороннего воздействия на камень в разреженном межсоляриуме не могло не удивить. Видимо, когда-то и где-то эту “компанию” основательно “припекло”, да так, что обломки полностью перекристаллизовались.
Что касается комет, первая аутентичная информация о которых была получена еще на Сципионе, то их, как и астероиды, можно было разделить на два класса: небулярные и пришлые. У многих отсутствовали хвосты в классическом понимании. Сублимационные оболочки, образовавшиеся вследствие испарения кометного льда, скорей напоминали спутанные, торчащие в разные стороны кудри. Если в отношении первых такое строение и форму оболочек можно было объяснить влиянием небулярных магнитных полей или действием грозовых разрядов, то “задымление” вторых, а длина отдельных прядей достигала сотен тысяч километров, объяснению не поддавалось. По всему выходило, и аллонавты все больше к тому склонялись, что в примыкающей к трансгалапу межзвездной бездне таились какие-то силы, способные в любой момент вырваться из вакуумных теснин и нанести удар с непредсказуемыми последствиями.
Вообще-то раньше межзвездному пространству внимания почти не уделялось (исключая разве что исследования дистанционными методами), поэтому многое из того, что обнаружила команда Шлейсера, наблюдалось впервые. Кроме астероидов и космоглетчеров в глубинах инфинитума были открыты магнитные облака и скелетные формы плазменных структур. Как те, так и другие являлись остатками выбросов соседних звезд. Они путешествовали самостоятельно, расширялись в пространстве и таяли в нем, постепенно теряя информацию о своем происхождении. Но главное, там, где ничего не должно было быть, оказались темные тяготеющие объекты, достигающие субзвездных размеров, суммарная масса которых превышала массу видимой материи в пределах одного и того же объема. Эти “черные карлики”, как и видимые звезды, в основном состояли из водорода, но из-за недостатка массы не вышли на стадию ядерного горения.
Борьба с объектами-невидимками, которые могли представлять опасность, велась не один год. Надо сказать, что астероидные пояса как солнечной, так и других колонизированных систем были основательно вычищены службами безопасности космических сообщений. Тем не менее, время от времени и будто ниоткуда появлялись ксенокласты, которые создавали помехи движению на транссолярных трассах. Как правило, их замечали поздно, почему и не всегда удавалось принять меры. Часто они скрывались за пылевыми завесами, а также за оболочками из замерзших хлопьев углерода или “космического дыма”, которые не отражали света и поглощали все виды волн. Сейчас Шлейсер уже не мог вспомнить, с чего все началось. Кажется, в тот период экипаж переживал кризис. Пора открытий сменилась тусклой повседневностью; притупилось, а потом и сошло на нет ощущение новизны окружения. Казалось, все, что можно было здесь отыскать, уже найдено. В рутинной работе по обработке и систематизации громаднейшего собрания информационного материала дни сменялись днями, в череде которых истаяли признаки различий. Однообразные картины, осточертевшие наблюдения, в которых ничего не меняется, отвратительное состояние души. Работа для автоматов.
Теперь уже с уверенностью можно было сказать, что надежда Зопплби на обнаружение у Бычьей Головы признаков космической жизни оказалась очередным вздором. И осознание этой тезы не способствовало поднятию духа. Более того, никому так и не удалось спроецировать на экран террастианской логики картину зарождения жизни в динамически неустойчивой, непрерывно изменяющейся среде, будь то космос, газопылевые облака, планеты или их атмосферы.
Проверялись все содержащие хоть долю здравого смысла гипотезы. Углеродсодержащие комплексы искали, где только возможно: на поверхности и над поверхностью протопланов; внутри небулярного кокона и с внешней его стороны; на кометах (существовала версия, что сложная органика могла возникнуть внутри зародышей ледяных ядер в результате радиосинтеза); на астероидах; на отдельных пылинках; в других разновидностях материального проявления с признаками каких-либо неоднородностей… и даже в самом вакууме. При этом особое внимание уделялось границам раздела: лед — камень, вакуум — лед, пыль — вакуум и т. д., где, согласно положениям биокинетики, наиболее вероятно начало биодвижения, предшествующее переходу от неживого к живому. Слов нет, органические вещества были. И среди них даже отмечались некоторые виды нуклеотидов, а также соединения, близкие по структуре к белкам и сахарам. Но все они образовались в результате природного химического синтеза и не имели отношения к биоплазме или какой другой живой субстанции, не говоря уже о простейших про — а тем более эукариотах. Диссиметры если и отмечали дисбалланс левой и правой киральности, то он не превышал фона, а значит, был вызван либо случайной помехой, либо неживой органикой. Показания биоумножителей также не превышали близнулевых значений. Что касается Каскадены, то, о ее странном биоценозе знали, но информацию о нем воспринимали отвлеченно, как некий миф, химеру, чудо из потустороннего мира.
Не было обнаружено и никаких признаков иноцива  или вселеноида . В пределах обозримого космоса отсутствовали какие-либо особые астрофозические эффекты, следы космолетов или трансляционные швы. Состояние межзвездного вакуума в большей его части соответствовало субкрайней степени разреженности. По данным тенденсаторов эти места миллиарды лет никем не посещались. Согласно подсчету артинатора, в доступной наблюдениям части инфинитума размещалось около миллиона источников радиосигналов. Но искусственных среди них не оказалось.
Что касается радиоволн, испускаемых Бычьей Головой, а именно на это анормальное явление делал ставку Зопплби при организации экспедиции, то их происхождение объяснилось довольно просто. Причиной нестандартного дискретного излучения явились мощнейшие небулярные грозы, а порядок импульсов хоть и относился к разряду специфических, однако носил случайный несистематизированный характер.
Следуя правилу равных вероятностей, отработали и предложение Снарта, которое на первый взгляд могло показаться апофеозом дикости. Снарт утверждал, будто еще в экспедиции к пелленариуму Фоггса наблюдал явление, которое тогда никто даже не попытался осмыслить. Пелленариум, как и трансгалап, слагался из отдельных, находящихся во взаимодействии газопылевых облаков. Однажды, находясь в автономном поиске, он оказался над одним из массивов и увидел, как отдельные его части стали организовываться в структуры типа РНК. В образованиях, напоминающих рибосомы, появились “каталитические” центры и, что самое удивительное, спонтанно активизировался процесс, напоминающий сборку белков. Снарт клялся, что не обратил бы внимания на эти причуды экзогенеза, по всем признакам напоминающие функциональную деятельность живой клетки, если бы диссиметр не послал импульс тенденсатору, а тот, в свою очередь, не выдал бы откорректированную картинку на экран. Кампиоры Снарту не поверили, но проверку такой возможности все же устроили, причем не своими силами, а взвалив эту черную работу на артинатора. Через неделю получили результат: никаких следов Меганоида  в трансгалапе не обнаружено, а наблюдаемое Снартом явление, если оно действительно имело место, носило исключительно случайный или же субъективно-ассоциативный характер.
Земные микроорганизмы продолжали исправно делиться в лаборатории и мутировали в пределах прогнозируемой дисперсии. Суровых же условий трансгалапа они не выдерживали. Как ни пыталась Грита определить уже полностью приспособившихся к условиям “Ясона” клеточных структур на роль хранителей и переносчиков законсервированных форм жизни, ничего из этой затеи не получалось. Гибридомы гибли уже через несколько часов после расселения на поверхности или под поверхностью космолитических носителей, будь то лед, пыль или обломки всеразличного состава. Тем не менее, эти результаты мало чего меняли в теории панспермии, потому как где-то в глубинах инфинитума все же вполне могли зародиться формы, сохраняющие жизнеспособность в таких условиях. Поэтому тезис Зопплби и других о том, что споры жизни могут храниться и переноситься в вакууме, и на этот раз не удавалось ни опровергнуть, ни доказать.
После очередной неудачи с гибридомами Грита, сославшись на переутомление, закрылась в каюте и уже вторые сутки никого, кроме Аины и Сеты к себе не допускала.
Астьер благоразумно решил, что женщины лучше него справятся с ее хандрой и, предварительно поколдовав над артинатором, отправился к недавно открытому у края небулярного кокона скоплению астероидов настраивать триангуляционные космодуляторы (опорные пункты космодезической сети), а заодно и поэкспериментировать со слагающими его литокластами. Снарт, дабы не впасть в групповой сплин, тоже посчитал за лучшее исчезнуть, известив перед этим Шлейсера, что намерен подыскать место для закладки резервного ТR-канала. С этим, кстати, с некоторых пор возникли проблемы, потому как стабильно функционировать каналы могли только в нехарактерных для здешних мест инвариантных пластах континуума, причем не должны были поглощать чрезмерное количество энергии.
Предоставленный самому себе, Шлейсер тоже решил развеяться и, перестроив КЗУМ в режим скафандра, выбрался наружу. Искрящийся, вполнеба, звездоворот плавился в свете, отраженном от зеркальной оболочки пришвартованного к стационару “Ясона”. Погода благоприятствовала променаду. Небула и громоздящиеся за ней туманности агрессии не проявляли. С обратной стороны, расцвеченной звездными узорами, космос тоже был спокойным и прозрачным. Рострумы силовых эмиттеров мирно сочились зеленым, а телескопические стволы ЕМ-пушек, каждая из которых способна была дезинтегрировать приличных размеров метеорит или комету, скрывались, ввиду отсутствия опасности, в прикрытых створками гнездах, выдавая себя лишь короткими концевыми сегментами.
Но на этот раз спорт-пауза не принесла удовлетворения. Звездный ветер был настолько слаб, что едва наполнял парус, а гравитационный солитон пропал, как только он наладил серф.
Промучившись пару часов, но так и не получив ожидаемого заряда, Шлейсер в расстроенных чувствах вернулся на корабль и, не придумав ничего лучшего, привычно занялся телескопом. На экране обозначилась знакомая картина звездного неба, но уже в координатной сетке. Меняя спектральную окраску созвездий, он неторопливо обшаривал свободную от пыли часть небосвода и прикидывал план работ на предстоящую вахту.
Примерно в тридцати градусах северо-восточнее кластера GL762chr (стороны света определялись в соответствии с положением магнитных полюсов Бычьей Головы) масс-детектор зафиксировал какой-то движущийся объект. Перебрав шкалу частот, Шлейсер выяснил, что тело излучает в инфракрасном диапазоне и невидимо в остальных. Направление и форма траектории указывали на его движение из глубины космоса к одному из звездообразующих фрагментов трансгалапа, по касательной к Бычьей Голове. Шлейсер совместил линии визира с объектом и дал запрос артинатору.
«Крионоид Гратон-Кларииса, — последовал ответ. — Обнаружен Снартом шесть недель назад. Назван в честь его родителей. Расстояние — тридцать два миллиона четыреста тысяч километров».
И все. Больше никакой информации.
«Странно, — подумал Шлейсер. — Кусок льда, а нагрет выше фона. Почему?.. Проверить?.. До штуковины этой не так далеко. Три часа на слайдере».
Решение пришло сразу и оттого сменилось настроение.
— Собирайся, — сказал он отбывающей вахту Сете, перехватив ее в переходе между медицинским отсеком и лабораторией, куда она направлялась с целью продолжения прерванных Гритой микробиологических опытов. — Приглашаю на прогулку. Если, конечно, договоришься о подмене.
Сета не возражала, хотя понятия не имела, куда приглашает ее Шлейсер и сколько времени займет это мероприятие. Она попросила Аину побыть вместо нее на дежурстве, а Грите посоветовала отключиться от всего и хорошенько выспаться. Ей тоже хотелось освободиться от навалившейся апатии, только она не знала, как это сделать.
Подготовка не заняла много времени. Слайдер ждал в полном снаряжении. В том, что Снарт не сообщил об открытии кометоида, а лишь занес его в каталог, Шлейсер не усмотрел ничего предосудительного. Такие находки отмечались тысячами, и на обсуждение многих из них, не говоря уже о детальном обследовании, просто не хватало времени.
Космоформ — удлиненное фасолеподобное тело размером шесть на двадцать километров — был окружен светящейся в и.ф. диапазоне газообразной оболочкой (номой). «Совсем как человеческий эмбрион в чреве матери», — подумал Шлейсер, как только появилась возможность различать детали. Крупица затерянной в галактической пучине материи. Осколок блуждающего рифа, когда-то бывшего скоплением тел, не привязанных ни к какой системе, будь то звездной или планетной. Наполовину комета, наполовину неизвестно что. Вот с этим “неизвестно что” и предстояло разобраться.
Швартовка и высадка прошли достаточно быстро. А вот на изучение топодинамики поверхности и приповерхностного чехла ушло без малого два часа.
На первый взгляд крионоид не отличался от множества подобных ему космодуктов. Та же изъеденная кавернами и покрытая сетью трещин грязевая корка из слипшихся пылевых частиц с прослоями и линзами замерзшей углекислоты, заструги, торосы, следы метеоритных ударов. Под коркой должен был залегать кристаллический массив из смеси той же углекислоты, воды и метана. Так и было, но только до определенной глубины. На поверхностях силикатных комплексов (а пылевые частицы и здесь состояли из них) обнаружились следы не только аммиака, кислородсодержащих соединений и основных модификаций углерода, но и более сложные межзвездные молекулы, радикалы, а также абиогенная органика.
Первый сюрприз крионоид преподнес, когда террактор, легко проткнув корку, достиг стометровой глубины. Из скважины вдруг вырвался сноп холодных искр, после чего началось истечение фосфоресцирующей стекловатой массы, часть которой в виде флюидов стала вливаться в ному, а часть, используя элементы микрорельефа и меняясь в цвете от огненно-белого до кроваво-красного, продолжала растекаться, густела и тут же застывала в виде комковатых, похожих на смолу наплывов.
Шлейсер хотел затампонировать скважину, но истечение вскоре прекратилось. При более внимательном обследовании поверхностной корки крионоида выяснилось, что часть кратеров образована не метеоритной бомбардировкой, а внутренними процессами, чем-то сродни “горячему” айс-вулканизму, сопровождавшемуся не только подогревом на несколько десятков кельвинов близповерхностной оболочки, но и образованием просадочных воронок-кальдер.
После обработки предварительных данных они решили продолжить бурение. И тут их ожидал второй — пожалуй, главный сюрприз. После проходки еще нескольких скважин догадки переросли в уверенность. Опробование глубинных горизонтов подтвердило самые смелые ожидания.
Эксин-конденсат! Особый вид вещества, вакуумная пена. Одна из разновидностей холодной плазмы со свойствами твердого тела: структурой, способностью сохранять форму, определенной прочностью и пластичностью. Побочный продукт вакуумных извержений, когда, как уже отмечалось, при неких энигматических обстоятельствах рождаются не виртуальные, а вполне реальные, обладающие массой частицы. Встречается исключительно редко и только в крайне разреженном космосе, где температура среды составляет мизерные доли градуса, то есть скорость движения атомов ничтожна. Это вещество не имело ничего общего с квантовой жидкостью, которую понимали, как электронный газ, сконденсированный при сверхнизких температурах в плазму с образованием сверхпроводящей субстанции из “слипшихся” электронных пар. Не являлось оно и фермионным конденсатом или позитронием, представлявшим собой водородоподобную смесь из электрона и позитрона. Крупица эксин-конденсата выделяла энергию килотонного взрыва. А тут — невиданное дело! — сотни кубокилометров уникальнейшего сырья. Было от чего прийти в восторг. Шлейсер даже не знал, как расценивать редкостную находку: как удачу, или все-таки как закономерный результат кропотливой, порой до крайности изматывающей работы. Запустив такой крионоид на орбиту какой-нибудь планеты, можно на добрых пару сотен лет забыть о проблеме знергоснабжения. При этом требовалось только одно — источник энергии должен был находиться как можно дальше от светила. Иначе, в лучшем случае, он мог испариться или же так бы рванул, что изрядный шмат космоса надолго превратился в пекло.
Всего было известно три случая находки эксин-конденсата. В первый раз космодукт взорвался при подготовке его к “нуль-транспортировке”. При этом погибли несколько сот человек, а последствия трагедии оказались настолько ужасными, что целую астросистему, в которой это произошло, закрыли на неопределенное время. Во втором случае скопление эксина микропорциями перекачали в Метрополию, причем потери составили около половины массы. И только в третий раз находка в полном объеме была переправлена в место назначения. Наверное, таких стяжений болталось в космосе немало. Но методы их поиска отсутствовали. Неясен был и генезис такого типа косморождений, а также механизм, объясняющий причины столь нетривиальных трансформаций.
Об открытии тут же известили остальных. Первым откликнулся “Ясон”. Аина от души радовалась находке, и предложила в честь такого события устроить грандиозную вечеринку, пообещав к их возвращению все подготовить.
Снарт был на седьмом небе. Теперь он действительно мог стать знаменитым, причем на весь космоцив. Он сообщил, что бросает все и перебирается к Астьеру сгонять партию в снукерс с его астероидами. Астьер тут же откликнулся и предложил Шлейсеру присоединиться к ним.
Сета не возражала. Тогда Шлейсер передал, что тоже сворачивает работы и направляется в их сторону.
Скольжение слайдера, как и полет “Ясона” в условиях континуума, со стороны воспринималось как движение материального тела по законам нелинейной механики. Поскольку в основе такого движения лежал принцип воздействия на окружающее пространство, то и сопровождалось оно соответствующими, причем далеко не расхожими эффектами: изменением формы аппарата, его цвета и размеров; мгновенным исчезновением с последующим появлением в местах с иными координатами; маневрированием под совершенно немыслимыми углами; недостижимым для многих системных кораблей набором скорости и торможением. При этом находящиеся внутри устройства пилоты и пассажиры никаких неудобств не испытывали и перегрузок не ощущали.
Полет занял еще три часа. Когда Шлейсер и Сета прибыли на выбранный Астьером в качестве опорного космоформ, Снарт был уже на месте.
По общепринятым стандартам выявленное астероидное скопление надо было считать достаточно плотным. Расстояние между крупными объектами достигало сотни тысяч километров. Что это было? Остатки некогда существовавшего планетоида? Высокоскоростной ксенокластический рой, заброшенный центробежными силами на периферию системы? Вопрос этот оставался открытым, да и вряд ли мог быть решен. В данное время скопление находилось в афелии, и через полторы сотни лет должно было скрыться в пылевом субстрате Бычьей Головы.
После того как визитеры заякорили аппараты, Астьер предложил прогуляться по астероиду, который он назвал Кьеркуаном. Это образование относилось к разряду не самых крупных тел в скоплении. Число подобных ему достигало нескольких десятков. По размерам, при асимметричной форме, ксенокласт превышал крионоид Снарта, а по составу относился к типичным хондритам с повышенным содержанием железа и магния.
Астероидный ландшафт казался унылым и однообразным. Но только на первый взгляд. Хранящий вековечное молчание ксеноценоз будто оживал в свете прожекторов. И тогда истосковавшемуся хоть по какому-то отличию от пустоты взору открывались пусть нехитрые, но сейчас так сердцу милые пейзажи: и пережженный радиацией, перепаханный метеоритными ливнями грунт, и куски оплавленного стекла, образовавшегося от ударов молний, и абразивные оспины в камне, и силикатный монолит с накипью ядовито-ржавых охр на фоне бархатисто-черной ткани космоса.
План Астьера состоял в следующем. Слева и справа от Кьеркуана находились, не считая мелочи, два таких же космолита. Один он предлагал сбить с траектории лазером, другой раздробить эмиссионно-кольцевым способом, а сам Кьеркуан, по возвращении на “Ясон”, подорвать особо мощной литиевой бомбой, тем самым, обратив его в поток излучения. План был хорош, но потребовал корректива. Если в отношении соседей возражений не последовало, то для Кьеркуана Снарт предложил новый способ дезинтеграции. В целом, трансгалап, как и любая область поздней звездной конденсации, был обогащен гелием-три, дейтерием, а вместе с ним испарениями радона и трития. Помимо зарождающейся в Бычьей Голове звезды, не являлись исключением и более мелкие, лишенные атмосфер тела. Замысел Снарта состоял в инициации здесь термоядерного удара безъядерным, то есть без атомного взрыва способом. Шлейсер поддержал Снарта, прежде всего за оригинальность идеи, и отметил, что накопление ингредиентов для производства лития из вещества астероида в количестве, достаточном для терратонного взрыва, займет много времени и повлечет переориентацию чуть ли не всей программы. А тут есть тритий — значит, не нужен бериллий для его производства. Кроме того, в стратегическом отношении предложенный Астьером вариант тоже представлялся малоперспективным. После открытия способа извлечения энергии непосредственно из вакуума, у космиян отпала необходимость инвестировать многие энергодобывающие отрасли. И литиевый синтез, который хоть и в миллион раз мощнее водородно-гелиевого, в принципе, тоже не имел будущего. Поэтому проще было, не утруждая себя лишними заботами, подготовить надлежащую смесь из имеющихся здесь компонентов и воспользоваться естественной способностью масс-концентрата к самоподрыву.
Осмотр Кьеркуана завершили через пару часов. Изрытую кавернами поверхность местами покрывал толстый слой накопившейся за миллионы лет смеси грязи и льда с налипшими волокноподобными щетинками пелита, что придавало ей сходство со шкурой гигантского сказочного зверя. Стараясь избегать расселин и пылевых отвалов, почти не испытывая воздействия гравитации, разделившиеся на две группы кампиоры дважды и в разных направлениях обогнули мегатонный блок астероида. Наметанным глазом Шлейсер улавливал малейшие, в том числе и акцидентные различия в деталях рельефа, без труда распознавая астроблемы, образовавшиеся как контактным, так и бесконтактным способом.
В первом случае это были метеоритные воронки ударного происхождения, о чем свидетельствовали лучевидные, расходящиеся от кратеров трещины со следами плавления вмещающей породы или заполненные стекловатой, образовавшейся в момент удара массой.
Гораздо больший интерес для специалиста представляли структуры второго типа, хотя при таких же, а то и более значительных размерах, выглядели они не столь эффектно.
Космологи нескольких поколений бились над загадкой тектоидов : небесных тел с аномальным электрическим потенциалом. Космонавты, не раз наблюдавшие столкновения планет с крупными метеоритами или кометами, свидетельствовали, что по прибытии на место событий зачастую не находили следов взрывного воздействия, а если и находили, то размеры, в том числе и глубины образовавшихся астроблем, явно не соответствовали уровню должной выделиться при таких ударах энергии. Как выяснилось, виной тому — все те же электродинамические взрывы, которые происходят при сближении статически заряженных тел. При этом, еще до столкновения, возникает электрическая дуга с высокоскоростным плазменным потоком в центре токопроводящего канала. Из поверхностного слоя сблизившихся объектов дугой захватываются сотни и тысячи тонн материала, который выносится на планетную орбиту, где истончается до микроразмеров и затем высаживается, порой за многие километры от места взрыва. На самой же поверхности образуются кратеры с кольцевыми валами по обрамлению. Но не всегда. Иногда один из “контактеров” полностью испаряется или переходит в дисперсную фазу. И тогда, на первый взгляд, от столкновений вообще не остается следов. Но это далеко не так. Возникшие в результате разряда микрочастицы застывают в виде тонких волокон, нитей, палочек, колбочек, спиралей и образуют так называемые тектиты,  не имеющие аналога в эволюционном эндо — или экзогенезисе. В ряде случаев, из-за неполного диспергирования вещества, образуются субтектиты  — куски стекла или спекшегося шлака разного цвета, формы и размеров. Шлейсер помнил, как будучи еще стажером, в одном из маршрутов на Седне наткнулся на красноцветный песчаный массив, поверхность и разрез которого были буквально нашпигованы осколками кремнезема, по виду и структуре ничем не отличающегося от обычного бутылочного стекла. Тогда он так и не нашел объяснения этому феномену. И на потеху инструкторам готов был признать довод куратора, что когда-то здесь, собравшаяся неведомо по какому поводу компания властителей тьмы, в течение миллионов лет предавалась беспробудному, с элементами буйства пьянству, следствием чего явилась опорожненная в огромном количестве и разбитая вдребезги посуда.
И вот, осматривая наслоения рыхлого кьеркуанского грунта, замечая то здесь, то там поблескивающие стеклышки, он невольно возвращался мыслями в еще более раннее прошлое, сравнивал себя с тем, кем был в дни далекой юности. Да, судьба складывалась непросто. Чего ни коснись — ни малейших послаблений. Жесточайший отбор. Изматывающие тренировки. Неисчислимые испытания в режиме чрезвычайных обстоятельств. Сперва системный флот. Потом работа в ГУРСе. Ответственные задания. Блестящее завершение программ. И в результате, как награда — аттестация квалификационной комиссии, и знаки отличия кампиора. Свершилась, наконец, мечта. И не было казалось ситуаций, из которых для него нет выхода. Абсолютно все, что хотя бы в отдаленной мере имело отношение к проявлению материальности, при необходимости могло быть использовано с максимальной пользой и в должном качестве. Не являлся исключением и Кьеркуан. В слагающих его основу породах базальтовой группы отмечались следы практически всех встречающихся в универсуме элементов, а главное — содержался кислород, пусть даже в связанном с кремнием состоянии, зато в количестве до десяти процентов астероидной массы. Случись в том необходимость, его можно извлечь и продержаться до прибытия спасателей, сколь долго бы они не добирались. Там же, где есть кислород, возможно производство воды, с последующим синтезом пищи. И энергия для этого найдется — тот же гелий или водород. Радиацию можно отвести в накопитель, а затем вышвырнуть куда подальше или дематериализовать в утилизаторе. В силовых полях и спектрах излучений всегда отыщутся возможности для связи с Метрополией. Даже в пылевой или ультрахолодной межзвездной среде и то можно продержаться до прибытия эвакуаторов.
Как бы не был разрежен вакуум, в нем всегда присутствуют зачатки неоднородностей. Смесь ледяных, углеродсодержащих и силикатных частиц в пылинках содержит практически все необходимые для поддержания жизнедеятельности компоненты. В космических лучах есть железо, кремний, углерод. И не только. При определенных навыках из нескольких кремниевых пылинок можно смастерить простейший компьютер и на его основе запустить в действие маяк. Из базальта можно изготовить подобие бумаги, а на ней изобразить то, что надо. И если к способности выдерживать фактически несовместимые с жизнью условия добавить еще и привычку принимать как должное убийственную пустоту космоса, а также умение ориентироваться в любом скопище звезд лишь по меткам запредельных галактик, то не стоило удивляться тому, что большая часть космиян считала пусть и не обладающих реальной властью кампиоров за полубогов, за людей высшей расы, предназначение которых случайно или неслучайно определено судьбой, и состоит в обеспечении безопасности не только Метрополии, но и всех ее колоний, в умении закладки трансляционных трасс и космодезических падранов , поиска сырья, энергии и прочего, что представляет пользу.
На астероидную охоту вышли, разделившись на две группы. Обычно в таких случаях используются три корабля. Первый экипаж, как правило, более мобильный, добирается до цели, исследует ее траекторию, измеряет скорость, состав, массу, после чего уходит в сторону и далее исполняет роль корректировщика “ударной” команды. Если второй экипаж применяет в качестве “снаряда” такой же ксеноформ, то, после наведения на цель покидает его и в случае необходимости подбирается первой группой. Но есть и третий — резервный экипаж. Он оснащен тяжелым вооружением и подключается в том случае, если у первых двух что-то не заладится. Уничтожает все, вплоть до микропорций вещества. Такие ситуации тоже возникали, но к счастью только на учениях.
В тот раз Астьер и Снарт объединились и решили начать игру с атаки на пылевой отросток в верхней части ближнего небулярного “рога”. Шлейсер усложнил задачу и предложил сперва скоагулировать пелит в более крупные ксеноиды, а уже потом произвести фотон-диссипацию образовавшегося концентрата заложенной внутри массива ЭМИ-бомбой. Сета рассчитала характеристики, из чего следовало — метод потребует бóльших энергозатрат, зато степень дезинтеграции материала окажется выше. После уточнения деталей Астьер и Снарт отправились минировать и подрывать “рог”. Шлейсер и Сета остались в отдалении, но так, чтобы находиться от арены событий в пределах световой минуты.
Операция прошла успешно. Вспышка оказалась не слишком яркой. Основная часть энергии ушла в невидимую часть спектра и ее без труда отразила защита. В толстом слое газопылевого тумана образовалась дыра размером с планетарный спутник средней величины.
Надо отметить, что столкновений с пылевыми облаками на встречных курсах или контактов с ними на асинхронных орбитах в истории космоцива не отмечалось. Но случись такое, да еще в безатмосферной среде и при отсутствии защиты — корразионная  метла мигом сметет с поверхности экзоплана любые, в сколь угодной мере укрепленные конструкции, до неузнаваемости изменит его лик, а то и вовсе собьет с орбиты. Теперь же после испытаний можно было с уверенностью констатировать: газопылевые массивы, как бы велики они не были и с какой бы скоростью не перемещались, серьезной опасности не представляют. У космиян с избытком хватит энергии на то, чтобы защитить и свое жилище, и подступы к нему.
С правым соседом Кьеркуана тоже справились без особых проблем. Снарт разместил неподалеку от него фотонный кумулятив и убрался подальше, после чего Астьер с расстояния двухсот тысяч километров инициировал заряд лазером. Ахнуло так, что обращенная к аллонавтам часть Бычьей Головы налилась кровью, а вторая — звездная — половина неба покрылась сполохами от ионного свечения.
Как уже отмечалось, в космосе нет акустических волн, но световой поток оказывает на окружение не меньшее воздействие. Тряхнуло и слайдер Шлейсера. Испытуемый астероид дернулся мегатонной массой, сверкнул оплавленным боком и, кувыркаясь, заскользил в сторону дальних, отливающих темным пурпуром формаций трансгалапа.
А вот с левой мишенью Астьер прокололся. Он решил задействовать вариант “цербер” — самый сложный из всех видов защиты от “невидимок”. Более того, он выставил таймер на середину условной ночи и запрограммировал события так, чтобы спасатели (а их роль исполнял “спящий” Снарт) должны были оказаться на орбите чуть ли не в чем мать родила. Снарт сделал все, как надо: послал на “Ясон” магнитный импульс (но ответ от артинатора почему-то не получил), приблизился вплотную к цели, разместил по ее периметру заряды, нейтрализовал электростатическую “плесень”. Одно лишь не успел — провести глубинное зондирование объекта с целью определения его внутренней структуры. Конечно, если бы не жесточайший цейтнот, Астьер, вне сомнений, обратил бы внимание и на неестественно асимметричную форму экзокласта, и на его аномальное вращение, и на нестабильную ось. Но он активировал заряды без оценки обстановки сертификаторами “Ясона”, причем в такой последовательности, будто имел дело с цельным монолитом. На его беду, бóльшая часть массы “соседа” состояла из так называемой “космической ваты” — рыхлого замороженного субстрата. Гравийно-глыбовая смесь погасила энергию взрыва. Вместо того, чтобы рассеяться в виде круговых волн, астероид разделился на части, в результате чего, и к стыду экспериментаторов, “столкновение” условно обитаемого космообъекта с цельным телом заменилось на ковровое бомбометание. Наверное, в той ситуации еще можно было что-то сделать. Например, сконцентрировать вновь обломки, а потом повторным взрывом уничтожить их. Но пока раскачались, сообразили что к чему — остававшееся в запасе время истекло. “Объект” был обречен, и церберов из них не получилось.
Пока Астьер и Снарт выясняли, кто и в чем виноват, Сета сбила с орбит не меньше десятка метеоритов. Шлейсер помнил, как вспыхивали азартом ее глаза, когда визир антимета впивался в очередную цель, и каким восторженным визгом сопровождалось удачное попадание. Она была прекрасна в те минуты, предельно раскрепощена и бесконечно трогательна. Нежный румянец на щеках… учащенное дыхание… изящный контур тела… «Дитя, — думал он, с любовью наблюдая за порывами невинной страсти у разыгравшейся бестии, которая если и позволяла себе такое, то исключительно в его обществе. — Истинное дитя…»
Когда он снова подключился к локальной связи, Астьер и Снарт похоже разобрались, кому тянуть внеочередную вахту на стационаре. Они вели мирный треп и, судя по картинке на радаре, подбирались к очередной жертве.
— Что бы ты предложил для переориентировки этого красавца? — спросил Снарт, имея в виду парящий на траверзе гигантских размеров астероид.
— Когда-то в скоплении Жеракуд в сходной ситуации Марусанов применил таран из титано-висмутовой смеси.
— Ну и как?
— Насколько помню, никто не пострадал. Удар микросверхновой пришелся в пустоту и на свод, прикрывающий метрополис.
— А помнишь, как команда Тризана субквантовым ударом разнесла комету из кольца Флазера?
— Еще бы. На месте Совета я бы еще тогда перевел Тризана в кампиоры.
— Жаль парня. Не забуду день, когда его сожрал проклятый метаформ. Откуда только берутся эти ноль-массовые уроды?..
Только сейчас, вслушиваясь в разговор, Шлейсер понял — коллеги взялись за дело, не только не посоветовавшись с ним, но и совершенно не подготовившись к нему. И это не могло не вызвать раздражения, хотя он понимал — никакая виртуальная угроза за тысячи парсек от ближайшей базы не идет в сравнение с реальной опасностью. Но почему на запрос Снарта не отозвался артинатор?.. Подключись к действию исинт, все могло быть иначе…
— А помнишь эпитафию на могиле Уилфинга? — продолжал тем временем трепать языком Снарт.
— Эта фраза до сих пор стоит у меня перед глазами: «Тебя не звали, но ты вошел в историю».
— На его месте должен быть Гинс. Его заменили в последний момент.
— Я бы тоже хотел, чтобы обо мне так сказали.
— Объясни парадокс диссимметрии, и ты станешь в ряд с тем, кто стал твоим первым предком.
Сета заметила перемену настроения Шлейсера и затихла. Последовал едва ощутимый толчок. На расстоянии полутора световых секунд СВЧ-импульс испарил хондрит массой около килограмма.
Дрогнула радиационная зыбь, да так, будто спонтанная репликация космотории отразила не что иное, как мазок озноба, когда-то предвосхитившего закладку мироздания. Мажорный цвет вселенского агата приправился люциферовской смолью. Затем в области небулярного зенита полыхнул столб голубоватого огня. Что это? Реликт магнитного всплеска? Отголосок порождения анормальных сил? Заплутавший осколок экзоценоза?..
— Ты не поверишь, — снова прорезался в эфире голос Снарта. — В экспедиции на Сигму Гертария у ребят Ангиса кончились заряды. Так они расколошматили приличных размеров астероид старинным пушечным ядром, поднятым с затонувшей галеры на Босфоре.
— Это вполне в духе Ангиса, — отозвался Астьер. — Такие раритеты как у него, встретишь разве что в музее. И он вечно таскает их с собой.
— Давай и мы попробуем что-нибудь такое.
— Не выйдет, — реакция Астьера была однозначной. — Где ты возьмешь столько делящихся веществ, чтобы обратить их в феррум? И потом, как их активировать? Реактор не потянет нагрузки.
— И не надо. Глянь, сколько здесь энергии. Оставим на орбите накопитель. Потом вернемся. Мне так хотелось бы переплюнуть Ангиса.
— У меня мысли о другом. Я думаю, как бы раскачать нашего малыша на гиперболу или перевести его в сфероспираль.
— Нет, — ответил Снарт как только прикинул условия. — Во-первых, рельеф гравиполя недостаточно выражен. А во-вторых, магнитные приливы от небулярного чехла наводят искажения. Боюсь, не смогу подобрать стандарт инверсионной сети.
— А если попробовать агуран Виларова?
— Нет. ТП-фишь здесь тоже не подойдет. Удар такой силы разнесет все твои космогуляторы. Да и не хотелось бы оставлять после себя надраздельный хлам.
— Если бы не ты со своим извечным умоглядом, я сейчас бы двинул его, как Сингур-да-Ринса, когда на Эндрагоре он стал проявлять внимание к моей мальфаре.
— Как ее звали?
— Не помню. Давно это было. Ринса помню. Ее — нет.
— Это Грита так надрала тебе задницу, что память отшибло? — не упустил случая съехидничать Снарт.
— Да ладно тебе…
На какое-то время в эфире воцарилась тишина. Шлейсер послал запрос артинатору, но ответа тоже не получил.
— Есть предложение подключить “Ясон” и развернуть этот масс-брикет в монопласт, — вновь раздался голос занятого поисками решения Снарта.
— Неплохая мысль, — оживился Астьер. — Подумай, где и как разместить трансмит-инвертор. А я посмотрю, нет ли здесь каких ”заманух”.
Говорят, пространство — поглотитель тишины. Если бы это было так … Шквал налетел внезапно. Шлейсер сориентировался по опорным звездам. Источник непогоды находился в направлении кластера GL784chs — в той стороне, где Астьер собирался налаживать триангуляционную сеть.
— Что за чертовщина?! — выругался Снарт, когда на его глазах сорвался с консоли и канул в тьму зонд с аппаратурой коррекции нелинейности, который он только еще готовил к запуску.
— Отказывает управление. Сбой в системе ориентации, — в приглушенном расстоянием голосе Астьера не было ни растерянности, ни испуга. Одно лишь удивление. Но и такое слышать было странно, потому как мало кто из пилотов ГУРСа мог сравниться с ним в мастерстве континуального звездоплавания, а значит и в умении выпутываться из самых что ни на есть сложнейших ситуаций.
— Слайдерам и автоматам собраться у стационара, — вдруг без всяких предварительных уведомлений огласил артинатор. — Объявляется ориентировка “зет”. Повторяю, объявляется ориентировка “зет”.
— Мальчики, — раздался вслед за этим взволнованный голос Аины — Немедленно возвращайтесь! Что-то случилось. А что — не пойму. Приборы словно взбесились. Артинатор почему-то оказался в режиме “хаф-лайн”. Я только что вернула его в работу.
— Ну, дела! — только и смог выдохнуть ошарашенный Шлейсер.
Степень опасности уровня “зет” соответствовала исключительным случаям, а значит — экстренную эвакуацию. Откуда это могло взяться? Из полистромов трансгалапа? Не похоже. В той стороне, откуда докатились предвестники не проявленной угрозы, просматривалась лишь чернильная даль, приправленная скупым светом далеких светил.
— Кажется, у меня тоже проблемы с навигатором, — передал он в эфир после того, как убедился, что модуль против его воли меняет курс.
— До встречи на “Ясоне”, - так прокомментировал извещение артинатора Снарт, первым сообразив, что дела складываются скверно.
Теперь от них ничего не зависело. В условиях экстремальных ситуаций управление программой полностью переходило к искусственному интеллекту.
Где-то на полпути подскочил уровень реликтофона.
— Что случилось? — встревожился Шлейсер, отрываясь от панорамы радара, с помощью которого пытался обнаружить признаки хоть каких-то различий.
— Сейчас выясню, — Сета сравнила показания регистраторов с эталоном. — Все в порядке. Аппаратура исправна.
Наметанными движениями пальцев Шлейсер включил дублирующий прибор.
— Показания сходятся, — согласился он после сверки. — Фон удвоился и продолжает повышаться.
— Да что там фон, — вмешался Астьер. Его слайдер продолжал находиться на дальней оконечности полигона. — Откуда-то прет радиация.
— Активизируй защиту, — подсказал Снарт.
— Со мной все в порядке. Тут другое. Плотность потока скачет. Я даже представить не могу, во что может перерасти такой “памперо”.
Вот тут-то Шлейсер и сам почуял неладное. Невдалеке от Кьеркуана, который, будучи типичным диамагнетиком, вдруг засветился в гамма — и рентген-спектрах, наметились и все явственней стали проступать размытые фильтрами контуры гигантской аномалии, происхождение которой могло быть вызвано либо приближением трансгалактического аллофана, либо…
— Энергокласт!.. — прочитал его мысли Астьер.
Шлейсер вздрогнул:
— Ты уверен?
— Иначе быть не может. Если это транспорт, он испепелит нас через несколько минут. А там не могли не видеть наших маяков. Да и гостей мы не заказывали.
— Нет, — машинально возразил Шлейсер. — Придумай что-нибудь другое.
— А тут и придумывать нечего, — поддержал пилота Снарт. — Протонный шторм в начальной стадии. А может, и сам энергокласт.
— Откуда ты знаешь? — не сдавался Шлейсер.
— Примерно так же начиналось в скоплении Кленового Листа. Я тогда картировал жерло экстравертора  на стыке его полифазных систем. Правда, там был барстер . Должен сказать — зрелище не для слабонервных. Я оттуда еле ноги унес. Даже квант-генератор оставил. Эх, повторить бы …
— Ты что, сдурел? — вызверился на него Астьер. — Несешь, сам не знаешь что. Тебе Сципиона не хватило?
— Проделки Сципиона покажутся шалостью в сравнении с тем, во что это может вылиться.
— Хватит болтать, — оборвал кампиоров Шлейсер. — Кто отключил артинатора?
— Я не отключал его. — Астьер, судя по воспроизводимому коммуникатором голосу, старался быть спокойным и, похоже, ему это удавалось. — Я только заблокировал его, и то частично, на внешний контур
— Зачем?
— Мне хотелось без подсказок поиграть с астероидами.
— И чего ты добился?..
Ответа не последовало. Да и что было отвечать? Никто не знал, что происходит. Даже исинт после пребывания в условиях многочасовой изоляции и руководствуясь поверхностной оценкой ситуации, не мог объяснить причину им же объявленного экстремума.
— Оставь его, — вступился за пилота Снарт. — И не бери в голову. Все образуется.
— Скорость плазмы достигла пол-процента световой, — сообщила Сета результаты последних замеров. — Два периферических маяка не прослушиваются.
— Астьер, — Шлейсер уже не скрывал тревоги. — Ты дальше всех. И тебе держаться еще не меньше трех часов.
— Не забудь полюбоваться моим эксин-крионоидом, когда будешь пролетать мимо, — не удержался от комментария Снарт. — Представляешь? Теперь мне светит должность “главного фонаря” в какой-нибудь занюханной колонии. Открой глаза — блистательный первенец компании “Гратон-Кларииса” вот-вот улыбнется тебе с орбиты.
— Лучше бы он поцеловал тебя в одно место, — в тон ему ответил Астьер, и неясно было, расстроен он или нет репримандом от флаг-кампиора — предвестником предстоящего разноса.
— Это непременно произойдет, но только после того, как я доставлю его куда следует и подвешу на ниточке перед входом в свою резиденцию.
— Ха! Ты что, рассчитываешь получить в пользование планету?
— А ты как думал! Я же не дурак. Такой находкой и не воспользоваться?!
Вслушиваясь в привычный и до невозможности банальный треп коллег, Шлейсер невольно проникся их бесшабашным настроением, а это в какой-то мере позволило расслабиться и не думать о жутких, но вполне вероятных последствиях надвигающегося катаклизма.
Энергокласты! Одно из редчайших, к тому же загадочных проявлений космической погоды. Считалось, хотя подтверждения тому не было, что энергокласты являются частью таинственных, некогда разрушившихся энергоформов неизвестного происхождения, осколками каких-то сверхгигантских сгустков энергии — либо образовавшихся в момент рождения континуума, либо до сих пор проявляющихся из недр вакуума — которые в виде потоков заряженных или нейтральных частиц извергаются из межзвездных глубин с огромными, до субсветовых скоростями. Если разгон электронов или протонов до таких энергий еще можно было объяснить магнитными полями, то механизм ускорения нейтронов объяснению не поддавался, разве что являл результат деления каких-то ядер. Хотя какие могли быть ядра, тем более в количествах, сопоставимых со звездными массами, в среде с нулевой плотностью?! Никакой закономерности в поведении энергокластов не наблюдалось. Как правило, они налетали внезапно и так же внезапно исчезали. Нуклонные пучки разрушительной силы способны были проткнуть планету, звезду и даже пересечь полисолярный астрокластер, выбивая за орбиту часть его содержимого, из чего впоследствии могли формироваться некоторые разновидности небесных тел. Не меньше неприятностей доставляли и энергокласты из легких заряженных лептонов. В магнитных полях они отклонялись и, не вступая во взаимодействие с материальными телами, уносились дальше. Но в случае контакта с немагнитными объектами, например с Кьеркуаном, при торможении частиц генерировалось жесткое рентген-гамма излучение. Некоторые ураганы проносились за считанные секунды, иные продолжались часами. В общем случае энергокласт можно было представить в виде насыщенной энергоосновой трубы, диаметр которой мог меняться от десятков километров до размеров планетарных орбит. Наиболее опасными считались нейтронные разновидности, так как не исключалось, что именно они являлись причиной время от времени случающихся взрывов дейтерийсодержащих космообъектов, а значит, могли спровоцировать разгон еще применяющихся в некоторых производствах атомных установок. В их распределении не угадывалось направления: ни к центру галактики, ни к ее плоскости, ни к спиральным рукавам, ни к ближайшим галактикам или их скоплениям. Встреча с энергокластом, а тем более перспектива оказаться у него внутри, с одной стороны представляла крайнюю опасность, с другой же являлась редкой удачей, потому как повторно в одном и том же месте они не появлялись.
Пытаясь скрасить вынужденное бездействие, а до возвращения на “Ясон” управление программой оставалось в ведении артинатора, Шлейсер стал обследовать сопредельные со слайдером поля. Резкие перепады термодинамических параметров на границе “защита — внешняя среда” даже в условиях вакуума нередко приводили к развитию разрушительных, подобных кавитационным каверн. Картина, воспроизведенная анализатором, ему не понравилась.
— Снарт, посмотри на каких частотах у тебя больше всего “светит”, - сказал он и уставился на взброс контрастной аномалии там, где по его разумению ее не должно было быть.
Ответ пришел не сразу. Но когда эфир ожил, флаг-кампиор понял: за бортом действительно творится что-то необыкновенное.
— Шлейсер, — услышал он прерывающийся голос универсала. — Я снова вижу это. И будто слышу перепев прелюдии, так полюбившейся мне в исполнении кленоволистного барстера.
— И как же эта музыка звучит? — полюбопытствовал еще ни о чем не подозревающий Астьер.
— Весьма оптимистично.
— В каком диапазоне?
— Верхушка гамма-слива.
— Ого! — прикинув, изумился Астьер. — Это круто!
— А ты думал! Это тебе не чувственная дрожь трансфинитума с длиной волны десятки парсек.
— Аннигиляционные испарения? — озвучил Шлейсер первую пришедшую в голову мысль.
— Не думаю, — отозвался Снарт после некоторой паузы. — В той прорехе, откуда сыплет “нагар” и аннигилировать-то нечему. Боюсь оказаться пророком, но такой расклад больше подходит инферналу .
У Шлейсера упало сердце. По выражению округлившихся глаз Сеты он догадался — ее не меньше поразило сообщение Снарта. Да, регистраторы не ошиблись. И замеры Снарта подтвердили это. На сленге космиадоров слово “инфернал” означало порождение неких вихревых структур (не из обычной, а из невидимой материи), обладающих некоторыми свойствами черных дыр при незначительной массе. Иначе, инферналы — это антиэнергокласты или другими словами энергокласты необычайной силы с отрицательными показателями внутреннего трения, хотя, предположительно, и те, и другие состояли из одних и тех же частиц и атомов. О них знали еще меньше, но считалось, что именно инферналы являются носителями субстанции, в которой с максимальной эффективностью происходит преобразование материи в энергию.
Вакуум густел. И вместе с тем росла насыщенность, казалось бы, пустого пространства продуктами всякого рода делений… осколками… остатками… осколками остатков… Выстилалась ткань, ни цвета, ни запаха которой еще не ведал ни один из живущих.
Как только Шлейсер и Сета, минуя стационар, отшлюзовались на “Ясоне”, прибывший раньше Снарт позвал их в командный отсек, где уже находились Аина и Грита.
— Докладывайте, — Шлейсер был крайне озабочен и, против обыкновения, занял не основное — напротив панорамы — а резервное кресло флаг-кампиора. Тем самым он как бы давал понять, что, оставляя за собой право принимать решения, предоставляет возможность каждому заявлять свой голос, и при необходимости действовать не только в меру своих обязанностей.
Снарт восседал за главным пультом и пялился на таблоид информационного систематизатора.
— Плотность фона возрасла еще вдвое, — известил он после того, как зафиксировал координаты области максимального разгона. — Скорость ветра растет.
Шлейсер еще больше насупился:
— Что с Астьером?
— Он далеко. И ему еще тянуться не меньше часа.
— Прогноз?
— Похоже, на обед будет жаркое из фаршированных нуклонов.
— Откуда идет поток?
— Направление не изменилось, — ответила за универсала Аина. — Прет откуда-то из глубины GLS-18223.
— Это где? — не сразу сориентировался Шлейсер.
— В субадвентуме соседней к Церастору микроволюты, — напомнил Снарт. — Этот кластер давно мне не нравится. Там все время что-то происходит.
— Обстановка за бортом?
— Защита фонит непонятным образом.
— Действия? — Шлейсер повел по сторонам невидящим взглядом, уже в полной мере отдавая себе отчет в том, что в сложившейся ситуации оказался впервые.
— Могу сказать одно, — не сразу отозвался Снарт. — Пока ”Ясон” здесь, мы вне досягаемости этого, не побоюсь сказать, вселенского ускорителя. А дальше… — в его голосе затеплилась неявно выраженная надежда. — Не упустить бы шанс… — прошептал он далее, но так, чтобы никто не расслышал. — Успеть бы понять принцип этого, будь он неладен, мегатрона.
Между тем, интенсивность излучения продолжала нарастать. Снаружи стали отмечаться следы соударения частиц. Цветные искорки-сполохи лучше любых верификаторов* (*Верификация — проверка истинности теоретических положений опытным путем) свидетельствовали о степени концентрации конденсирующейся за бортом энергии…
Наконец, последовала долгожданная весть. Артинатор известил о прибытии Астьера, после чего объявил о готовности “Ясона” отшвартоваться от стационара. Последнее сообщение повергло экипаж в ступор. «Это провал, — подумал Шлейсер, провожая помертвевшим взглядом уплывающий в черную, искрящуюся электрическими разрядами даль массив эллипсоидной конструкции, в чреве которой остались не только вспомогательные транспортные средства, но и большая часть оборудования, а также собранные в последней вылазке образцы. — Конец… И я не в силах что-то изменить…»
В отсек ввалился Астьер — полуживой, со следами радиационного загара на руках и лице, но, тем не менее, исполненный решимости присоединиться к команде. Он рассказал, что последние полчаса провел, как на раскаленной сковородке, да еще и кувыркающейся из-за отказа гиродина во всех трех плоскостях. Артинатор задал его скафу режим предельного форсажа, а это из-за дефицита мощности свело на нет функцию защиты.
Аина оказала ему помощь, ввела усиленную дозу энерготропина, наложила на места ожогов дезактивирующую мазь, после чего помогла занять место у панорамы.
— И все-таки не понимаю, почему объявлен “зет”? — Шлейсер первым решился задать мучающий его, да и остальных тоже вопрос. — Не проще ли было выйти из зоны обжига, заслониться астеролитами или в крайнем случае нырнуть в глубину трансгалапа и там переждать непогоду?
— Пока на это нет ответа, — не отрывая глаз от пульсирующей на панораме палитры, сказал Снарт. — Артинатор долгое время был заблокирован, поэтому, не владея ситуацией, предрасположен к стоп-версту программы, а информ-система пока ведет только количественный учет предполагаемого сброса энергии. И цифры эти поражают. То, что дают измерители, уже похлеще барстера, доставшего меня на черешке Кленового Листа.
На Астьера старались не смотреть и вопросов ему не задавали, понимая, что творится на душе у пилота.
— Ливень еще больше усилился, — сообщила Сета после того, как в очередной раз произвела оценку состояния защитного контура. — Кинетическая энергия переходит в тепловую. Растет число вторичных частиц.
— Фокусировку потока не производить, — поспешил распорядиться Щлейсер. — Оставшиеся мишени и ловушки свернуть. Защиту максимально активизировать.
— Но почему? — запротестовал Снарт. — Это же уникальный случай. Может, я всю жизнь мечтал поковыряься в нутре такого циклофазомонстра!
— Ты хочешь, чтобы артинатор транспортировал нас раньше срока? — возразил Шлейсер, в душе которого еще теплилась надежда на благополучный исход. — Не знаю, как ты, а я прежде всего считаю должным убрать все, что мешает прочности силового экрана.
— А если это всего лишь сбой информ-системы? — попытался вывернуться Снарт. — Или того проще — искажение контуров векторного поля? Что тогда?
— Я не вправе рисковать, — лицо Шлейсера закаменело. — Нам предписано, если и выполнять, то всю программу, а не какую-то ее часть, как бы привлекательно это не выглядело.
Мнения экипажа разделились.
— Я поддерживаю Снарта, — Аина с помощью стереокамер вела призмоскопию творящихся за бортом процессов и, очевидно, оказавшись под впечатлением красочных голограмм, прониклась его настроением. — Никто еще так близко не наблюдал прохождение энергокласта. И у нас есть возможность не только запечатлеть его в записи, но и подкрепить съемку качественным фактматериалом.
— А я против, — запротестовала Грита. В эту вахту ей досталась роль “чистильщика” — самая незавидная в условиях активного маневрирования аллоскафа, не говоря уже о режиме ЧС. Куда ни глянь — глаза разбегаются. Индикаторы — тлеющие, полыхающие и мигающие; переключатели — контактные и дистанционные; сигнализаторы — цифровые, хроматические, звуковые; стрипы ; годоскопы ; сложнейшее нагромождение символов, индексов; колонки мультивариантных цифр… Всего не перечесть. И это скопище детекторов, датчиков, регуляторов вдруг одновременно заявляет о себе, предупреждает, требует внимания. И в такой ситуации ни исинт, с его холодной отчужденностью, ни безупречная стат-графика не в силах донести до чувств оттенки неведомо чем вызванного гиперценоза.
— Регистраторы отмечают ядра с энергией миллиарды триллионов электрон-вольт, — добавила она. — Температура субатомных взаимодействий на пять порядков выше звездного эталона.
«Пятьсот миллионов градусов», — прикинул Шлейсер, выудив из памяти усредненные параметры поверхности Солнца.
В это время там, где находился покинутый и практически беззащитный стационар, вспыхнул пугающий размерами и близостью огненный шар.
— Снарт, разрази тебя гром! Когда же ты активизируешь защиту? — Шлейсер почувствовал, что теряет выдержку.
— Черт! Ничего не выходит. — Универсал похоже тоже понял, в какую передрягу они влипли. — Не могу произвести дозагрузку излучателей.
От его слов у Шлейсера перед глазами поплыли круги.
— Поторопись, — сказал он, понимая, что судьба экипажа висит на волоске.
— А заодно помолись богу, чтобы помог нам выбраться из брюха этого чудовища, — добавила Сета, которая была занята поисками хоть каких-то закономерностей в беспрерывных сполохах ближнего окружения.
Последнее можно было и не говорить. Все уже поняли: самопроизвольная концентрация нуклонных выбросов такой мощности в центральной части потока, где уже отмечались цепочки не сливающихся разрядов, способна привести к распаду каких угодно молекулярных связей. Треки в вакууме — невиданное дело! А линзой-концентратором в таких условиях мог стать любой находящийся по соседству тяготеющий или обладающий магнетизмом объект: комета, астероид, метеоритный шлейф и даже фрагмент рассеянного пылевого облака.
— Бог прежде всего поддерживает тех, кто помогает себе сам, — вместо универсала ответила Грита, изо всех сил пытаясь помочь ему наладить работу системы энергоподачи.
— Что с артинатором? — спросил Шлейсер. Он все не мог понять, почему исинт так низко оценивает возможности “Ясона”.
— Кажется, он всерьез решил вышвырнуть нас из трансгалапа, — ответила Грита, которая в силу условий доставшейся ей мерзопакостной вахты, сейчас лучше всех владела тонкостями поставляемой приборами информации.
Шлейсер не стал развивать неприятную тему, а только подумал: «Ничего у него не выйдет! Пока защита держит, автофраута не будет. А там, посмотрим…»
— Астьер, — обратился он к вернувшемуся в рабочее состояние пилоту. — Что у тебя? Почему так трясет?
— Пытаюсь выровнять температуру вакуума и защитной оболочки. — Астьер старался, как мог. Но что он мог сделать, если складывающаяся самым неподобающим образом ситуация все больше выходила из-под контроля.
— Что с управлением?
— Мы на якоре. Возможность маневра ограничена горловиной TR-канала. А там везде жарко.
— Ты можешь на это влиять?
— Все под контролем артинатора. Я могу лишь поддерживать ламинарность поверхности силового контура ориентировкой и конфигурацией эмиссионной сети.
— Ладно, следи за тем, чтобы поток не закрутил нас в кольцо. Тогда, сам знаешь, никакие боги не помогут.
— Грита, почему диспергируют магнетроны? — раздался голос вконец одуревшей от лавины маловразумительной информации Аины. — Радар не декодирует сигнал и не держит картину.
— Напряженность разгонного поля вышла на критический уровень, — ответила Грита. — Реактиваторы с нагрузкой не справляются. Мешают продукты вторичных кумулятов.
Одновременно с ее словами подпрыгнула интенсивность рассеяния энергии на границе силового периметра. Находящаяся за его пределами аппаратура в мгновение ока была сметена волной ультрарелятивистских частиц. Уровень радиации достиг чудовищных значений. “Ясон” почти ослеп.
Промелькнул выходящий на встречный курс с энергокластом Кьеркуан.
Шлейсер вернул изображение в рамку видоискателя, зафиксировал астероид на визире и добавил увеличение.
Изумление от вида того, что открылось глазам, невозможно было передать словами.
Сперва массивный ксеноблок покрылся цветными пятнами. Потом без видимых причин стал разваливаться на части, которые в свою очередь дробились на более мелкие куски, а те еще… И так до тех пор, пока оставшиеся осколки не испарялись, сливаясь без остатка с тем, чему и названия нет: то ли с плазменным молотом, то ли с нуклеарным кистенем…
В считанные минуты от красавца Кьеркуана ничего не осталось, даже короны из гамма-квантов.
Шлейсер сменил направление обзора на противоположное. Там, в разводах взломанной извержением энерготрона оболочки Бычьей Головы, клубились нагромождения пылевых туч, брызжущих осколками трансурановых ядер.
Какое-то время на мониторах, воссоздающих виды от уцелевших датчиков интерферометра, ничего не происходило. Потом из газопылевого массива на обратной стороне небулы выделился и стал увеличиваться отросток, по всем признакам напоминающий “рог” из числа тех двух, происхождение которых продолжало оставаться непонятным. «Так вот чему обязана рожа этого чертоподобного Быка, — молнией пронеслось у него в голове. — Энергокласты! Следы былых и далеко не безобидных встреч титанов».
Похоже, пробой защиты все-таки произошел. Скорей всего — в системе обратной связи артинаторных сенсоров, потому как исинт неожиданно переключился в автономный режим и на команды не реагировал. И этому не следовало удивляться. Если раньше разряды такой силы и рассматривались, то лишь гипотетически, на уровне теории.
Но далее случилось то, чего меньше всего ожидали. Как и в случае с Астьером на Палиавестре, у ”Ясона” отказали гравистаты.
Запахло паленым. Истошно взвизгнула сигнализация…
Пожар в невесомости — страшная вещь. И тот, кто это испытал — не забудет. Там, где есть тяготение или заменяющая его сила, форму пламени определяют конвекционные потоки. Они поднимают и рассеивают раскаленные частички сгораемого материала, которые излучают видимый свет. В невесомости же конвекционных потоков нет, и частички не рассеиваются. Горение больше напоминает тление, а пламя принимает сферическую форму с источником горения в центре. При малейшем прикосновении эти источники разделяются, дробятся, и тогда пространство, где возник пожар, заполняется разноразмерными горящими шарами и шариками, бороться с которыми обычным способом невозможно. Ни вода, ни пена, ни какие другие пламегасители не действуют. Жидкость сворачивается в капли-сфероиды и во взаимодействие с огнем не вступает. Пена тоже не гасит, так как при соприкосновении с очагом возгорания, пенные массы отталкиваются от него, дробятся, разлетаются, и это еще более усугубляет обстановку. Собрать же горящее вещество воедино и затем каким-то образом его нейтрализовать — задача тоже невыполнимая. Не помогают ни газовые, ни порошковые смеси. Источники огня разносятся все дальше, контактируют с любым воспламеняющимся материалом, тем самым создавая все новые и новые очаги. Если на корабле, содержащем горючие вещества, есть проблемы с герметизацией помещений — он обречен.
— Шлейсер! — вдруг не своим голосом заорал Снарт. — Кажется, я понял! Я знаю, почему объявлен “зет”!..
— Говори!.. Быстрей!.. У меня отказывает система субдуквентной коррекции!..
— Эксин!.. Мой крионоид!.. Его достал нуклонный концентрат.
— И что?
— Его уже не снять с орбиты. А если он рванет?!
— Последствия?
— Мы будем втянуты в торам , а это значит…
Договорить Снарт не успел. Мгновенно стерлась перспектива. Исчезли признаки различий. Пропали свет и звук. Куда-то подевались вихри звезд… деструктурировался упорядоченный хаос космической пыли… стянулся в сингулярность бесплотный океан пространства-времени… За ничтожнейшую долю аттосекунды то ли до, то ли после начала беспрецедентнейшего катаклизма, артинатор, раздирая аппликаторы трансляционных шлюзов (случись такое с чуть большим опозданием — распад геномов аллонавтов стал бы неизбежен), катапультировал изувеченный, уже утративший способность противостоять неодолимой силе аллоскаф в подпространство…

Часть третья
ИМПРОВИЗАЦИЯ В ТОНАЛЬНОСТИ “BI — МОЛЬ”

1

Еще с первых дней релегации Шлейсер, помимо других дел, стал уделять серьезное внимание не только Эстерии, но и всему южному полушарию. Со временем поиски различий, которые могли бы натолкнуть на мысль о природе не укладывающегося в рамки рациональной модели “s-фактора”, стали чуть ли не навязчивой идеей. Следуя примеру предшественников, он самым тщательнейшим образом переворошил все известные варианты образования этой напасти. Никакого результата. Кроме наукообразной абракадабры — ничего. Но чем дальше, тем больше эта тайна притягивала. И чем глубже приходилось вникать в суть проблемы, тем более объемной она становилась, тем дальше уводила от известных нормативов логики. В голову приходили мысли, одна нелепее другой. То казалось, что южная половина планеты погружена в субконтинуальный эрзац. То чудилось, будто южный полюс деструктурирует пространственный ректификат. А то и вовсе представлялось, что сюда каким-то образом просочилась тень n-мерного спейс-фрагмента или какие-то гипотетические центробежно-торсионные силы запечатлели на одной из полусфер губительный автограф.
Годовщину ссылки он отметил скромно, верней совсем не стал отмечать. Зачем привлекать внимание соизгнанников к такому пустячному и по сути ничего не значащему событию. Впрочем, никто и не напоминал. День прошел, как обычно. Только перед сном Фил бросил пару пространных фраз, которые при желании можно было истолковать примерно так: с тебя, мол, причитается. И все. Без конкретных предложений. И без всякого желания, обычно присущего этому, конечно же неординарному прохвосту, прежде всегда обуреваемого энтузиазмом уже при малейшем намеке на организацию такого рода мероприятий.
Но как бы там ни было, а год прошел. Первый год. Сколько их еще будет?.. Сомнений не осталось: ни о какой реабилитации, ни о каком пересмотре дела речи быть не может. Он преступник, заклейменный обществом и отвернувшейся фортуной лиходей. И метка эта останется на всю жизнь. Не смыть ее, не оттереть.
Близился сезон, отвечающий по меркам местного времени условной зиме. В этот период, вследствие прецессионного колебания, планетарная ось на несколько градусов отклонялась от Даира. В низких и умеренных широтах сезонные изменения почти не проявлялись. Разве что незначительно понижалась суточная температура и обновлялась листва на некоторых видах растительности. На севере климат менялся более определенно: возрастала площадь снегового покрова, сменялось направление транспланетарных ветров и течений.
После очередного отказа о помиловании жизнь изгнанников постепенно вернулась в привычное русло. О существовании затерявшейся в звездной пересортице Земли напоминали лишь лапидарные письма, да информационный сайт с меняющейся время от времени подборкой новостей. Жизнь цивилизации текла своим чередом: открывались планеты, закладывались поселения, обживались колонии. Федерацию лихорадило — готовились к выборам энгинатора. В правительственных кабинетах и стенах Терра-Конгреста не утихала борьба за право управлять финансовыми, сырьевыми и товарными потоками. Оппозиция и власть привычно переругивались, интриговали и обвиняли друг друга в неконституционности. В массах, как всегда, критиковали политику Гексумвирата, требовали больших свобод, делали ставки, надеялись на перемены к лучшему. Словом, в обществе происходило все то, что и должно происходить в эволюционирующей системе. Не было лишь одного — сообщений о находке объектов, подходящих для естественного обитания. А значит, Каскадена, несмотря на сохраняющуюся неопределенность ее статуса, оставалась единственным кандидатом на роль второй Земли.
Изыскательские работы, а за год Шлейсер успел исследовать значительную часть Нордленда, подтверждали прогнозы рекогносцировки. Местная литосфера была такой же щедрой на всеразличные виды минерализации, как и большинство терраподобных планет группы А.
Наряду с опоискованием северных районов, Шлейсеру в какой-то мере удалось с помощью автоматов, прощупать и недра Эстерии.
В целом, металлогеническая специализация обоих материков мало чем отличалась от типов встречающихся в космосе формаций.
Однако не обошлось и без сюрпризов.
Известию от автономного комплекса, смонтированного на базе ровера и СПАНа, о находке в южной оконечности материка самородного алюминия он сперва не поверил. Такого в истории экзогеологии еще не было. Алюминий, как принято считать, относится к числу элементов, в свободном виде не встречающихся. Даже учитывая тот факт, что наряду с кремнием, он является наиболее распространенным элементом планетарных оболочек, единственным способом извлечения алюминия из связанного состояния как был, так и оставался гидролиз, в естественных условиях если где и проявляющийся, то совершенно непонятно каким образом.
Там же, на Эстерии, обнаружились и концентрированные скопления элементов редкоземельной группы, до этого если где и встречавшихся, то исключительно в виде добавок и примесей.
Не меньший интерес вызвали и другие находки. В протяженных и узких бортах ущелий эстерианского континента роботы-трансформанты обнаружили налеты словацита и пленки листопронита — редких полимерных комплексов, обладающих чуть ли не чудодейственной способностью останавливать кровотечение и заживлять раны. Одноразовая доза препарата, приготовленная из вытяжки смеси этих минералов, способна была сохранять свойства даже при мизерной их концентрации в обычном водном растворе (достаточно было влить ложку концентрата в ведро воды с последующим его растворением до десятой меры). При этом снадобье не теряло свойств даже при кипячении. А уже растворенную форму минеральной составляющей нельзя было отфильтровать никакими ситами, вплоть до молекулярных, перевести их в осадок или уничтожить.
Являлось ли проявление таких особо специфических типов минерализации следствием чисто планетарных геопроцессов или на этом тоже сказывалось некое влияние “s-фактора”, оставалось неясным. Не вызывало сомнений одно — недра Каскадены скрывают не одну загадку, и еще неизвестно какие открытия ожидают исследователей при более детальном их изучении.
Не упустил он и возможности обшарить ледники арктической зоны. Дело в том, что моноклинный лед, а точней, его структурированная, миллионолетиями обрабатываемая космическим дейтерийсодержащим излучением разновидность — диплогенит — тоже обладал уникальными качествами. Во-первых, он, как и некоторые другие модификации льда, имел удельный вес больший, чем вода. Во-вторых, был устойчив при давлении до ста тысяч атмосфер и плавился при температуре плюс восемнадцать цельсиев. А в-третьих, как и получаемая из него вода, являлся эффективным антиканцерогенным средством. Находки диплогенита представляли большую редкость. Даже в составе комет и во льдах безатмосферных планет, где, казалось бы, сложились идеальные условия, он почти не встречался. Не удавалось получить его и искусственным путем. Видимо, кроме облучения космическими лучами, для образования этой специфической разновидности кислород-водородного комплекса требовалось еще что-то, чего не было в подавляющем числе случаев проявления научно трактуемого космогенического фактора.
Арктические пейзажи — особый вид планетного эндогенеза. И выглядят они почти везде одинаково. Отличия — разве что в составе слагающих полярные шапки формаций, да в особенностях освещения. И Каскадена в этом отношении не являлась исключением.
Неиствующий ветер при нулевой влажности. Бескрайняя и безжизненная пустыня. Вечная ночь, приправленная у горизонта полупрозрачной зеленовато-синей кисеей — след никогда не посещавших эти широты рассветов и закатов. Рваные полосы, швы, размытые пятна в местах смыкания ледоворотов. Скрежет трущихся мегатонных блоков льда, чем-то напоминающий озаряемые сполохами полярного сияния кряхтение и стоны циклопических размеров монстра. Уступы, отколы и оперяющие их трещины — последствия столкновений с метеоритами. Впаянные в покровы вековечного льда айсберги-отторженцы. Острова, выдающие себя при отсутствии вулканов пальцеобразными, напоминающими полуразрушенные мегалиты лавовыми останцами на фоне зернистого фирна. На полюсе — плохая видимость из-за облаков, туманов, низовых метелей, беспорядочных бликов от сцеженного снега и гидротермальных промоин. И всюду, куда ни глянь, необъятная, невостребованная даль; жилы горного льда, ледниковые жилы, котловины во льду, образовавшиеся при вытаивании подземного или же подводного льда.
Как ни странно, но даже здесь, в стране не тающих снегов, большей частью формирующихся в смеси с грязью от беспрестанных пеплоизвержений, он, как и в разреженном, казалось бы, лишенном различий космосе, находил не менее удивительные оттенки и цветовые сочетания: ярко красный с ультрамарином, изумрудный с желтым, оранжевый с лазурью, шоколадный с цветом слоновой кости, черный с золотом.
Порой ветер утихал. Но такое случалось редко. Большей частью в поисках диплогенита, в условиях девяти-десятибального шторма, ему приходилось преодолевать высоченные заструги и буквально прорубать дорогу в стене слежавшегося снега.
Впоследствии, возвращаясь к микролету, он отмечал: если указатель барометра отклоняется влево — буря усиливается; если вправо — ветер крепчает; если остается на месте — ураган свирепствует с прежней силой.
Изрядно намучившись, едва не отморозив лицо и пальцы, Шлейсер пришел к неутешительному выводу: диплогенита на Каскадене нет. Хотя по-другому, наверное, и быть не могло. Концентрация дейтерия на поверхности и в нижних слоях атмосферы была очень низкой — планетарное магнитное поле отклоняло потоки космических частиц, а те, которые и прорывались, нейтрализовывались уже на уровне стратосферы.
Единственное, чего удалось достигнуть во время арктических походов, так это лишний раз подтвердить тезу об активной работе недр, свидетельствующей о продолжающемся разогреве планеты. Здесь, как нигде, с особой отчетливостью проявлялись радоновые фонтаны, места выхода которых в других регионах затушевывались радиоактивностью слагающих литосферу структур.
Немало времени уделял он и подводным экскурсиям. Правда, поначалу море особого интереса не вызывало. Да и перспектива копаться в придонном хламье не особо привлекала. Но после того как Фил обучил его обращению с аквациклом и раскрыл глаза на красоты водного мира, путешествия в царство экзонептуна стали такой же потребностью, как занятие геологией и обследование космоса.
Предвыборная кампания даже краем не коснулась колониантов. Мало того, что они находились на окраине цивилизации, так еще и были лишены права голоса. С высот осознания масштаба мегастениума, Шлейсер отчетливо представлял степень своей ничтожности как индивидуума, и нисколько по этому поводу не комплексовал. Да, как индивидуум, растворенный в многомиллиардной массе, как личинка сперва вскормившего, а потом и отвергнувшего его общества, он действительно ноль. Но, вот, как личность, наделенная интеллектом и знаниями… Тут, пожалуй, имело смысл подумать и переоценить отношение как к самому себе, так и к тем, кто по обыкновению паразитируя на доверии находящихся волей судьбы ниже, лишил его работы, общения с близкими, да и вообще права на достойную жизнь. В том, что кто-то на нем нажился, сделал карьеру, закрепился на иерархической лестнице, он ничуть не сомневался. Мало того, наверняка и неизвестно в каком количестве благоденствовали те, кто вообще не был заинтересован в его возвращении. Кто он теперь? Отработанный материал. Подопытный экземп. Социальная перльстатика уже не позволит отрыгнуть его обратно. А может, есть такие, кто и вовсе желают его смерти. Допустим, не сейчас. В конце эксперимента. Откуда ему знать. Наверное, Янз и Схорц тоже не знали уготованной им участи. А может, знали? Или хотя бы догадывались?.. Как теперь это выяснить?.. Иногда, в минуты особо тяжких раздумий, его захлестывало желание достать тех, кто так бесцеремонно сломал его жизнь, искалечил судьбу… и даже досадить всему миру. Естественная реакция осужденного, не смирившегося с мерой назначенного наказания. Только как это сделать? И как вычислить тех, кто, может даже в тайне от официального Собрания, готовил материалы, принимал решения? Изощренные, навеянные игрой воображения прожекты вызывали сладостное чувство. Но всякий раз, обдумывая планы виртуальной мести, он в конце концов рассеивался, обессиливал и, будучи не в силах выделить конкретного противника, в очередной раз смирялся, в чем-то приспосабливаясь к течению событий, а в чем-то и пытаясь противостоять далеко не всегда складывающимся в его пользу обстоятельствам. В последнее время он все чаще ловил себя на мысли, что в воздухе витают признаки тревоги. Да, в поселении назревал кризис. Но в чем заключалась причина все более явственно проявляющегося раскола, он не знал. Хотя кое о чем догадывался. Да, он так и не смог прижиться в обществе таких же отщепенцев, не сумел подобрать ключи к душам тех, кого, по правде говоря, втайне считал если и не полуобезьянами, то по крайней мере существами низшей социум-категории. А такое, как известно, не прощается. В подобных случаях рано или поздно тайное становится явным. И тогда приемы мимикрии сменяются отчужденностью, зачастую перерастающей в открытую вражду.

2

Занятый своими мыслями, Шлейсер на какое-то время забыл об истории с рындой. Фил тоже ни о чем не напоминал, но, судя по дальнейшему поведению и время от времени бросаемым на него косым взглядам, испытывал тщательно скрываемую настороженность и сомневался в правдивости ответа кампиора. Остальные тоже не отреагировали на его находку, хотя Шлейсер готов был голову отдать на отсечение: они знают о ней, причем тоже испытывают по этому поводу определенное беспокойство. В последнем он имел возможность убедиться после того, как однажды поутру заметил у места стоянки микролетов Арни. Майор ползал на четвереньках и явно что-то искал. Заметив Шлейсера, он встал, стряхнул с колен песчаную крошку и, не сказав ни слова, демонстративно удалился. Такое поведение могло означать лишь одно: здесь происходит или когда-то происходило нечто такое, чего ему, отверженному даже в среде отверженных, знать не положено.
Как бы там ни было, но Шлейсер старался поддерживать с колониантами если и не приятельские, то по крайней мере пристойные добрососедские отношения: до мелочей контролировал свое поведение; следил за речью, интонациями, выражением лица. И всякий раз, когда требовали обстоятельства, проявлял взвешенную долю внимания к побуждениям каждого.
Его обходительности и деликатности могли бы позавидовать самые изощренные адепты этикета. Команда “Ясона” была бы повергнута в шок, увидев его таким. И все понапрасну. Его не то чтобы откровенно избегали или сторонились. Нет, ничего такого не было. Внешне в окружении ничего не изменилось. Неприязнь?.. Пренебрежение?.. Нет, этого не наблюдалось. И вместе с тем, он все больше убеждался: его, без объяснения причин, упорно держат на дистанции. В поведении илотов все чаще стали проявляться признаки каких-то необъяснимых перемен. Тончайшие, почти неуловимые нюансы. Но и этого было достаточно, чтобы понять: коллектив, если можно так выразиться, разделился на две половины — с одной стороны Шлейсер, с другой все остальные. Неизвестно, как бы развивались события дальше, если бы Шлейсер, и опять же случайно, снова не привлек внимание к теме предшественников.
А все началось, казалось бы, с малого. Ему вдруг захотелось сделать в своей комнате перестановку: в ясные дни утреннее солнце било в изголовье, а это не всегда доставляло удовольствие. Передвигая нехитрую мебель, перетряхивая содержимое самозакрывающихся ячеек и убирая по углам недосягаемую для Дзетла пыль, он заметил в нижней части стены, где раньше стояла кровать, какие-то царапины. Сперва не обратил на них внимания. Но потом заинтересовался. Откуда здесь такому взяться? Настенный пластик очень прочен. Чтобы оставить в нем след, надо изрядно постараться. Сам он такого не совершал. Тогда кто?..
Шлейсер присел и провел по стене рукой. Пальцы ощутили шероховатость линий, несомненно с усилием прочерченных каким-то острым предметом. Борозды почти неприметны, и видны только под определенным углом. Может, поэтому их раньше не заметили?!
Он бездумно уставился на стену. Линии сходились, расходились, пересекались. Потом, при мимолетном боковом догляде сложились в буквы:

ШТ ЭСТЕКАС

Набор литер ни о чем не говорил. Что это? Штука? Штабель? Штат?.. И потом, что такое “эстекас”?.. Имя? Фамилия? Термин? Или название чего-то?.. Нет, не похоже. Тогда, что за этим кроется?..
Так и не придумав ничего путного, он оставил попытки расшифровать странную запись. Но отвязаться от нее не удалось. Мысли упорно продолжали толкаться вокруг новообозначенной темы. Кто оставил эту, кажущуюся на первый взгляд нелепицу? Янз? Схорц? Или кто-то третий?.. Но опять же, с какой целью? Хотел известить о каких-то действиях?.. событиях?.. Привлечь внимание? Предупредить? Но кого? А главное, о чем?..
Понимая, что не успокоится, пока не докопается или хотя бы не попытается доведаться до сути выпроставшейся в общем-то из ничего загадки, он прикрыл надпись декоративной заставкой, после чего завершил переустройство интерьера и заглянул к Филу, коротавшему остаток дня за набросками очередного полотна.
Как только он переступил порог, Фил, не отрываясь от работы, спросил:
— Скажи, в чем разница между настоящим маринистом и прихлебателем, который лишь способен делать вид, что подвизается в искусстве?
— Действительно, в чем? — Шлейсер меньше всего желал быть втянутым в пустое разглагольствование, но все же приготовился выслушать велеречивую доповедь.
Так и вышло. Океанолог неспешно отложил кисть, раскурил трубку, после чего, окутывая себя клубами дыма, стал втолковывать гостю банальнейший паллиатив из области художественных экспертиз, причем с таким видом, будто только он один знал, как отличить шедевр от густопсовой мазни.
Продержавшись несколько минут, Шлейсер не выдержал.
— Все это так, — прервал он не в меру взявшего разгон соседа. — И я не собираюсь спорить. Попробуй лучше объяснить другое.
С этими словами он дотянулся до обрывка синтетической бумаги на краю стола и грифелем набросал на нем: ШТ ЭСТЕКАС. Потом сунул бумагу океанологу под нос и спросил:
— Что скажешь?
При виде вкривь и вкось начертанных каракуль Фил судорожно дернулся, всхлипнул так, будто его со всего маху саданули под ребра, и скользнул по лицу кампиора ошалелым взглядом.
— Что тебе об этом известно? — просипел он, тщетно пытаясь овладеть собой.
— Пока ничего. — Надо отметить, Шлейсер как и в случае с рындой был не меньше огорошен произведенным эффектом, но вида не подал. — Я хотел бы с этим разобраться, и рассчитываю на твою помощь, — добавил он, уже в полной мере понимая, что зацепился за что-то важное, в чем, возможно, таится причина замалчивания каких-то скрываемых от него фактов и давно уже действующих на нервы недомолвок.
Фил еще раз смерил его отсутствующим взглядом, после чего, взяв себя в руки, глухо проговорил:
— Я ничего не знаю. И, видит бог, не хочу об этом думать.
Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Фил замкнулся и наотрез отказался отвечать. Приоткрывшаяся было завеса некой, тщательно скрываемой тайны снова сгустилась до непроницаемого мрака.
Опасаясь выставить себя в неблагоприятном свете и тем самым оказаться еще в более дурацком положении, кампиор отступил. Но не отказался от мысли разобраться в подоплеке все явственней проявляющейся интриги, в которой ему, вне всяких сомнений, тоже отведена какая-то, пока еще непонятная роль.

3

Постепенно, а складывающаяся обстановка тому благоприятствовала, желание разгадать скрываемые илотами секреты, полностью овладело помыслами Шлейсера, вытеснив другие устремления. Но как это сделать? С чего начать?..
Получив от Фила отказ пролить свет на сложившуюся явно с нездоровым оттенком ситуацию и утратив надежду самостоятельно разобраться в сложностях переплетения характеров и тайных помыслов пенетециантов, он все-таки решился еще на одну попытку.
На этот раз он поставил целью поговорить с Роном. Именно Рон, по его мнению, при достаточно умелом подходе, мог развеять или подкрепить подозрения, положить конец сомнениям, раскрыть тайну, если конечно она не являлась плодом фантазии Шлейсера. Рон в чем-то неуловимо отличался от остальных. Он был как бы менее циничен. В поведении эскулапа не отмечалось признаков нахальства, спеси или пренебрежения к чему-либо. Не выделялся он, в отличие от прочих, и склонностью к самовозвеличению или навязыванием значимости собственной величины. Рон был размерен, рассудителен и, что больше всего импонировало Шлейсеру, крайне сдержан в эмоциях.
Хозяйство, которым заведовал смотритель «субъект-инвентаря», относилось к разряду компактных полидиагностических систем. Медкабинет располагался за кухней в торце коридора. Там хранилась святая святых станции — дубликат картотеки медобследования колониантов за все годы. Работа регистрирующей аппаратуры была поставлена так, чтобы доставлять подопечным врача как можно меньше хлопот. Одни пробы анализировались автоматически, главным образом при совершении туалета. Другие отбирались обычным способом.
В просторном, исполненном в белых тонах кабинете Рона царили чистота и порядок.
Когда Шлейсер вошел, Рон возился с набором кювет, в которых смешивал какие-то разноокрашенные жидкости. При виде кампиора на его лице отразилась тень, которую пожалуй лишь условно можно было принять за подобие улыбки.
Рон за год сильно изменился. Он и раньше не отличался упитанностью. Сейчас же перед Шлейсером стоял высокий, тощий, почти изможденный человек. Мешки и темные разводы под глазами, придающие и без того некрасивому лицу зловещее выражение, свидетельствовали о неблагополучии с почками; хрящи носа были воспалены, скорей всего из-за нарушения респиратурного режима в легких, а складки вокруг рта выдавали горечь и разочарование. В отличие от остальных Рон либо пребывал в глубокой депрессии, или же снедаемый недугом угасал, терял жизненные силы. Наверное, после перенесенного диффамационного  удара, усиленного неоднократным отказом в прошении о помиловании, его любовь к людям еще больше пошатнулась. Но как бы там ни было, а Рон продолжал оставаться Роном. Правила декорума обязывали врача поддерживать как в интерьере кабинета, так и в образе своих действий подобающие должности налаженность, приличие и благопристойность.
Пожалуй как и у всех, у Рона тоже были странности. В обычной обстановке его поведение не отличалось от поведения других. Но в стенах своих владений он преображался. Прежде всего, его речь становилась до невозможности латинизированной. Он сыпал терминами так, что порой никто не мог понять вытекающих из его диагностики выводов. При этом даже в рамках удобопонятной речи мысли Рона большей частью выражались “эзоповским” языком. После всех этих недомолвок, иносказаний и намеков, тот кто бывал у него на приеме покидал кабинет с мыслью, что является неизлечимо больным, и если до сих пор остается в живых, то лишь благодаря исключительному стечению обстоятельств.
За годы странствий с командой “Ясона”, Шлейсер на примере Аины привык уважительно и с доверием относиться к заключению врачей. Но, всякий раз переступая порог каскаденианского медтерминариума, он тушевался, непроизвольно испытывая такое ощущение, будто отдает себя на заклание.
Так случилось и в этот раз, несмотря на то, что пришел он вовсе не по причине недомогания, а совсем по другому делу.

4

— У тебя свободный день? — бесцветным голосом проговорил Рон, который не привык видеть Шлейсера болтающимся без дела.
— В известном смысле… да… — Шлейсер не сразу нашелся с ответом, потому как с утра и мысли не держал об отдыхе.
— Что беспокоит? — привычно поинтересовался Рон после продолжительной паузы, в течение которой он сосредоточенно следил за скрытыми от посторонних глаз процессами в растворах.
— Я по другому вопросу, — отозвался Шлейсер. Осунувшееся лицо Рона энтузиазма не вызывало, и кампиор понял: разговорить врача будет не просто. — Скажи лучше, как ты?
— Taedium vitae, — не разжимая губ, процедил Рон.
— Что? — не понял Шлейсер.
— Я говорю, если сейчас что и чувствую, так это отвращение к жизни.
— Ну, зачем же так, — нахмурился кампиор. — Не дури. Если есть проблемы — посоветуйся с ультиматором. Или в крайнем случае обратись в Центр. Там наверняка что-нибудь придумают.
— Ладно, — махнул рукой Рон. — Не будем об этом. Выкладывай, с чем пришел.
— Я хотел бы подробней ознакомиться с обстоятельствами смерти Янза и Схорца.
— Вот как? — Рон удивленно вскинул брови. — Зачем тебе это?
— Меня смущают некоторые вещи, и я хотел бы восстановить события тех дней.
— Что именно тебя интересует?
— Абсолютно все: результаты осмотра тел, материалы по аутопсии, копии репликаций энцефальных полей.
— Ну, ты даешь! — еще больше удивился Рон. — Где я это возьму? Документация отправлена в Амфитериат. У меня остались лишь эпикризы . Там все сказано. Если интересно — занимайся.
— У Янза были проблемы со здоровьем?
— Он был типичным дистимиком . У нас сразу сложилось впечатление, что долго он не протянет. Так и вышло. Но, должен отметить, за собой он следил. Регулярно брился, заказывал Дзетлу фирменные прически.
— На что жаловался?
— Первое время обращался с ламентациями на гипоксию. Я не видел в этом ничего особенного. Все мы здесь поначалу страдали от недостатка кислорода. Я предложил ему почаще посещать барокамеру и, поскольку он был землянином, подобрал соответствующий режим: давление, состав атмосферы, комплект ингаляторов. Но он настоял на полном обследовании. Как и следовало ожидать, это ничего не дало. Типичный набор симптомов: повышенная нагрузка на сердце, сужение сосудов и как следствие кислородное голодание тканей и органов. К счастью, этим и ограничилось. Ты же знаешь, инфортация исключает возможность заноса сюда заразы, даже вызывающей простуду. А поскольку каскаденианские микробы на нас не действуют, то при нахождении в стерильной атмосфере, да еще и при склонности Янза к абулии , в организмах подобных нашим перестают вырабатываться антитела, вследствие чего деактивизируется иммунная система. Скажем, окажись мы сейчас на Земле, да еще без карантина, любой вирус уложит нас на койку, если не хуже.
— А могло такое состояние сказаться на его психике? — Шлейсер конечно знал, что при неоматериализации происходит полное обновление организма. Он строится заново из фетальных  клеток, в которых нет следов приобретенных дефектов. Тем самым элиминируется биологический хаос, который обычно усиливается с возрастом, и устраняются признаки заболеваний, на которые можно составить химическую концепцию. Естественно кроме нервных расстройств и наследственных дефектов.
— Ты допускаешь, что на почве апраксии  он тронулся умом и наложил на себя руки?
— Предположим, так, — вымолвил Шлейсер, хотя и думал по-иному.
— Трудно сказать. — Рон смахнул со стола несуществующую пыль и поправил воротник белого без единого пятнышка халата. — В таких условиях у любого из нас могут проявиться непредсказуемые симптомы: осложнения в системе кровообращения, сбой в работе органов дыхания, нервные кризы, разрывы клеточных связей и еще многое другое, о чем я не имею ни малейшего представления. Я даже не знаю, как предусмотреть развитие таких нарушений, и уж тем более понятия не имею, как их диагностировать и лечить.
— А что Янз?
— Я прописал ему средство, активизирующее молекулы гемоглобина, после чего приступы гипоксии прекратились. По крайней мере, с жалобами он больше не обращался.
— Понятно, — сказал Шлейсер, хотя такой ответ ни на шаг не приблизил его к объяснению мучивших подозрений.
Снова возникла пауза. В поведении Рона наметились перемены, которые не ускользнули от внимания кампиора.
— Ты проводил иммунокоррекцию Янза? — Шлейсер впился взглядом в серое, обтянутое похожей на пергамент кожей лицо.
— О чем ты говоришь, — отшатнулся Рон. — Возможно ли такое? У меня не только нет сведений о кодограммах ваших предков, но и допуска на практику в части генотерапии. Одно могу сказать — вы не лучше своих пращуров. Это точно. И потом, у меня никогда не было желания копаться в энцефальном хламе ваших заворотов и кошмаров.
— Все это так, — продолжал наседать Шлейсер. — Но ты не мог не заметить, что у Янза остались проблемы?!
— Проблемы в чем?
— Да хотя бы в том, что впоследствии появилась причина, в результате чего он разбился.
— Какая причина?..
Шлейсер внутренне утерся, хотя мысль докопаться до истины не оставила его.
— По-твоему, история со Схорцем тоже ни о чем не говорит?
— Причем тут Схорц?
— Его постигла та же участь. И я не верю в стечение обстоятельств.
— Доказательства?..
Сомнения все больше одолевали Шлейсера. Но он попытался сдержать себя и перевел разговор в более спокойное русло. «Festina lente»*(*Торопись не поспешая) — вспомнилась ему одна из наиболее расхожих фраз Рона.
— Со Схорцем тоже были неувязки?
— Что под этим понимать?
— Проблемы со здоровьем.
— Sub specie aeternitatis , здоровье Янза уже ни для кого не представляет интереса, — усмехнулся Рон, после чего окинул Шлейсера таким взглядом, будто осматривает подготовленное для вскрытия тело. — С каждым из вас я общаюсь чуть ли не каждый день. И должен заметить: какие проблемы должны волновать кого-то, если все мы тут депонтанусы .
— И все-таки меня интересует Схорц.
— Но он мертв.
— Я жив! — снова всколыхнулся Шлейсер. — И пока не разберусь в том, что здесь происходит, не успокоюсь. Надо же такое придумать! Схорц, неизвестно за чем полез на гору и по неосторожности оттуда свалился. Ты сам-то веришь в такое?
— Версия об убийстве? — Рон был снисходителен, но в меру сдержан. — Могу заверить: ни того, ни другого нельзя было убить ни одним из известных способов. Оба были одеты в КЗУ.
Рон, возможно сам того не сознавая, продолжал сохранять вид авгура, и Шлейсер поневоле это отметил.
— Не рассказывай басни. КЗУ предохраняет от чего угодно, только не спасает от динамических ударов.
— Наш домициль  давно уже сложился здесь, — произнес Рон с отсутствующим видом. — И я не собираюсь ворошить дела минувших дней.
— И все-таки, на что жаловался Схорц? — Шлейсер не собирался отступать, и даже откровенное нежелание Рона продолжать разговор не могло остановить его порыва.
— Он мало чем отличался от представителей своего типа, — не сразу отозвался док, понимая, что в этот раз отделаться без объяснений ему не удастся. — Стандартный для местных условий уровень эретизма* (*Эретизм — уровень нервно-психического состояния, раздражительности). Соматических отклонений не наблюдалось. Правда, как-то он пришел с жалобой на боль внизу живота. Сперва я подумал, что у него накопились камни в почках. Но симптомов воспалительного процесса не обнаружил — в моче следы крови отсутствовали. Признаков токсемии или токсикоза ультиматор тоже не установил. Отмечена была лишь реакция на чрезмерное употребление тилерафоса. Я прописал ему парочку седативов, включая экстракт пранодиума. Через неделю он выздоровел.
— И это все? — Шлейсер явно не был удовлетворен ответом.
— Как сказать. — Рон задумался, вспоминая. — Еще у него был каллюсный наплыв в месте уже здесь полученного надлома ребра и сопровождающий его постаперационный келоид. Позже я даже подумал, что там образовалась миома. Но потом разобрался. Я же сам, как и не раз Волчаре, сращивал ему кости, потому и помню что к чему.
— Как он повредил ребро? — спросил Шлейсер, невольно погружаясь в предстатив самых мрачных подозрений.
— Нелепая ситуация, — не сразу ответил Рон. — Схорц лежал на поляне, загорал. Арни, возвращаясь с прогулки, совершил неудачный маневр. Схорц хотел помочь ему причалиться. И тут микролет ударил его в бок.
— У Схорца были отклонения в психике?
— Если и да, то в пределах нормы. Он не был лишен чувства интроспективы, поэтому с ним было приятно общаться. К тому же у него проявлялись явно выраженные признаки скафоцефалии . Исходя из известного, я был уверен в его здравомыслии. Люди с такой формой черепа вследствие более высокой степени развития таламуса редко становятся психопатами.
— Еще бы, — не стал возражать Шлейсер. — Полмиллиарда украденных галаксов так ведь и не нашли. — Далее он решил проверить Рона как возможного соумышленника с покойным исинтологом. — Слушай, а может он был тезавратором? И не исключено, что где-то таятся сундуки с припрятанными им драгоценностями?!
— Все может быть. — Рон демонстративно отвернулся, всем видом показывая, что обсуждение затронутой темы его нисколько не интересует. — По крайней мере, со мной Схорц об этом не говорил, — добавил он, после чего выжидательно замолчал.
— Понимаешь, — Шлейсеру надоело ходить вокруг да около. — У меня одно не выходит из головы: как могло случиться, что аппарат Янза врезался в землю, а хитрый и осторожный Схорц в совершенно безобидной ситуации упал со скалы. Не знаю как ты, но я, как ни пытаюсь, не могу в такое поверить.
Рон измерил кампиора отсутствующим взглядом, после чего с натугой проговорил:
— На этот счет уже столько сказано, что кроме оскомины эта тема ничего не вызывает. В обоих случаях я производил предварительное вскрытие. В дальнейшем мои выводы подтвердили эксперты Амфитериата. Что тебе еще надо?
— Нет! Не могли они вот так просто взять и разбиться, — досадуя на себя иэ-за невозможности доказать накопившиеся подозрения, сказал Шлейсер. — Не верю я в случайности. Не верю в идиотские, иначе не назовешь, стечения обстоятельств.
— Но почему, черт возьми? — в голосе Рона прозвучали нотки раздражения.
— Во-первых, система безопасности микролета устроена так, что даже в случае отказа двигателя, он еще может какое-то время парить практически с нулевой скоростью. А во-вторых, не пойму, какого дьявола Схорц полез на обрыв? Что его заставило? И потом, был ли он один?..
— Ты хочешь сказать, ему кто-то помог? — Выражение безразличия исчезло с лица Рона. Его глаза налились холодом, а сам он подобрался так, будто приготовился окунуться в прорубь.
— Вот еще… Такой мысли у меня нет, — Шлейсер прикусил язык, сообразив, что если по неосторожности, а главное прежде времени насторожит дока, то может все испортить. — Никаких сомнений. И конечно же никаких доказательств. Но пойми, как-то странно все это. Непонятно и необъяснимо.
— Ничего странного, — голос Рона прозвучал уже не так жестко, хотя нетрудно было догадаться, что последние слова кампиора ему не понравились. — Я уже говорил, мои заключения подтверждены специалистами Метрополии. Смерть Янза, и Схорца наступила в результате несчастного случая.
— Так-то оно так. — Шлейсер подумал: пора пускать в ход припасенные козыри. — Как ты, например, объяснишь это?..
С этими словами он разжал кулак и сунул Рону под нос миниатюрного каменного идола.
— Что это? — недоуменно спросил док, и тут же осекся. Глаза его расширились и стали похожи на две большие пуговицы.
— Тебе знакома эта вещь? — не сводя с него взгляда, спросил кампиор.
— Кажется, да… — через силу выдавил Рон. — Хотя, нет… — Он тут же взял себя в руки. — Нет. В первый раз вижу. — Пальцы его судорожно сжались, а затем сплелись в замок. Лицо исказилось.
Шлейсер понял: в этот раз он тоже промахнулся. Док наверняка что-то знает, но, как и Фил, не хочет говорить. Но раз игра пошла в открытую, то и отступать уже нет смысла.
Он дотянулся до ближнего стеллажа, выудил из гигиенического пакета салфетку и маркером набросал на ней: ШТ ЭСТЕКАС.
— Это тебе о чем-нибудь говорит?
Рон снова пришел в замешательство и уже с откровенным испугом посмотрел на кампиора.
— Ни о чем больше не спрашивай, — прошептал он помертвевшими губами. — Слышишь?.. Я ничего не скажу. Тебе вовек не разобраться с тем, что было… Не пытайся. Только себе хуже сделаешь…
Такого поворота Шлейсер и здесь не ожидал. Слова Рона подействовали как удар молота по голове. Он предполагал все, но только не столь резкую, таящую явную угрозу реакцию.
«Что же здесь все-таки приключилось? — лихорадочно подумал он. — Они что, в самом деле сговорились? Убили Янза? Потом Схорца? Имитировали естественную смерть? Но зачем? На почве беспричинной антипатии? Ерунда! Так не бывает. По крайней мере пенологи, подбирая колониантов, не могли так грубо ошибиться. Но если даже так, то кто это сделал? Фил?.. Рон?.. А как же остальные? Тоже в заговоре? Или, как я, тоже ничего не знают?.. Нет, вряд ли. Без такого головореза как Арни, тут вряд ли обошлось. Он кому хочешь открутит голову. Да и Тиб не подарок…»
В мозгах у Шлейсера еще больше помутилось. Реальность, уже в который раз, повернулась ужасной, претворившейся в мерзопакостный гротеск стороной. Страшные догадки все больше обретали форму непреложной действительности. Значит, все-таки не жертвы эти беспрестанно скулящие уроды, а холодные расчетливые убийцы, готовые на все ради своих, неизвестных даже земным кураторам целей. И вовсе здесь не экспериментальное поселение, а обитель зла, инсектарий с шершнями, готовыми в любой момент всадить друг другу смертоносное жало.
«Господи! — подумал он далее. — Но что же может быть лучше удачного исхода? Свобода! Пусть не скоро. Но какая цель может быть выше? И что особенного могли сотворить два несчастных илота, чтобы найти здесь свою смерть?» Эти мысли вызвали на спине кампиора испарину. Наверное, то же самое было запечатлено и в его глазах, которые буквально сверлили утратившего снисходительную индифферентность Рона.
— Значит, ты отказываешься пролить свет на творящееся здесь паскудство? — спросил он с таким нажимом, что силе его голоса позавидовал бы сам Вельзевул.
Рон ни словом, ни жестом не выдал реакции, а лишь сжал аскетические губы и вперился невидящим взглядом в прозрачный панцырь находящегося у дальней стены наргинатора .
Кампиор задал еще несколько вопросов, но док на них не реагировал. Казалось, он заснул с открытыми глазами или же впал в состояние сомнабул-фрустрации.
Шлейсер, чувствуя себя в роли никудышного актера дешевого спектакля, уже утратил надежду добиться ясности и собрался уходить, когда Рон вдруг шевельнулся и расцепил побелевшие пальцы.
— Vae victis  — чуть слышно прошептал он, вкладывая в расхожую сентенцию свой, только ему понятный смысл.
— Переведи. — Теперь уже и Шлейсер не скрывал раздражения.
— Если я кому-то в своей жизни подарю цветы, то исключительно в виде икебаны. Икебана не вянет. Она показывают, как надо жить, когда тебя сорвали.
Кампиор не ответил и больше ни о чем не спрашивал. На душе было муторно и пусто. Вопреки ожиданиям, будущее не только не прояснилось, но представилось еще более неопределенным и шатким. Он смял отброшенную Роном салфетку с таинственной надписью, сунул ее в карман рубашки, где уже лежал не менее загадочный талисман, после чего встал и не оглядываясь вышел.

5

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
…Как известно, наиболее прочные межатомные связи образуют атомы средних размеров со средними энергиями ионизации. Как правило, именно такие элементы, и прежде всего углерод, участвуют в формировании и функциональной деятельности биохимических систем. При этом, при низких температурах образовавшиеся связи полностью сохраняются и как бы замораживаются, при высоких же — вновь распадаются, не оставляя следов от прошлых взаимодействий. Известно также и то, что любая открытая эволюционирующая система должна сочетать в себе консервативность, то есть сохранение свойств и изменчивость при адаптации к окружающей среде, а значит, скорость эволюции системы максимальна в тех случаях, когда половина ее связей рвется, а половина сохраняется. Как выяснилось, температура среды от нуля до сорока градусов по Цельсию является наиболее оптимальной температурой для эволюции химического мира. Отсюда вывод — формы самозародившейся жизни, отличные от земной и каскаденианской весьма маловероятны. Следует учитывать и еще один немаловажный факт. Мироздание в том виде, в каком антропологическое мышление способно его воспринимать, существует лишь благодаря наличию констант со строго определенными параметрами. Малейшее предположительное изменение составляющих этот мир категорий коренным образом перевоплотит подвергшуюся трансформации часть пространственного распределения, вследствие чего развитие в ней приемлемой для существующего научно-философского обоснования модели органической жизни станет невозможным. 
Как уже отмечалось, скачок от неживого к живому в классическом понимании означает переход системы от симметричного молекулярного строения к диссимметричному, обеспечивающему организованность живого вещества. Благодаря определенным механизмам синтеза, многообразию обменных реакций, способности незамедлительно избавляться от молекул с ошибочным кодом, организму удается поддерживать свою диссимметрическую чистоту. Диссимметрия охватывает не только молекулярный уровень аминокислот, нуклеотидов и т. д., но и пронизывает всю биосферу, проявляется в строении, расположении и деятельности внутренних органов и мозга. И если с позиций физики диссимметрия, это отсутствие симметрии, то в биологии — это не отсутствие порядка. Это — отсутствие смерти. И в диссимметричном мире, как подтвердил пример биоценоза Каскадены, действуют единые законы, которые возможно меняются во времени, но не в пространстве (по крайней мере на расстояниях, исчисляемых первыми миллионами световых лет) 
Вопрос о путях возникновения киральности все еще остается открытым. Какие потребности организмов удовлетворяет киральность простых биомолекул и построенных из них биополимеров? Для чего живому миру нужна строгая пространственная упорядоченность киральных структур, и каковы те преимущества, которые создает она для функционирования живых систем? Почему возникает определенная диссимметрия, а не противоположная? 
До открытия каскаденианского некроценоза в трактовке этих вопросов существовали два направления, и оба они нуждаются в серьезной корректировке. 
Первое. Соотношение левых и правых форм — случайное, спонтанное событие; результат одной из последовательно повторяющихся “удачных” флуктуаций. Следовательно, первичный организм, в котором имелся хотя бы ничтожный избыток одной из оптически активных форм вещества, получил преимущество при взаимодействии с тем же субстратом, который не обладал теми же конфигурационными предпочтениями. 
Второе. Левые и правые формы — результат длительной эволюции (химической или биологической). В результате стохастического нарушения рацемического равновесия, они оказались представленными с некоторым перевесом одного над другим. Последующее углубление первенства могло идти путем своеобразной конкуренции и отбора. 
Вывод. Наличие близкой пространственной специализации земного и каскаденианского биоценоза позволяет с достаточной долей уверенности утверждать, что формирование левых и правых форм современной биосферы является приспособительно-адаптационным процессом, движущим фактором которого был отбор. И это не результат “непредсказуемого” события, повлекшего за собой образование не только киральных биополимеров, но и преимущественное накопление одной из форм. 
Конечно, наличие каскаденианской жизни является открытием беспрецедентного значения. Но вопрос о том, есть ли связь между этой жизнью и жизнью на Земле, остается открытым. Мы по-прежнему не понимаем, как возникло первое живое существо. А это вопрос ключевой важности, поскольку даже простейший из известных организмов на самом деле невероятно сложная система, которая самопроизвольно, без участия пока неизвестных нам факторов, образоваться не может, тем более не в одной, а хотя бы в двух разных частях космоса, не говоря уже о множественности возможных обителей живого вещества. Поэтому пример Каскадены уже с достаточной степенью убедительности показывает, что жизнь — это не набор химических случайностей, не просто причудливая диковина, но явление, заложенное в основу законов природы. Иными словами, универсум изначально содержит предпосылки для зарождения жизни, которые при определенных условиях могут перерасти в физический процесс на молекулярном уровне, сопровождаемый устремлением материи и энергии двигаться по определенному пути, в конечном счете приводящему к максимально возможному снижению энтропии предбиотически “созревших” систем. В принципе, вероятность организации вещества в устойчивые атомно-молекулярные комплексы самопроизвольным образом, без участия пока не описанных свойств материально-энергетической субстанции, так же исчезающе мала, как и случайное зарождение жизни. Тем не менее, космос, или по крайней мере определенная его часть, состоит из сообществ вполне узнаваемых комбинаций микро-мезо- и мегаобъектов. И мы воспринимаем их как закономерные, а не случайные творения природы, как осмысленную разумом сущность, созданную так, чтобы в ней существовала возможность для образования сперва преджизненных, а затем и витофункциональных систем. Сравнивая характеристики земного и каскаденианского биоценозов, есть все основания допустить, что диссимметрия молекул могла быть следствием процесса, в котором выбор между левым и правым определился физпараметрами, изначально заложенными в структуре космоса. Тогда следует считать, что закрепление его результатов есть следствие углубления первоначально малого различия в свободной энергии между левой и правой формами. Можно представить и мир существ, состоящий из двух равновеликих частей — правой и левой. Но тогда организмы этих двух частей не могли бы взаимодействовать, они не смогли бы ни спариваться, ни поедать друг друга. Наглядным примером, подтверждающим это правило (с известной долей условности) являются некриты. Но такой мир, следуя принятой логике вещей, давно уже должен был бы исчезнуть. Здесь же эволюция ухитрилась сохранить жизнеспособность некроценоза. Но какой ценой! Избранные ей формы остались энергофагами, а принцип их размножения не развился дальше стадии примитивного деления. 
Как следует из логики вышеприведенных рассуждений, набор химических реакций, обеспечивающих устойчивость предбиологических систем, определяется таким сочетанием физических и геометрических параметров, при которых в мегакосме становится возможным зарождение диссимметричных органоструктур. Вместе с тем возникает ряд вполне закономерных вопросов. Почему, например, в живых организмах слагающие их органокомплексы имеют не одну, а разные киральности? Почему земная жизнь при явно выраженной “левой” специализации аминокислот допускает существование “правых” сахаров? И, наконец, почему в каскаденианских организмах тоже наблюдается неоднозначная, хотя и отличающаяся от земной диссимметрия? Нам представляется, что причина этого кроется в особенностях стереометрической (объемной) конфигурации, или другими словами в различиях трехмерных структур органомолекул, входящих в состав тех или иных соединений. Форма, размер таких молекул, а также способы атомных упаковок и виды межатомных связей в них подобраны таким образом, чтобы придать биополимерным комплексам максимальную устойчивость в окружающей их физической среде. Естественно, что и реагировать на оказываемое этой средой воздействие такие комплексы тоже будут по-разному. Поэтому при одних и тех же свойствах пространства одни из них предпочтут “левую” киральность, а другие “правую”. В качестве пояснения можно привести следующий пример. Если поляризованный свет сравнить с воздушным потоком, а биополимерные комплексы — с пропеллерами на его пути, то при одной ориентировке наклона “лопастей определенного биокомплекса” пропеллеры будут вращаться слева направо, а при другой — наоборот. 
Еще одним свидетельством в пользу изначально заложенной в структуру мироздания диссимметрии является наличие у материальных носителей массы. Откуда берется масса — прежде всего у элементарных частиц — и чем она определяется? Согласно теории, частицы приобретают массу, взаимодействуя с физвакуумом. А раз так, то и мир изначально диссимметричен, потому как “антимассы” в естественных условиях у материальных сущностей не наблюдается… 

6

Этот месяц, казалось, тянулся больше чем остальные. Обстановка на станции мало в чем изменилась. С виду все было как обычно. При встречах Фил шутил, большей частью не к месту. Арни бросал язвительные реплики. Тиб не в меру разглагольствовал. А Рон больше молчал. При встречах он вел себя сдержанно. Никакие темы кроме медицинских не затрагивал и только время от времени окидывал кампиора настороженным взглядом. Тот памятный разговор окончательно укрепил подозрения Шлейсера: в историях, связанных со смертью Янза и Схорца, скрываются существенные детали, отсутствующие в официальных заключениях. На смену сумятице, всколыхнувшей с таким трудом заново сформированный мироуклад, пришел холодный расчет. Он старался держаться уверенно и спокойно, переоценивая и переосмысливая те немногочисленные факты-зацепки, которые были в его распоряжении. Дальнейшие попытки разговорить колониантов он прекратил. Ответы надо искать другим путем. Каким? Он пока не знал. Но у него, черт возьми, хватит сил разобраться во всем этом. И он никому не позволит водить себя за нос.
Каждый, как и прежде, находил себе занятие сам и проводил время, как считал нужным. Правда, в последние дни Тиб и Фил стали больше общаться. Они часто выезжали на Главную станцию, порой на несколько суток. Тиб упорно не желал, по крайней мере в присутствии Шлейсера, обсуждать тонкости своих экспериментов с некритами, хотя по мнению кампиора все кроме него были в курсе. Дзетл тоже на эту тему не распространялся, впрочем как и на предмет происходивших до него событий. Вне всяких сомнений Тиб ухитрился перепрограммировать парабиандра так, чтобы к Шлейсеру поступал минимум информации. Арни нашел себе новые развлечения. Он приноровился подниматься на предельные для микролета высоты и срывался оттуда в свободное падение с выходом из штопора у самой поверхности. Не меньшее удовольствие майор получал и от схода лавин. Приметив подходящее место, он инициировал обвал и срывал микролет со склона, буквально на несколько мгновений опережая фронт сметающей все на пути снежной массы. Нельзя сказать, что подобное “геройство” вызывало одобрение у пенитециантов. Но вопросов ему не задавали, разве что Фил, который в полном смысле выходил из себя, когда Арни, разогнав аквацикл до сумасшедшей скорости, глиссировал по верхушкам волн вечно неспокойного моря. Рон тоже по уши погрузился в дела и, судя по всему, такое состояние ему нравилось. В суть его занятий Шлейсер не вникал, но в общих чертах знал, что он уже долгое время занимается исследованием некритовых тканей, которые в избытке поставлял Тиб.
К самим же некритам как и раньше относились с предельной осторожностью. Прямых контактов с загадочными псевдосуществами не допускалось. По-прежнему, хоть это и не было доказано, считалось, что некриты способны оказывать на земную жизнь разрушительное воздействие. Поэтому работа с препаратами, где бы это не происходило, проводилась в условиях полной герметизации с использованием предназначенных для такого вида работ манипуляторов.
В целом, начиная со времен Маккрея, в основе научного истолкования феномена некритов мало что изменилось. На основании обширнейшей базы данных, а наблюдение за псевдобиотой, продолжало производиться систематически, уже можно было с уверенностью констатировать: ареал распространения некритов устойчиво держался южного полушария, активных попыток с их стороны пересечь экватор не наблюдалось. На Эстерии продолжал действовать обнесенный оградой виварий, где уже более десяти лет “проживала” изолированная от внешней среды колония экзотических псевдоорганизмов. Какой-либо реакции обитателей вивария на отсутствие контакта с сородичами не наблюдалось. Они делились, росли и снова делились так же, как и остальные представители некроценоза. В случае гибели отдельных особей, органические остатки быстро разлагались, истлевали.
Поскольку у колониантов не было возможности проверить степень выживаемости некритов как в космосе, так и на других планетах Даира, Тиб и Фил в своих опытах ограничивались поверхностью суши, атмосферой и элементами акватории. При этом они статистически подтвердили ранее выдвинутое предположение о том, что ни состав, ни степень разреженности атмосферы влияния на степень активности некритов не оказывают, в то время как вода и грунт экранируют питающие их энерготоки: как и прежде невидимые, неосязаемые и никаким из известных науке способом не определяемые.
Оставалось не ясным и другое: если некриты тяготеют к дневной поверхности, то распространяется ли на глубину действие “s-фактора”, или же водные и скальные толщи нейтрализуют его действие. Тиб несколько раз обращался с предложением провести серию глубоководных экспериментов, отмечая, что возможностей имеющегося в их распоряжении аквацикла на это не хватает. В Метрополии с целесообразностью таких работ соглашались, но все никак не могли решить вопрос с доставкой соответствующего оборудования.
Шлейсер тоже недоумевал, почему организаторы проекта игнорируют инициативу биолога. Усматривают подвох? Или опасаются неадекватных действий делинквентов при работе над сверхсложными программами, в результате чего их жизни могут оказаться под угрозой? Им почему-то не дают возможности выхода в космос, хотя изучение смежного пространства могло бы многое прояснить. С другой же стороны там не могут не знать, какие кренделя выкидывает Арни, почти ежедневно рискуя свернуть себе шею. И ничего. Никакой реакции. Грубейшие нарушения регламента содержания обходятся ему чисто символическим наказанием, после чего все возвращается на круги своя. Неужели непонятно, что арсенал имеющихся здесь средств не соответствует реалиям, не отвечает условиям поиска, не позволяет сдвинуть с мертвой точки проблему расшифровки “s-фактора”, а значит не дает возможности разгадать тайну происхождения некритов?
В последнем отчете Шлейсер совместно с Тибом поставил вопрос о необходимости расширения масштабов и переориентировки значительной части опытов. Помимо ряда мероприятий по некритам, обновлению технической базы и автоматическому исследованию соседних планет, в число главных задач он включил и усовершенствование системы астрономических наблюдений, прежде всего заключающееся в монтаже нейтриноспектрального модуля.
В ОБЦЕСИСе обещали подумать. А это означало: если возврат к данной теме и произойдет, то не раньше чем через полгода.
Конечно же, такая реакция Центра никого не устраивала. Тиб рвал и метал, проклиная день, когда избрал для себя профессию биолога, и с присущим ему амикашонством  призывал все беды на головы так ненавистных ему перестраховщиков-козлодумов. Арни и Фил не отставали от него, изрыгая проклятья в адрес всех, кого только могли вспомнить. Рон держался тише, но его вид красноречивей любых слов свидетельствовал о солидарности с однодумцами. Шлейсер тоже был раздосадован, но вида не подавал. Он смотрел на них и дивился: это надо же так обмишуриться — не разглядеть под масками двоедушных лицедеев их истинных физиомордий. И что они думают в отношении его, Шлейсера, персоны? Каким будет день грядущий? И наступит ли он для него вообще?..

7

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
… Если возникновение в живой природе диссимметрии до недавних пор можно было объяснить изначально определившимся различием энергетических состояний органических молекул под действием космических излучений и вакуумных флуктуаций, которые, будучи следствием сформировавшихся именно данным образом мировых констант способствовали не нейтрализации, а усилению этих различий, то с открытием особого модуса каскаденианского некроценоза высветилось очевидное несовершенство антропоцентрической модели образования живого вещества. Нам так и не удалось ни смоделировать условия, когда-то возникшие на Каскадене, ни воспроизвести искусственным способом нигде более не наблюдавшиеся некритоподобные геноструктуры. 
Почему началось разделение ценозов в условиях единой экологической прасистемы? Что послужило причиной бифуркации исходной линии их развития И тут возникает следующий вопрос. А была ли вообще единая прасистема? 
Как часто бывает с серьезными научными проблемами, то, что в первом приближении кажется относительно простым, по мере углубления в суть вещей становится все более сложным. Попытки спроецировать наши знания на результаты деяний каскаденианского Демиурга к успеху не привели. 
Мы накопили огромный фактический материал, но как выяснилось, подавляющую часть информации мы не понимали прежде и не понимаем сейчас. Природа явлений оказалась не той, как было принято считать, и не те методы использовались для ее осмысления. Мы продолжаем находиться в плену ложных идей. Нашим знаниям не хватает определенности. Стало быть, недостаток ясности ведет к росту паллиативных, вероятностных обобщений, а значит является причиной противоречивости вытекающих из анализа обстановки выводов. 
Так что же такое некроценоз, и ксенотропия Эстерии в целом, с позиций биокинетики, как науки о происхождении жизни, о начале биодвижения, о переходе от неживой материи к активным витаструктурам? 
Некриты — это прежде всего органические квазисистемы, набор лишенных на первый взгляд целесообразности молекулярных взаимодействий, простота углеродсодержащих конструкций которых оказалась столь же ошеломляющей, как и сложность описывающей их теории. Как ни банально это звучит, но сравнивать их в первом приближении больше не с чем, кроме как с прокариотами — первыми земными существами, обитавшими почти в кипящем океане, практически без кислорода, в крайне нестабильных условиях, и не знавших смерти, так как они еще не были живыми и лишь овладевали основами термо-хемо-фотосинтеза, а значит, могли быть только разрушены, как любой неживой объект. 
Если на Земле и в пределах Нордленда эволюция живого в палеонтологической летописи прослеживается как непрерывная преемственность видов, то воссоздать картину эволюционного морфогенеза некроценоза нам, к сожалению, не удалось. Некриты не образуют ископаемых остатков. Не имея скелета, они разлагаются и практически не оставляют отпечатков или захоронений. Однако, проведя комплекс литологических измерений, нам удалось выяснить, что в некротории Каскадены эволюция затормозилась еще на заре биодвижения. А это свидетельствует о следующем: либо в тот период здесь создалась обстановка, которая продолжает оставаться в неизменности до настоящего времени, либо такие условия возникли раньше, либо же они существовали в данной области пространства всегда, то есть сложились задолго до формирования Даира и его планетной системы. 
Примечательным является и то обстоятельство, что у некротических систем совершенно отсутствуют признаки коэволюции. Иными словами: при изменении биоса на северном континенте экосистема на юге не меняется. На Земле это свойство живых организмов присутствует повсюду. Если у хищника совершенствуются охотничьи инстинкты, то и дичь вырабатывает соответствующую защиту. 
Из всех имеющихся в природе элементов для жизни особенно важны только шесть: углерод, водород, азот, кислород, фосфор и сера. Синтез АТФ требует тех же элементов кроме серы. В органоструктурах некритов используются те же элементы, только в других соотношениях. Но главным и в них остается углерод. 
Систематизация разновидностей некритов, как и должно быть, производилась согласно занимаемых ими экологических ниш: вода, суша, атмосфера. Подземные формы отсутствуют. 
В целом, повсеместно отмечается угнетенность развития находящихся в естественном состоянии некросистем, особенно в водной среде. Толща обитаемых глубин не превышает первых метров, в то время как гидробионты северной акватории встречаются в пределах всей зоны проникновения солнечного света. Невольно создается впечатление, что однажды возникнув, некриты поспешили перебраться на сушу. А может и наоборот — появившись на суше, они не спешат осваивать гидросферу. Среди немногочисленных водных представителей преобладают свободноплавающие медузоподобные таксоны (повидовое описание рецентных  форм приводится в атласах и спецразделах компендиума). 
Воздушные популяции представлены исключительно ксенобактериями и вирусами. Кроме того, микроорганизмы встречаются на поверхности грунта и в верхних слоях атмосферы, куда они выносятся конвекционными потоками. Пересекая экватор эти ксеномикробы утрачивают жизнеспособность и поражающего воздействия на биоту Нордленда не оказывают. 
Ниже приводится попытка анализа накопленной информации и вытекающие из этого выводы, которые, как уже указывалось, невозможно ни опровергнуть, ни доказать. Прежде всего надо отметить, что некриты, независимо от морфологии и среды обитания представляют собой одно- и многоклеточные доядерные организмы, у которых отсутствует хромосомный аппарат. Аналог их ДНК рассеян по всей клетке. Но расшифровать функциональную деятельность клеточного вещества и выделить в нем органокомплексы, хоть в какой-то мере напоминающие соединения ферментно-нуклеотидной и других жизненно важных для живых существ групп не удалось. Некриты гаплоидны, то есть однополые. Они не копулируют и размножаются делением. При этом материнский организм просто исчезает, породив два новых самостоятельных организма — клона. Наверное, при благоприятных условиях они стали бы господствующим классом и со временем распространились бы по всей планете, уничтожив органику Нордленда. Но размножаются некриты ограниченно, пропорционально имеющейся в их содержимом энергии. Поэтому только один процент планетарной биомассы приходится на некробиоту. Как уже отмечалось, они по сути дела бессмертны. Если некрита раздробить на множество частей, из них вырастут новые индивидуумы. Из большого фрагмента — большой некрит. Из малого — малый. Но такой же. Их можно только уничтожить: сжечь, взорвать, растворить или удалить из среды обитания. Некриты ничем не питаются, не оставляют продуктов жизнедеятельности. Возле них не отмечается концентрации кислорода, углекислоты, сероводорода и аммиачных соединений. К солнечному свету и вообще к электромагнетизму индифферентны. Выдерживают без последствий высокую радиацию и прочие виды облучения. Если они автотрофы, то должны подпитываться извлекаемыми из неорганических комплексов веществами: водой, углекислотой, серой, соединениями азота или какой-то латентной энергией, не проявляющейся в известных полях, кажущейся невидимой, но вполне материальной, содержащейся в скрытой форме invito клеточного и реагирующего с ним вещества. Из грунта, жидкостей, атмосферы ничего не извлекают: ни элементов, ни взвесей, ни влаги, ни зарядов. Корней тоже нет. Не нашло подтверждения и предположение о том, что некриты, якобы, подпитываются за счет содержащихся в них радиоизотопов, то есть будто бы они представляют из себя некий внутренний реактор. Да, в исследуемой цитоплазме действительно отмечались следы некоторых изотопов, но динамика их распада не имеет ничего общего с клеточной функциональной деятельностью. Условия вакуума и герметизации переносят без признаков беспокойства, но только на поверхности южной полусферы или над ней. Подземных и глубоководных условий не выдерживают. Как известно, к автотрофам относятся растения. Но некриты не только не являются растениями, но и обладают способностью передвигаться. Именно по этому признаку их условно отнесли к зоофитам, хотя они не имеют ничего общего с зоофитами Нордленда. (Тут, правда следует внести ремарку: некоторые специалисты более склонны соотносить их с КРИМами — кристаллическими микробами, обитающими в пассивном анабиозе внутри некоторых минералов осадочных и метаморфических пород). Из известных органов чувств у некритов развито только осязание. Глаз и ушей нет, реакция на запахи отсутствует. Рентгеновское просвечивание и некротомическое изучение показали полное отсутствие у них внутренних органов. Ни сердца, ни мозга, ни систем обмена или выделения. Только бессистемно распределенные внутри такой, работающей по замкнутому циклу “лаборатории” слабо и редко пульсирующие уплотнения клеточного вещества, возможно эти органы заменяющие. В той части ксеноморфных, лишенных выраженной специализации тел, где предположительно может находиться голова, имеются два коротких усика-антенны. Они всегда направлены на юг и вверх. Угол наклона усиков зависит от географической широты. Чем дальше от экватора, тем больше наклон. На полюсе они вообще стоят вертикально. Эту особенность как ни пытались объяснить — ничего путного не придумали. Остановились на том, что некриты будто бы таким образом реагируют либо на конфигурацию планетарного магнитного поля, либо на некий питающий их субстрат. Неуклюжи. Передвигаются медленно с помощью попеременно вырастающих из оболочки щупалец-псевдоподий. Скелет отсутствует, если не считать за таковой покрывающую со всех сторон тело плотную с игольчатыми наростами корку-мембрану, через которую, судя по всему, осуществляется связь с внешней средой. Водные формы большей частью полупрозрачны. В окраске наземных ксеноморфов превалируют оттенки серого и черного цвета. Но при нападении на своих биоантиподов корка у некритов приобретает кроваво-красную расцветку. Внутривидовый полиморфизм если и выражен, то очень слабо. Все особи, как правило, похожи друг на друга, а если и отличаются, то лишь размерами и оттенками цвета. В отличие от живых клеток, излучающих, пусть и слабо, но в широком диапазоне, некриты не излучают ничего. Биополе у них отсутствует: биофотонная эмиссия равна нулю. Общаются ли они между собой? Этот вопрос остался невыясненным, хотя отмечались случаи, когда они собирались в группы и совершали определенной сложности действия, сродни вождению хоровода. Однако, в отличие от функционирующих организмов Нордленда, они не производят других физических сигналов, будь то звуки или запахи. Вместе с тем появление одних особей вблизи других служит “поводом”, свидетельствующим об их готовности к проведению определенных совместных актов. Эту реакцию трудно проследить, но акустики выделили около десятка ультразвуковых фонем, не увязывающихся ни в один из известных в природе элементов звукоряда и не имеющих эквивалента ни с одним из звуков, издаваемых как земными, так и проживающими в пределах N-формата существами. Случаи нападения некритов друг на друга не отмечались. Отношение к парабиандрам и вообще к исинту спокойное, скорей даже безразличное. В свою очередь киберы тоже не воспринимают их как форму жизни. Не проявляют некриты интереса и к геологическим или физическим источникам энергии: вулканам, разломам коры, грозовым разрядам, реакторам, генераторам, космическому излучению. Вместе с тем у них отмечается явно выраженный биотаксис — тяготение к живому каскаденианскому веществу. Исследование взаимоотношений био- и некроценоза проводилось как в оборудованном на Главной станции виварии, так и в ареале их естественного обитания. Как выяснилось, некриты не являются редуцентами, то есть они не потребляют органических остатков. Ксеноморфы набрасываются только на живую органику, впиваются псевдоподиями в ткани органоструктур и поглощают содержащуюся в них энергию. Механизм этого процесса не изучен из-за сложности обеспечения чистоты экспериментов. Тем не менее, на описание приведенного выше явления имеет смысл потратить несколько дополнительных строк. Как известно, преобразование энергии в живых организмах идет через молекулу аденозинтрифосфата (АТФ). Энергия запасается в химических связях, а затем, по мере необходимости, расходуется на нужды клетки, будь то построение белковых и подобных им структур или сокращение мышечных волокон. Так вот, некриты не уничтожают животную клетку, так же как и не выпивают соки из растений. Они просто “выедают” из клеточной ткани энергию и тем самым обрекают организм на гибель от истощения. При этом, что особенно важно, разрушение структур АТФ производится не химическим или механическим путем, а совершенно невообразимом, не иначе как полевым способом. 
Наиболее благоприятные условия для развития некроценоза сложились на микроуровне. Атмосферные потоки регулярно пополняют на юге запасы нордлендских бактерий для утилизации их ксеновирусами. Правда, последние тоже в избытке выносятся в северное полушарие, где впоследствии и гибнут. Именно это способствует поддержанию сложившегося на планете равновесия. Несмотря на то, что биоэнергетическая подпитка стимулирует размножение некритов, демаркационный барьер ограничивает развитие этого процесса в планетарном масштабе и в конечном счете сводит на нет трансгрессию некроценоза. 
Некриты не волновики, поскольку у них есть масса. Если известный науке органический мир разделен на царства растений, животных, зоофитов, грибов, бактерий и вирусов, то некритов по большому счету нельзя отнести ни к одному из них. Можно лишь констатировать, что некрит (независимо от формы и размера) — это полифункциональная клетка, органическая квазисистема, таящая в себе ряд скрытых и неведомо каким образом сформировавшихся качеств. 
Какие же последствия может вызвать наступление некроценоза, если в силу неких обстоятельств нарушится существующее равновесие? 
Прежде всего, надо ясно представлять степень исходящей от некритов опасности. Если водные и наземные формы в какой-то мере контролируемы и в случае опасности могут быть уничтожены без особых для планеты последствий, то с микронекросом, в особенности с видом Cascadena necrosia, дела обстоят гораздо сложней. Бесконтрольное распространение экзовирусов безусловно приведет к пандемии. Конечным ее результатом может стать уничтожение нордлендской биоты. Но не это главное. Если в процессе последующего мутагенеза некрос войдет в контакт с земным биосом — а это, следуя логике прогноза, рано или поздно произойдет — то в считанные по космическим меркам мгновения земная форма жизни тоже может сгореть в огне биоэнергетического распада. Почему? Скорей всего по той причине, что современная наука не находит объяснения “s-фактору”. А значит, человечеству грозит опасность быть уничтоженным неизвестно от чего. 
Пока наши знания о Cascadena necrosia позволяют лишь предполагать, что, проникая в живую органику, энергофаги этого вида внедряются в биоструктуры и поглощают клеточную АТФ. В принципе, их действие чем-то сродни влиянию вирусов-убийц. Как показали исследования, размножаясь внутри каскаденианских организмов, necrosia трансформируется в ряд еще более агрессивных форм, развитие которых в конечном счете приводит к деформации и разрыву тканей у жертв с необратимыми для них последствиями. Даже если инфицированный объект вывести из зоны заражения, результаты ранее оказанного на него воздействия продолжаются сказываться и в последующем. В этом случае фаги, лишившись жизнеспособности, консервируются во внутренних органах объекта в виде заизвесткованных “капсул-дробин”, число которых, а значит и степень поражения биоструктуры, будет зависеть от продолжительности такого воздействия. При сильном поражении, когда ткани нашпигованы некритовой “дробью”, летальный исход неизбежен… 

8

В тот день, когда ультиматор в очередной раз отлучил Арни от пользования техникой, Тиб и Фил тоже решили остаться на станции. Шлейсер с утра отправился путешествовать по информатеке, а Рон, что бывало крайне редко, до заката провалялся на солнце. Получился как бы незапланированный выходной.
Вечером собрались в столовой. Ужин прошел в молчании. Разговорились лишь после того, как Дзетл сменил приборы на десерт и напиток из сока “плауновых”.
Тиб и Фил набили трубки и переместились на диван. Остальные остались за столом. Парабиандр по просьбе Рона вывел на окно панораму бабьего лета в смешанном лесу, после чего убрал остатки еды и лишнюю посуду. Столовая превратилась в уютную гостиную. Щедрые дары искусственной меди и золота, разбросанные осинами и кленами, способствовали созданию соответствующего обстановке настроению и располагали к беседе.
Несмотря на то, что между ними, казалось бы, все уже было переговорено, время от времени случались дискуссии, поводом для чего могли послужить даже отдельно высказанные мысли и предположения. Так случилось и в этот раз.
После того как пенитецианты дружно осудили нерадивость Совета в отношении активизации работ по “s-фактору”, Фил как бы между прочим заметил:
— Если я доживу до освобождения и выберусь отсюда, то скорей всего до конца дней останусь агностиком .
— На Меркурии я лишился лучшего друга, — скорей рассуждая, чем реагируя на слова нептунолога, проговорил Рон.
— Лишился лучшего друга? — потребовал уточнения Фил.
— Да. Он специализировался в области трансцедентальной психологии. Пытался влезть куда не надо.
— И что? — Фил выпустил клуб дыма, после чего соседи Шлейсера тоже потянулись за трубками.
— Ушел в заумь. Потерял себя.
— Последнее время меня преследуют странные мысли, — подал голос Арни. — Мне кажется, я начинаю мутировать. И будто у меня во лбу вырастает рог с глазом на конце, как у стегоцефала. Ну, абсолютно никакой логики.
— Ха! — Фил не упустил случая позубоскалить над майором. — Хочешь пример из того, что может получиться, если слепо придерживаться канонов логики?
— А то ты можешь придумать что-то умное?! — ухмыльнулся Арни.
— Чего ты не терял, то имеешь, — с глубокомысленным видом провозгласил Фил. — Рог ты не терял? Значит, ты рогат!
Все заржали, будто стадо жеребцов на выпасе.
— Не разу не встречал человека, который хотя бы раз в жизни не побывал в личине первостатейнейшего болвана, — отсмеявшись, заключил Рон. — В особенности это касается военных и психотерапевтов. — Когда Рон смеялся, было заметно как он, стесняясь природного недостатка, натягивает верхнюю губу на крупные, вкривь и вкось посаженные зубы. Поэтому смех его звучал примерно так: «Гу-гу-гу…»
— Но я же говорю о здравом смысле, — попытался объясниться Арни.
— Критерии здравого смысла неприменимы к человеческой логике, — поддержал нептунолога Тиб. — Наши судьбы и то, что мы наблюдаем здесь — первейшее тому подтверждение.
— Как ни крути, а все сводится к одному, — назидательным тоном продолжил Фил — В природе существует некий неизвестный нам принцип. И этот принцип что-то доказывает. Только ни у кого не хватает мозгов, чтобы его сформулировать и обосновать.
— Убийственное, отторгаемое моей сущностью, и в то же время воплощенное в реальность противоречие, — процитировал похоже свою, годами вынашиваемую сентенцию Рон.
— Пожалуй, — согласился Тиб. — Никто так и не придумал, какие критерии следует закладывать в основу различий между био — и некроценозом. То и другое — на органической основе. То и другое движется. Одно может “пожирать” другое.
— То, что некриты автотрофы — тоже ничего не доказывает, — подхватил мысль биолога Фил. — На Земле многие организмы создают органические вещества из абиогенных реакций При этом они состоят из белков, углеводов и липоидов, считаются живыми существами, хотя порой обитают в надкритических условиях.
Арни хлебнул из кружки, утер тыльной стороной ладони лоснящийся от стекающего на рубашку напитка подбородок, после чего обратился к присутствующим со словами:
— Мне например непонятно, почему некриты до сих пор не выстлали ковром Эстерию? Они же бессмертны. Что мешает им делиться до бесконечности?
— Нельзя забывать о равновесии, которое поддерживается здесь миллионолетиями, — ответил Шлейсер, тоже не без удовольствия смакуя пряное зелье. — Вулканы, оползни, цунами…
— Нет, наверное есть еще что-то, — выразил сомнение Арни и, выколотив трубку в пустую кружку, приказал Дзетлу заменить ее. — И это что-то гораздо в большей мере ограничивает их размножение.
— Похоже, так. — Тиб последовал его примеру и, “по-обломовски” развалившись на диване, принял вальяжный вид. — Причин может быть несколько. Наиболее вероятной, мне кажется та, которая увязывается с концепцией физико-климатического лимитирования. Слов нет, обитать некритам приходится в крайне тяжелых условиях. К счастью для других популяций. Вы видели, с каким удовольствием они впиваются в своих диссимметричных собратьев. А может, здесь тоже существует механизм, ограничивающий формирование сообществ, как генетический код предопределяет и тормозит развитие того или иного органа. Например, у земных грызунов и некоторых видов насекомых — когда их много — даже эмбрионы и половые клетки самопроизвольно рассасываются.
— А может, некриты подобны тому, что принято называть компьютерным вирусом? — в свою очередь предположил Арни. — Было же время, когда его считали самостоятельной формой жизни — небелковой, полевой. Он тоже ничем не питался, ничего не выделял. Такая форма вполне могла получать энергию из неизвестных нам источников. Не имея собственной системы обмена, такие псевдосущности использовали системы тех, в кого внедрялись, заражали и заставляли исполнять свои наказы.
При этих словах Шлейсер вздрогнул. Грудь кольнуло так, будто под сердцем открылась зарубцевавшаяся рана. В душе оттушевались блики воспоминаний, от которых если до сих пор и не удалось избавиться, то по крайней мере считалось, что все связанное с “Ясоном” раз и навсегда отправлено в глубины подсознания. И тут всплыло… Бесплотная жизнь… Меганоид… Апоплексия чувств и нервов…Снарт… Аина… Грита…
Ерунда, — отмахнулся от слов майора Тиб. — Сравнение явно неуместно. Комп-вирус, ордогенез, электронная самоорганизация на базе интегральных схем — это производное деятельности человека. Когда-нибудь с этим покончат, не сомневайся.
— Тогда объясни, только внятно, на кого и больше всего похожи некриты? — снова спросил Арни. — Конечно, кроме тех примеров, которые нам известны.
На лице биолога отразилось удивление.
— Никогда бы не подумал, что эта тема должна тебя интересовать.
— И все-таки? — продолжал любопытствовать Арни.
— Тиб почесал затылок, одним глотком опорожнил полкружки и вслед за тем принялся объяснять:
— Если у этой нежити и есть с чем-то сходство, то пожалуй лишь с земными плазмодиями, споровиками, ну и конечно же с вироидами. Но при этом у нее наблюдается полное отсутствие признаков ауры живого существа.
— Они мертвее, чем мертвец в могиле, — добавил Фил, сладко потягиваясь и зевая во весь рот.
— Тогда это просто механические системы, действующие под влиянием “s- фактора”, - выдал очередное заключение иногда проявляющий признаки глубокомыслия, но никогда не заглядывавший в компендиум Арни. — И нечему удивляться. Наш Дзетл, например, тоже неживая, но активно и даже сознательно функционирующая система. И это никого не смущает.
— Не совсем так, — подал голос флегматично наблюдающий за происходящим Рон. — В случае гибели некрита гниение биомассы сопровождается разложением органокомплексов. При этом, как и должно быть, выделяются те же летучие сероводород, аммиак и меркаптаны. Дзетл же в лучшем случае пойдет на слом или в переработку. Так что никакого сходства между исинтом и некроценозом я не вижу.
— Интересно, а бывают у этих тварей какие-нибудь патологии или уродства? — Судя по развитию разговора, тема некритов не на шутку заинтересовала Арни.
— Ты что, издеваешься? — выкатил глаза Фил. — Какие признаки уродства могут быть в облике уродов, которые уже сами по себе уродливей всего на свете? — Он брезгливо передернул плечами. — Эти мешки с протоплазмой, комки слизи, стегоцефалы и прочая нечисть если что и вызывает у меня, так это чувство глубочайшего отвращения….
Шлейсер в таких собеседованиях старался участия не принимать или ограничивался односложными репликами и замечаниями. Все эти разглагольствования горстки никаким образом не влияющих на события в масштабе космоцива отщепенцев, ему до смерти надоели. Изо дня в день. Одно и то же. Из пустого в порожнее. Знали бы они, как на самом деле выглядит и из чего состоит доподлинный створ миров!.. Но надо было жить, мыслить, сдерживать себя и поддерживать отношения, как бы они не складывались.
— Эй, генерал! — окликнул его Арни. — Чего молчишь?
— Да не генерал я, — поморщился Щлейсер. — Сколько раз говорить! Бывший кампиор, и ничего более. Даже знаков отличия нет.
— Пусть так. Не спорю. Тогда ответь: некритов пытались инфортировать в другие части космоса?
— Насколько мне известно, нет. — Шлейсер попытался вспомнить, что знал в этой области. — Физики до сих пор не понимают, что такое инфортация. А взаимодействие двух явлений неизвестной природы, как известно, может привести к непредсказуемым результатам.
— Понятно, — согласился Арни и тут же переключился на другое. — Тогда скажи, почему молчит космос?..
По мнению Шлейсера это был самый идиотский вопрос из числа тех, которые ему когда-либо задавали. Озвучить то, что он на самом деле знал… вот так взять и сформулировать сокровенное, отдать на суд этим полуоборотням — полуинтеллектуалам такое, о чем он и сам порой боялся подумать?! Нет… И еще раз нет… Он ничего не скажет. Никогда. Ни при каких условиях и обстоятельствах…
Тем временем Арни, не дождавшись ответа, плюнул в направлении виртуальной бабочки, порхающей в багряно-янтарном межлистье окна, и вслед за тем продолжил развитие неожиданно заинтересовавшей его темы:
— Уже сейчас накопленная цивом информация может быть транслирована в полосе доступных частот за несколько наносекунд. Разве не так?
— Ясное дело, — не стал возражать Фил. — Только к чему это?
— Допустим, еще какой-то цив разместил на Каскаде генератор, который куда-то передает то, что мы называем “s-фактором”.
— Так это или нет, можно узнать лишь отправив кого-то на Эстерию. В скафандре.
— Хорошая мысль, — согласился Арни. — Ты эту идею подал, ты и сходи.
— Зачем я? — ухмыльнулся Фил. — Можно стегоцефала послать.
— А как ты его засунешь в скафандр? — оскалился Тиб. — Да и скафандров у нас нет.
— То-то, и оно, — не стал спорить Арни, и вслед за тем с неудовольствием заметил: — Ладно, я дилетант в вопросах естественных наук. Но в истории с Каскаденой все сваляли дурака, начиная с Академии и кончая вашим дерьмовым Советом.
— Он не наш, — набычился Тиб, но тут же смягчился. — В одном ты несомненно прав. Эти безмозглые болваны, протирающие штаны на вылизанных льстецами академических лавках, то ли в самом деле не знают, то ли не берут в расчет очевидные вещи. Отписки. И только. То, в чем здесь мы пытаемся разобраться, действительно полно несуразностей, касающихся на мой взгляд ключевых вопросов. Оказывается, то, что я предлагаю, на их взгляд не стоит выеденного яйца. Одним словом — галиматья. Но мои мысли, как и все фундаментальное в науке, ложатся в обоснованную фактическим материалом симметричную схему.
Тиб изрядным глотком промочил горло, откашлял смешанную с каденианской пылью табачную горечь, после чего продолжил:
— Да, никто не обладает полнотой истины. Это невозможно. Но во всем следует придерживаться чувства меры, не фарисействовать и не забивать демосу мозги всякого рода благопристойностью. Вы только послушайте, что вещает в своем компендиуме этот дурында Маккрей!
Тиб, похоже по количеству выпитого, опять вошел в “тему”, и как было не раз, оседлал любимого конька.
— Цитирую по памяти, дословно. — Он взмахнул рукой. — «…Несмотря на то, что у науки обычно нет подкрепления сиюминутным успехом, нам важно знать, кто, как, о чем говорит, чьи и какие идеи нам внушает…»
— Каково?! — он ткнул кулаком в сторону Шлейсера, подразумевая в его лице так ненавистного ему оппонента. — Чувствуете хитросплетение псевдомутотении пустых словес?! Хитер, плут! Его не переспоришь! Представляете?! Нет подтверждения сиюминутным успехом?! Это значит, можно трепать языком о чем угодно, делать умное лицо, связно излагать мысли, одеваться по последней моде, лобызать задницу кому следует, а там само собой придут и слава, и успех. Появятся ученики. И привилегии достанутся. И звания не обойдут.
— Прекрасно сказано! — воскликнул Арни, после чего нагнулся к уху Шлейсера и вполголоса добавил: — Молодец, Тиб. На этой богом проклятой планете и правда очень скучно. Одно лишь радует. Сюда ссылают только особо одаренных негодяев.
Тем временем Тиб разошелся не на шутку:
— Я зачитаю вступление к своей речи, которую произнесу в день церемонии избрания меня в состав президиума Академии наук.
— Какие могут быть вопросы?! — в один голос возгласили Фил и Арни. Перспектива от души повеселиться придала обстановке особый колорит.
— Выкладывай, что ты там насочинял, — добавил Рон. — А мы послушаем. И заодно оценим твои шансы.
Тиб встал, принял степенный вид и, окинув немногочисленных слушателей таким взглядом, будто перед ним была многотысячная аудитория, заговорил сильным, поставленным в лучших традициях ораторского искусства голосом:
— Путь от общих истин к частным определениям — путь так называемого дедуктивного анализа — ненадежен и малопродуктивен, ибо общие положения формулируются рассудком, а не обуславливаются действительностью и ничего конкретного из себя не представляют. Однако и противоположная крайность — слепое и бессистемное коллекционирование фактов — тоже не приносит результата. И наука превращается в бессистемный набор случайных догадок, в мусоросборник истин. Нет, доподлинный путь истолкования природы — индуктивный синтез. Иными словами, это метод последовательных обобщений: от частных, добытых опытным путем результатов, к все более объемным заключениям. От фактов — к причинам. Да, действительно нельзя думать, что предназначение естественных наук состоит лишь в том, чтобы приносить сиюминутный профит, удовлетвориться успехами, очевидными для всех. Подлинным двигателем знаний всегда оставались и продолжают оставаться эксперименты, опережающие практику, которые может быть сейчас кому-то и кажутся ненужными, но в целом озаряют и предвосхищают целый мир — мир будущего…
Тиб на мгновенье прервался, перевел дыхание и, удовлетворенный выражением лиц внимающих его словам слушателей, продолжил:
— После долгих лет изоляции, я только укрепился в мысли, что у природы есть план, который она целенаправленно реализует. Эволюция… Последовательная смена видов, а может и не только это… И причиной вымирания когда-то живших существ может быть только изменение генетического кода, мутации, являющиеся ничем иным как реакцией живого на изменение окружающей среды в результате глобальных процессов.
Почему в природе отсутствуют, и палеонтологические данные это подтверждают, промежуточные, переходные формы от одного вида к другому? Почему смена одних созданий другими происходит не плавно-аналоговым, а скачкообразно-дискретным способом? Дело в том, что мутацию, способную видоизменить организм, можно представить только лишь как результат приобретения клеткой нового устойчивого признака в условиях продолжительного стресса, будь то изменение уровня освещенности, радиации, химической среды, давления, температуры и так далее. Это как раз и не желают признавать креационисты, по мнению которых бог не только сотворил мир из ничего, но и единовременно создал всех когда-либо населявших этот мир существ. Да, подвергшаяся мутации клетка может погибнуть, и тогда целый род или даже более крупная биометрическая единица выпадет из эволюционного сонма. Но клетка может и выжить, выработать устойчивость к стрессовым условиям, в результате чего приобретет новый признак. В дальнейшем этот признак передается новым поколениями и сохраняется у потомков при снятии продолжающегося в течение — что особенно важно — не одного тысячелетия стресса. Впоследствии комплекс-сторож возвращается к обязанностям оберегать клетку, но уже будет вынужден считаться с новоприобретенным свойством и приспосабливаться к нему. Так действует молекулярный механизм эволюции, и ему нет альтернативы!..
— Браво! — Фил был в полном восхищении. Не удержавшись, он сорвался в аплодисменты. — Клянусь Посейдоном и его нимфами, наука многое потеряет, если лишится такого как ты дарования.
Рон и Арни тоже, не менее красочно, выразили одобрение, после чего предложили биологу продолжить речь.
— …Как известно, более двух миллиардов лет единственными существами на Земле, да и здесь тоже, были прокариоты — простейшие одноклеточные существа, лишенные ядра. Потом на каком-то этапе эволюции они объединились с другими, такими же простейшими клетками, вступили с ними в симбиоз, и в результате миллионолетнего приспособления друг к другу совместно образовали эукариоты. Несомненно, это был трудный и сложный процесс. Но именно те немногие организмы, которые выжили в ходе жесточайшего противостояния, предопределили путь дальнейшей эволюции, дали начало истинным гибридам-симбионтам, внутри которых уже устойчиво и мирно сосуществовали бывшие враги…
Тиб замолк и церемонно поклонился.
Фил от избытка чувств цыкнул зубом и мечтательно закатил глаза:
— Если то, что ты задумал, сбудется, я пойду к тебе на роль даже самого завшивленного референта.
— А я сформирую приличную охрану, — добавил Арни, отсалютовав докладчику запотевшим, истекающим пеной пласт-магом.
Реакция Рона была более сдержанной. Да и выглядел он хуже, чем месяц назад. Теперь почти с уверенностью его можно было принять за чахоточного или источенного внутренним пороком наркомана. Ввалившиеся щеки, нездоровый румянец, выступающие скулы, тихий с придыханием голос, в котором проскальзывало что-то схожее с агасферовской неприкаянностью.
— Неплохо сказано, — с усилием выговорил он. — Но я бы предостерег тебя от излишней категоричности. Не надо касаться бога. Я бы сказал так: Pater majome est . И на том бы ограничился. Или вообще не трогал бы креационистов. Зачем они тебе?
— Когда твоя жизнь обесценена, и ты прошел все круги ада, тогда становится все равно, что будет дальше, — Тиб окинул его ничего не выражающим взглядом. Будто скользнул глазами, не заметив. — И никакие пасторали, никакие клевреты теизма и так называемые боги не возвратят тебя в то состояние, в котором ты раньше был. И тогда захочется не только самому подохнуть, но и весь мир уволочь с собой.
— Золотые слова! — встрепенулся Арни. — Черт бы побрал это клятое человечество! Подумаешь, пуп мироздания! Куда ни глянь в космос — везде все одинаково. И опять мы в центре мира. Херня какая-то! Если бы я вдруг встретил инопланетянина, то потребовал бы от него сделать то, о чем вымаливал мой сокамерник во время следствия.
— И о чем же он просил? — поинтересовался вспомнивший подобное состояние Шлейсер.
— Как только наступала ночь и в тюрьме все успокаивалось, он вцеплялся в решетку и орал во всю глотку: «Федералы! Нажмите кнопки!.. Нажмите кнопки!..»
— Как же ты собираешься общаться с людьми, если так о них думаешь? — Шлейсер ничуть не удивился откровениям майора.
— А зачем с ними общаться? — хмыкнул Арни. — Много ли мне надо? Место, чтобы хорошо платили. Стойка в баре. Мальфара на ночь. Честно сказать, я не выношу всяких там коллективов, товариществ и сборищ. Так же, как не могу смотреть на работу паталогоанатомов. И то, и другое вызывает рвотный рефлекс.
— Как же ты дослужился до майора?
— Служба — другое дело. Когда я вижу цель и нажимаю на спуск, то не размышляю, кто есть кто. Да и миндальничать в десанте не принято. Там каждый сам за себя. К тому же дисциплина.
— Я хочу добавить, — Фил выпятил переполненный выпивкой живот, сыто рыгнул и бросил в сторону дока испытующий взгляд. — Напрасно ты вступаешься за бога, Рон. Что он тебе дал? Способствовал карьере? Помог решить вопрос с невестой? Пришел на выручку, когда тебя засунули сюда?.. Посмотри, на кого ты стал похож. На тебе же лица нет.
— Я констатирую одно: теорию добра развивали во все времена, но теорию зла так никто и не стронул с места. У нас, чего скрывать, чуть ли не в генах заложена ненависть к чужому счастью.
— Похоже, ты начинаешь постигать истину, — язвительно ответил Фил. — Еще немного, и я уписяюсь, прежде чем ты дашь мне для анализа пробирку.
— В словах Рона есть определенный смысл, — сказал Тиб, проигнорировав реплику нептунолога. — Один известный футуролог как-то обмолвился: «…Недостаточно, чтобы мы были счастливы, надо еще, чтобы были несчастливы все остальные…» И потом, каждый из нас верит в свою, лично ему присущую точку зрения. Одни любят. Другие ненавидят. Так устроен мир. И никуда от этого не деться. Главное в том, что каждый верит в свою правду, потому что это освобождает от необходимости что-то доказывать.
— Sapienti sat  — выдал в ответ пространную тираду Рон и тут же пояснил ее. — Одни стали богаче, другие беднее. Но по большому счету никого эти перемены не сделали счастливее. Пример из моей практики. Аркс-к-Ноор, быстро разбогатевший на спекуляции медстимуляторов, получил неврозы. Оказалось, в душе он обычный люмпен. И что делать с миллионами, он не знал. С другой стороны, Джаба Нейвил — сильный предприниматель. Он хотел большего. Набрал кредитов. Оформил ряд концессий. Считал, что задавит всех на Меркурии. И что? Его нашли в сточном коллекторе.
— А мне наплевать на остальных, — фыркнул Арни. — Счастлив кто из вас или нет — какая разница?! Во мне, например, постоянно вырабатывается избыток энергии. И я вынужден время от времени ее сбрасывать, нравится это кому или нет. Раньше это было проще — в любой момент кто-то попадался под руку. И потом, я всегда действовал вопреки установкам. Наверное, потому до сих пор и жив. Ел, пил, развлекался когда считал нужным. Слушал только свой внутренний голос. И он никогда не подводил. Когда нас атаковали контртрейдеры, я поступил единственно верным способом. Иначе гнил бы вместе с остальными. Или был бы рассеян в прах. Все определяют гены. И хоть ты тресни, хоть наизнанку вывернись, а свой код не изменишь. К тому же еще и судьба… Если тебе суждено получить пулю в лоб, то в огне ты не сгоришь и в воде не утонешь.
— Понятно, гомофобы твоего типа доместикации  не подлежат, — сардонически ухмыльнулся Рон. — Могу лишь посочувствовать и дать совет: держись правила «Dum spiro, spera »  и тогда тебе будет легче бороться с бесами.
— Заткнешься ты когда-нибудь со своей латынью?! — огрызнулся Арни. — Неужели нельзя изъясняться нормальным языком? С тобой вообще скоро никто не станет общаться!
Рон поморщился и, не удостоив майора ответом, демонстративно повернулся в сторону Тиба.
— Я конечно являюсь сторонником презумпции отсутствия чудес, — проговорил он бесцветным голосом. — Но как ни пытаюсь, не могу понять — на чем основывается гармония живого? Как эта гармония строится и развивается? Как воспроизводят гены присущие родителям черты? Вплоть до мельчайших деталей строения раковины какого-нибудь моллюска, включая и четко определенное для каждого вида поведение. Даже рост живого организма, и тот надо вовремя остановить. Не говоря уже о цвете глаз, волос, кожи. Возможное на современном уровне описание действия модели ДНК ответа на этот счет не дает. Где хранится пространственная запись, которая переводит химический язык генокода в реальную объемную структуру физического тела? Ведь клетка откуда-то знает, когда ей надо остановиться, перестать делиться и какой статус принять, чтобы войти в состав того или иного органа.
— То о чем ты спрашиваешь, еще никто не облек в форму определенности, — судя по виду, Тиб отнюдь не утратил желания порассуждать об основах основ. — Чтобы разобраться в этом, надо знать некий первичный закон или если хочешь план, инициировавший творение мира.
— А еще должен быть закон, объясняющий почему мир именно такой, почему он и разум в нем эволюционируют именно так, — добавил столь же готовый потрепать языком Фил.
— Пожалуй, согласился Тиб. — И когда он будет открыт, космологи построят, так сказать, модель Бога, который оформил мировой дизайн, порядок, согласовав такие колоссальные масштабы. Как ты считаешь, кампиор? — обратился он далее к Шлейсеру.
— Не знаю, — пожал плечами тот. — На эту тему уже столько сказано. Да и Маккрей, насколько я помню, тоже не обходил этот вопрос молчанием.
— Что за чушь! — налился негодованием Тиб. — Попытки Маккрея углубиться в суть вещей и отыскать зерно истины в переплетении скрытых от дилетантствующих говорунов первооснов материи, не более как смехотворны. Его потуги объяснить имеющую место быть природу вещей, я склонен расценивать не более как чистейшей воды мистификацию, сработанную на основе умышленного перевирания результатов основополагающих натурфилософских исследований…
— Уймись, — одернул его Рон. — Похоже, ты перебираешь. То бога припомнил. Теперь опять за Маккрея взялся. Дались они тебе… Не надоело “вербальщиной” заниматься?..
— А это как? — спросил Арни.
— Вербальный — значит устный, словесный, — пояснил Рон. — То есть, сказать ты можешь что угодно. Разбрасывайся устными заявлениями сколько душа пожелает. Но истинное значение слова твои приобретут только в том случае, если будут подкреплены фактами или же под ними будет стоять твоя подпись.
— Есть вещи, под которыми хоть сто раз подпишись, достоверней они не станут, — осклабился раздобревший от располагающей к интересному разговору обстановки майор. — Я, например, не во всем из того о чем здесь говорится разбираюсь, но некоторые вещи представляю себе достаточно ясно. Взять хотя бы время. Для меня время — это прежде всего способ наиболее приемлемого объяснения феномена распространения светового луча. Скорость света обладает особым свойством и качественно отличается от всяких иных скоростей. Это не может быть случайным. В моем представлении — это скорость видоизменения самого пространства.
— Ну, ты даешь, инфантерия — изумился Фил. — Растешь на глазах. Никогда от тебя такого не слышал. Если и дальше так пойдет, к концу срока ты всех нас переплюнешь.
Илоты не без ехидства отнеслись к реплике нептунолога и не упустили случая каждый по-своему подковырнуть майора. Один лишь Шлейсер промолчал. А что он мог сказать? Его знания в части всего, что касалось релятивистских эффектов и квантовой телепортации, намного превышали осведомленность собеседников. Даже на комментарии размышлений майора и то было жалко тратить силы. Никто ничего не поймет. Тем более не имело смысла объяснять положение дел в области суб-сверх-гиперсветовых скоростей, и всего что с ними связано.
Между тем Рон обратился к Тибу со словами, которые пожалуй впервые пробудили у Шлейсера интерес к беседе.
— В последней партии некритов я обнаружил несколько экземпляров, которые продержались дольше остальных. Где ты их откопал?
— Тиб передернул плечами, бросил в сторону дока взгляд, в котором сквозило явное нежелание распространяться на данную тему, и в подтверждение своих мыслей ограничился уклончивым ответом:
— Эта информация не содержит ничего ценного.
— И все же? — в свою очередь полюбопытствовал Шлейсер.
— Склонный к фанаберии , Тиб не любил когда к нему приставали с неудобными вопросами. Обычно в таких случаях он осаживал собеседника, а если тот не унимался, осыпал скабрезностями, а то и пинка мог дать. Только по отношению к Шлейсеру он такого себе не позволял. Он вообще старался не конфликтовать с кампиором, интуитивно чувствуя, что тот ему не по зубам.
Так вышло и в тот раз. Уже готовая было сорваться с его хлесткого языка инвектива  сменилась вполне пристойным эвфемизмом :
— Часть материала Дзетл отобрал в средних широтах, часть взял из вивария. О каких экземплярах говорит Рон, я не знаю. Завтра сверим номера, уточним привязки. Тогда и станет ясно.
Вообще-то у Тиба, непревзойденного мастера эристики , всегда и на все случаи жизни был подготовлен обтекаемый, а главное не подлежащий сомнению или уточнению отклик. И Шлейсер это знал. Но правду ли говорит Тиб или скрывает что-то, наверное, не смог бы определить даже самый искусный психолог.
Вопрос о том, что стало бы с Каскаденой, окажись вдруг некриты неподконтрольными “s-фактору”, муссировался в самых черных тонах еще со времен первых экспедиций. Особо жуткие прогнозы выдавали вирусологи и специалисты в области генной инженерии. Поскольку некриты не испытывали потребности в питании органическими соединениями и обладали способностью выдерживать условия близкие к космическим, то нетрудно было представить, какой размах могла принять чудовищных масштабов некропандемия. К тому же, оказавшись в новых условиях, метаплазма вполне могла обрести способность к “поеданию” не только представителей местного биоценоза.
Пользуясь случаем и несмотря на то, что по имеющимся в информатеке материалам Шлейсер был неплохо осведомлен о состоянии дел в современной ксенобиологии, он решил освежить память, а заодно послушать, что думают на этот счет колонианты.
— Что сталось бы с нами, если бы мы попали под действие некроатаки? — спросил он, прежде всего адресуя вопрос к Тибу.
Биолог, похоже, не был готов к такому повороту. Он, как показалось Шлейсеру, даже растерялся. Рука, которая держала кружку, дрогнула, часть содержимого выплеснулась ему на брюки.
Чертыхнувшись, Тиб смахнул капли, утер лицо, после чего, уже справившись с секундным замешательством, заговорил каким-то сдавленным, ранее несвойственным ему голосом:
— Не знаю, с какой стати ты затронул эту тему, но раз уж мы ее коснулись, попробую изложить кое-какие, главным образом свои личные соображения. Так, условно. В самых общих чертах.
При этих словах он окинул кампиора пристальным взглядом, в котором отразилось нечто такое, чего раньше не наблюдалось.
Остальные притихли и даже, как показалось Шлейсеру, закаменели, будто вдруг подверглись какому-то невидимому воздействию.
— В принципе, с равной долей вероятности, можно предполагать несколько вариантов развития экспансии. — Тиб снова принял важный вид, огладил цвета вороньего крыла бороду и стал, уже в который раз набивать трубку. — Поражающая сила некрофактора может оказаться безграничной. И тогда весь, когда-то зародившийся биотропный мир, будет уничтожен. Возможно, диссимметричные структуры активизируются, возьмут верх и сами изведут носителей псевдожизни. Кроме того, порождения про — и метаценоза смогут сосуществовать бесконечно долго в условиях, исключающих взаимодействие. Но самый вероятный вариант развития сценария мне представляется следующим образом. — Тиб изобразил на лице выражение “примо-центариуса” и, пристегнув Дзетлу на запястье “флэш” с очередным заказом, продолжил: — Приспособившись к новым условиям, некриты могут захватить нордлендскую жизнь путем ассимиляции с ней. Поскольку у них нет ни органов чувств, ни органов пищеварения, и они не реагируют на мертвую органику, прикрепленные формы им не потребуются. Тогда, в результате сложившегося парасингенеза нордлендские организмы будут служить для них особым видом “энергетического лакомства”, а также выполнять роль скота, обслуживания и транспорта.
— Похоже, ты готов наделить их признаками разума, — хмыкнул под стать биологу развалившийся на диване Фил.
— Конечно, нет. Подобная некритам органическая масса из неспециализированных клеток не может быть мыслящим созданием, поскольку она лишена органов, способных обрабатывать информацию. Как известно, с биологической точки зрения они мертвы. Дисбаланс соотношения изотопов углерода в органике некритов в сторону обогащения легкой компонентой однозначно свидетельствует о небиологическом происхождении некритовых молекул.
— У этих тварей действительно нет ни одного жизненно важного органа, — согласился Фил. — Нервная система, если она вообще есть, децентрализована, диссимметрия отсутствует…
Тут, со свойственной ему бесцеремонностью, в разговор втерся Арни: — Вот вы тут лопочете — симметрия… диссимметрия!.. А может хоть кто-нибудь внятным языком объяснить — что это такое?
— М-м-м… — Фил пожевал губами: — Понимаешь, пехтура, диссимметрия — это не просто особый вид симметрии. Это еще и несовместимость со своим зеркальным отражением.
— Это как?
— В самом общем случае диссимметрия проявляется, когда при отражении объекта сохраняется левая и правая ориентация — киральность.
— Не понял.
Фил заржал:
— У тебя такой вид, будто тебя напугал некрит! Объясняю. Допустим, ты везешь свою красотку отдохнуть на природу. Впереди дорожная развязка. И тут, при повороте руля влево твоя машина идет вправо. Уразумел?
— Не совсем.
— Я растолкую, — пришел на помощь нептунологу Тиб. — Допустим, твоя мальфара понравилась еще кому-то, и он решил ей попользоваться.
— Так-то я ему и позволил!
— А он и спрашивать не станет. Саданет тебя в левый глаз, а фингал выскочит под правым. Это и есть диссимметрия.
— Так не бывает.
— Еще как бывает! — повторно загоготал Фил. — И не только такое. Уже тот факт, что ты со своим гребанным уморазумением находишься здесь, свидетельствует о том, что какие-то атомы сбились с пути, закрутились не в ту сторону и в итоге оказались не на своих местах.
— Склонный к эскападам  Арни в долгу не остался.
— Что ты тут устраиваешь театр! Метасценоз! Посмотри на себя в зеркало. Там же вместо отражения — морда ехнутого стегоцефала! Если так понимать диссимметрию, тогда мне все понятно. И никакого Маккрея не надо.
— Маккрей, если и не последний идиот, то законченный болван, это точно! — Тиб, как запрограммированный на определенное действие автомат, подхватил излюбленную тему. — Окатыш гомогенеза! — Его усмешка переросла в гримасу. — Именно по милости таких как он, мы находимся здесь. И что мне остается делать?.. Впасть в ипохондрию? Отдаться на волю случая? Утратить надежду на благоприятный исход, а вместе с тем потерять уверенность в оправданность существования?.. Нет! Не бывать такому! Не для того я стремлюсь перебороть судьбу и, несмотря ни на что, продолжаю оставаться в душе оптимистом.
— И все-таки, чего следует опасаться, если у некритов проявится совместимость с земными организмами? — Шлейсер вновь вернулся к вопросу, который его больше всего интересовал.
— Методика научного поиска на Каскадене была поставлена настолько непрофессионально, что составить обоснованный прогноз не представляется возможным, — взялся за пояснение Рон. — Никаких специализированных исследований в области иммунной защиты земных организмов здесь не проводилось. Ограничивались общими наблюдениями. Это уже потом спохватились.
— Как я понимаю, некрит — это клетка без ядра, — собравшись с мыслями, продолжил он. И клетка эта в процессе размножения делится пополам, причем не как-нибудь, а либо достигнув соответствующего уровня зрелости, либо будучи разделена механическим путем на части. При делении генетический материал этой клетки в равных долях распределяется между вновь образовавшимися особями. В принципе, ничего нового. Типичный процесс клеточного деления с примитивной генетической программой — воспроизведение исходного самоподобного продукта и ничего более. Действие, используемое природой в известных нам реакциях. Причем, совершенно безобидных для подавляющей части населяющих этот мир существ. Но если некая, наделенная неизвестными качествами метаклетка приобретет свойства патогена, ситуация может измениться.
Давно известно: некоторые виды патогенов маскируются под полезные для клетки вещества и могут беспрепятственно преодолевать заслон ее рецепторов. Проникнув в клетку, патоген секретирует в нее ферменты, выделяет токсины, обволакивается своеобразной “оболочкой”, которая позволяет ему напрямую перемещаться от клетки к клетке и тем самым, минуя защитные системы организма, распространять инфекцию. Такие невидимые чудеса клеточной трансформации — как плодотворной, так и негативной — окружают нас со всех сторон и представляют собой один из непременных элементов жизни, а не исключено что и какую-то общевселенскую суть.
— С моей точки зрения ты описываешь нелогичную ситуацию, — дернулся Арни, осоловевший не столько от количества выпитого, сколько от не совсем понятных высказываний дока. — Твои слова выражают лишь одно: попытку высказать спорную идею без риска быть опровергнутым достойного уровня специалистом.
— Не стану отрицать, — согласился Рон. — Речь не идет о гипотезе, претендующей на роль абсолютно верной. Но она может стимулировать мои дальнейшие исследования.
— Опять ты взялся за логику, — Фил выпустил в сторону Арни клуб табачного дыма. — Если следовать только законам логики, то нас вообще не должно быть на свете. Тем более — о чем неоднократно говорил Тиб — в данном месте и в этот момент времени.
Арни в долгу не остался. По степени несвязности и бессодержательности своих высказываний он мог дать Филу сто очков вперед. Но как ни удивительно, угловатость мыслей, приправленная врожденным косноязычием, порой придавала его словам особый смысл.
— Я хоть и безродный, но кое-какое представление о началах жизни имею, — сказал он. — Взять ту же Метрополию. Посели европейца в Азию — он и через миллион лет не станет азиатом. Пересели азиата в Европу — он так и останется азиатом. А негр за полярным кругом никогда не превратится в эскимоса. Может, и на Каскадене так? Сама за себя решает: где чему или кому быть?.. где не быть?..
— Мне кажется, кто-то из вас, занимаясь не совсем понятными опытами с некритами, может нанести Каскадене серьезный ущерб, — заметил Шлейсер, все больше мрачнея.
— Если она не угробит нас прежде, — отозвался не менее пессимистически настроенный Рон.
— Что ты под этим понимаешь, некротень стоеросовая? — насторожился Арни.
— Мы будем вечно находиться здесь… не сможем пробить блокаду Метрополии. — Плечи Рона поникли, лицо приняло привычно тоскливое в последние дни выражение. — И не потому, что свет признал нас виновными, а по той причине, что мы тоже, как бывает с инфорнавтами, превратились здесь в экзотов. И нравится вам это или нет — но мы являемся не чем иным как пробным материалом, сырьем для осуществления кому-то угодных, но в принципе ничего не решающих виталогических программ.
Арни расхохотался, причем лицо его, к смеху не приученное, поразительно изменилось:
— Если так, то почему ты до сих пор не задушил себя или не сбросился со скалы?
— Я не Янз, — выдавил не разжимая губ Рон. — И не Схорц. Могу лишь добавить — здесь, как и в рамках любого рода пенитенциариев, происходит закупорка психики и с годами она только развивается…
— Бесконечность! — пришел на выручку эскулапу Фил, понимая, что внезапно завязавшееся противостояние может испортить остаток вечера. — Столь удобная в общих рассуждениях, она в эмпирической области превращается в аналог неопределенности, в пустой символ выхода истины за пределы явственного. В реальности, как ее принято понимать, имеют смысл не какие-то и кем-то придуманные бесконечности, а вполне допустимые с позиций вероятности вещи: например, происхождение жизни в космосе… на Земле… на Каскадене…
— Я понял, о чем ты, — на лице Арни отразился неприкрытый протест. — Некое нечто, случайное и незваное, раньше нас подобралось сюда и живет здесь. Так?! Непонятные по форме и содержанию некриты! Явившийся издалека, инфортировавшийся в эту часть пространства сквозь несметное число световых лет ”s-фактор”! Что еще?.. Почему меня не пускают в Эстерию? Срок добавят? Я и так захлебнулся. Мне в этой жизни уже ничего не надо. Как и Рону…
— Может, поговорим о сверхцивилизациях? — Фил хотел еще потрепаться, поэтому сделал попытку смягчить прения и вернуть разговор в спокойное русло.
— Ни у жизни, ни у псевдожизни на Каскадене нет признаков разума, — раздраженно ответил Рон. — На планете нет ни малейших признаков цивилизации. Значит, граница между югом и севером, несмотря на весь набор гипотез, создана бессознательно.
— Мне тоже кажется, что искать здесь следы разумного присутствия, по крайней мере несерьезно, — зевая согласился Тиб. — Существует модель, согласно которой физвакуум или если хотите кварковое поле обладает неограниченной внутренней энергией, скрытой от внешнего мира собственной динамикой. Импульсное освобождение такого рода энергии было бы эквивалентно космическому взрыву. Но энергия эта, хотя мы ей частично и пользуемся, запрятана на расстояниях во столько раз меньше атомного ядра, во сколько раз само ядро меньше Даира. Вот где надо искать эти самые сверхцивилизации!
— И как ты это собираешься делать? — фыркнул Арни.
— Наверное, существует особый тип полей, которые могли бы пролить свет на отголоски процессов такого уровня.
— Ерунда, — отмахнулся Арни. — Спектр досконально изучен. И никаких новых полей или волн быть не может.
— Как можно говорить о том, чего не знаешь, — усмехнулся Тиб. — Исследуя спектр можно заявить, что гравитации или флуктуаций энтропии не существует.
— А я все-таки не исключаю, что здесь когда-то побывали инопланетяне, — высказал свою точку зрения Фил. — Может, эта планета специально создана такой. И служит чем-то вроде сигнального буя.
— Каким же это образом? — скривился Рон.
— Киральность — единственный отличительный признак двух ценозов при равенстве других констант, — охотно взялся пояснять Фил. — И если с одним из них что-то произойдет, это будет служить сигналом о том, что в данной области пространства появилась осмысленная сила, способная оказать на местных обитателей воздействие, то есть заявить о себе. Разве не так? За примером ходить не надо. Раз уж мы сюда добрались, то рано или поздно найдется возможность нейтрализовать и некритов, и действие “s-фактора”.
— Звучит неплохо, — одобрительно кивнул Тиб. — И вполне правдоподобно.
— А если вдруг случится катаклизм и одна из форм жизни будет уничтожена? — не без ехидства заметил Арни.
— Спора нет, — ответил за нептунолога Тиб. — Катаклизм вполне возможен. Вот только вероятность, что граница его действия пройдет строго по экватору, исчезающе мала. Считай нулевая.
Шлейсер слушал и не мог не отметить, что некоторые высказывания собеседников в полной мере соответствовали его рассуждениям. Например, мысль Тиба о существовании иноизмерцев или замечание Фила о возможности скрытого наблюдения за состоянием тех или иных разделов космоса. Впрочем, им — дилетантам в космологии — можно болтать о чем угодно, не опасаясь выставить себя дураками. Пусть развлекаются. И опыты свои пусть продолжают. Лишь бы дров не наломали. А то получится как с Геонисом. Последствия той злополучной экспедиции надолго, если не навсегда, перекрыли космиадорам дорогу в окрестности звезды Аксоль. И казалось бы ничто не предвещало беды…

9

… Как подсчитали эксперты, финансирование программы поиска внеземной жизни или хотя бы предисходного ее базиса уже обошлось космоциву в сумму, достаточную для превращения родной гелиосистемы в цветущий сад. Несмотря на бесчисленные экспедиции, пополнение семейства активных планет происходило крайне медленно. И это при том, что к моменту расцвета трансцедентальной астронавтики уже было известно несколько сотен тысяч неорганических соединений, а количество органических комплексов вообще исчислялось миллионами. Казалось бы, при таком изобилии атомных комбинаций, в окружающем космиян пространстве обязательно должны встречаться компонент-системы, на основе которых зарождается жизнь. Между тем, космос упорно не желал выступать в роли вселенского инкубатора. В межзвездных облаках было идентифицировано лишь несколько сотен видов молекул, причем большая их часть состояла из малого числа атомов. Как ни пытались космо-экзохимики маккреевского ТИВЖа и других профильных ведомств вымостить основание эволюционной пирамиды идеями панспермии, им даже не удалось создать теорию, описывающую самопроизвольное образование в разреженной среде молекул, содержащих хотя бы пару десятков компонентов. В какой-то момент у Фариана Мендлера — председателя совета директоров инвестирующего космовиталогическую отрасль холтекса “Экзоплан” и одновременно вице-президента Всемирного научного центра — лопнуло терпение, и разработка целевых проектов прекратилась. Вместе с тем, как уже отмечалось, всем без исключения космолетчикам будь то военного, космодезического, ресурсного или транспортного ведомств как и прежде, помимо основных обязанностей, вменялось проводить экзобиологические исследования, а если позволяли возможности, то и вводить в штат специалистов соответствующего профиля.
Не избежал этой участи и экипаж Шлейсера. Помимо набора инструктивных предписаний и комплекса витаструктурных тестов, кампиорам приходилось выполнять много других дел. Например, при исследовании терраподобных объектов надо было выдавать прогноз, вероятно ли там воспроизведение искусственным путем обстановки, в которой стало бы возможным поддержание близких к земным условий. Если да, то каким образом? Изменением состава атмосферы? Запуском планетарных реакций на высвобождение из силикатов кислорода? Синтезом катализаторов из инертных соединений? Или отделением от природных растворов воды в жидкой фазе?.. Приходилось изучать возможность трансформации силовых полей, звездного ветра, радиации питающих планеты звезд, корректировки планетных орбит и трасс метеоритных потоков. Однажды они оказались настолько близки к открытию элементарных форм преджизни, что уже казалось, нет иного пути, кроме как объявить во всеуслышание о раскрытии величайшей из тайн. Но не сложилось… И опять же, благодаря роковой случайности. Причем антигероем в тот раз выступила Аина…
Шлейсеру не особо везло с активными планетами. До этого случая, пожалуй, только на Гроттеле — планете черной звезды Рафис — обстановка в какой-то мере напоминала условия преджизни. Ее освещенность практически была равна нулю. Согревалась она внутренним теплом, которое удерживалось неагрессивной атмосферой. Благоприятное сочетание космологических и геодинамических факторов — прежде всего, относительно близкое расположение планеты от светила и умеренная активность мантии, позволяющая без взлома коры формироваться устойчивому долгоживущему рельефу — способствовали развитию там приемлемого для существования примитивных структур климата. Правда, там почти не было воды, и повсеместно имели развитие мощные радиационные аномалии. Зародись там жизнь, конечно же, она была бы устроена по особому способу и не имела бы ничего общего ни с земной, ни с каскаденианской формами. Что касается Страггла и Енуфлекта, то на роль прародителей витаструктур ни один из них и близко не подходил. Первый вращался слишком медленно, в результате чего за “год” одна его половина сильно перегревалась, вторая же переохлаждалась. А второй был спутником газового гиганта и, как это часто бывает, большую часть орбитального пути проводил в области повышенного гамма-фона.
Экспедиция к Геонису — планете звезды Аксоль — организовалась по материалам инфорт-рекогносцировки астродипластума “Биг-Сэнд 2”, проведенной еще в начале текущего столетия одним из ведущих косморазведчиков Артемом Килениным. Планета стояла одной из первых в ряду объектов, перспективных на бериллий — сырье, уже мало применяющееся в области утратившего актуальность термояда, тем не менее пользующееся широким спросом в других техноотраслях. Немалое значение для включения астродипластума в разработку имел и тот факт, что Аксоль по всем параметрам вписывалась в группу светил классов F-К с массой 02–18 солнечных масс, находящихся в зените главной последовательности.
Геонис — крохотный верикамент , вмурованный мазком Творца в изрядье звездной круговерти — венчал вереницу уже известных, но, увы, бесплодных в отношении жизни миров: либо изначально мертвых, либо слишком молодых для инициации декосных реакций.
Насколько Шлейсер помнил, при организации той злополучной экспедиции миссионеры не испытывали, как нередко бывает, негативного контента к объекту посещения. Быть может, только некое сходство Аксоли с Эстобианом, где, просто по-идиотски — иначе не назовешь — погиб экипаж Пилиева, напоминало о том, что здесь тоже следует держаться настороже. Напоминать-то напоминало, только серьезно отнестись к возможности провала миссии тогда никто не удосужился.
Сперва Геонис, а он, пожалуй, кроме магнитного поля и близких к земным темпоральным циклам, во всем (включая и орбитальное положение) походил на Венеру 2 — Аттапагор, предстал перед космиадорами в виде светящейся точки, утопающей в рубиновом излучении Аксоли.
Астьер точным маневром перевел “Ясон” в противоускорительную спираль. Какое-то время потребовалось для формирования картины состояния надатмосферного поля и расчета оптимальной траектории.
Но вот, аллоскаф осел на устойчивой орбите, после чего кампиоры приступили к составлению присущего планете “класс-файда”.
Спектральный окрас Аксоли, уровень и скорость нуклеосинтеза (превращение легких элементов в тяжелые), инсоляционные характеристики, проявления внутри — и внесистемной космоидеографии, мало чем отличались от подобных ей светил. Типичный представитель своего класса. И ничего более. Солнечный ветер, как и положено “управленцу” уважающей себя звезды, обволакивал сформированное ей “хозяйство” из четырех планет, в котором Геонис занимал сложившееся здесь за миллиардолетия до визита аллонавтов положение. Сохранились и следы когда-то бушевавших в его окрестностях гравитационных штормов: кольца астероидных рифов с признаками разрушения когда-то огромных монолитов; россыпи кометной шрапнели; облака метеоритной пыли…
Воспоминания о сливе, абрикосе, крыжовнике, антайском яблоке… канитель, осевшая на кончике метеоритного хвоста… астения… Вот, пожалуй, и все что осталось в памяти, и с чем ассоциировалась в тот раз деконтаминация. Нет, не все. Еще почему-то в сознании воспроизвелись слова отца: «Занимайся себе доступным, и не верь в свет тоннеля, в конце которого может ничего не быть».
Молчание пространства как всегда впечатляло. Но оно отнюдь не свидетельствовало о молчании самого Геониса.
После того как кампиоры исследовали разрез планеты от дальних следов атмосферы до ядра, они знали о ней все: вещественный состав; уровень колебания магнитного, радиационного, гравитационного поля; распределение давления и температуры; норму осадков; экстинкцию  солярного потока при его прохождении сквозь атмосферу; состояние плинпола ; сырьевой потенциал. В немалой мере тому способствовали два фактора: съем текущей информации со спутника, заброшенного еще Килениным на ковровую орбиту, и проведенная этим же спутником геологическая призмоскопия, позволяющая теперь не только обозревать с высоты любого уровня элементы рельефа и типы главных структур, но и спектрозондировать, увеличивать и как угодно модифицировать изображение.
Надо отдать должное Киленину и аппаратуре Службы галактического позиционирования. Координаты фильер TR-каналов, космореперов и дальних астродипластумных триаков за это время нисколько не изменились. Неизменными остались и производимые ими сигналы. Что же касается планетарных триангул, то при виде их Астьер не мог не восхититься. Они ничуть не пострадали от воздействия хотя в целом и нейтральной, но таки требующей применения консервантов среды.
Программа исследования Геониса была сверстана так, чтобы предотвратить какие бы то ни было случайности. Перед посадкой сервисных модулей с десантом следовало еще раз проверить состояние аэродинамического щита — атмосферного экрана, при непредумышленном контакте с которым слайдеры могли вызвать непредсказуемые реакции в плинполе.
Но как избежать нежелательных последствий? И как их можно предусмотреть?..
Накопленный опыт в исследовании терраподобных объектов обязывал аллонавтов придерживаться правила — не соваться прежде времени туда, где не знаешь чего ожидать. Но это в теории. На деле же почему-то всегда складывалось не так. Чего скрывать, режим “vit -серча”  испокон веку считался в разведке самым сволочным. В этой части работ исполнителям отводилась роль неких сказочных героев-недоумков, которым предписывалось искать то, не знаю что, к тому же неизвестно каким образом эти самые поиски организовывать.
Грита, а в тот момент она была главным распорядителем событий, начала с того, что дала Аине указание уточнить состав околопланетной космической пыли, атмосферных взвесей, газов и аэрозолей, а главное, повторить с орбиты комплекс анализов на хлорофилл и подобные ему соединения. И это при том, что проведенное Килениным бурение льда в полярных широтах не выявило признаков витагенеза как на углеродной, кремниевой, борной, германиевой, фторной, так и на какой другой основе по крайней мере за последние пятьдесят миллионов лет. По сложившейся в экипаже традиции распоряжения старшего по вахте обсуждению не подлежали. Установки Гриты не отличались многословием и были предельно категоричными: «Верх предусмотрительности. Крайняя степень осторожности».
Правда, не обошлось без эксцессов. Сперва Снарт надумал исколоть Геонис лазерами и таким способом добыть недостающие сведения, но получив от Гриты трепку, уединился со спектроанализатором и занялся наблюдением окрестного космоплана с колоритным, что не часто бывает, цветонабором звездных развалов. Потом Астьер, а у них с Гритой в то время наблюдался очередной физиологический кризис, то ли со зла, то ли от избытка нерастраченных чувств, полоснул уникластерной очередью в направлении того планетарного полюса, где смыкаются силовые поля и где, как правило, формируются наиболее информативные атмосферные аномалии. Грита была вне себя и чуть не разорвала его на куски, когда увидела, что в том месте, где только что красовалась прикрытая ледовым панцирем столовая гора, образовалось нечто похожее на марсианский канал.
Но в конце концов, как и должно быть в сплоченной компании, разногласия, по крайней мере внешне, были улажены; равновесие отношений в экипаже было восстановлено. Планета, столь долго ожидавшая визита, примирила всех.
Совсем как завзятый астролог, Шлейсер оценил положение звезд в соседнем асторге дипластума, после чего назвал состав десантной группы. На этот раз кроме него в нее вошли Сета, Аина и Грита. Подвергшиеся единодушной критике пилот и универсал остались “загорать” на орбите.
Два слайдера, транспортируя жилой и лабораторный модули, без особых проблем доставили кампиоров на окраину материка, где по данным Киленина располагалась одна из обширнейших рудных провинций, и где он оставил большую часть регистрирующей аппаратуры. Наладив связь с “Ясоном” и настроив КЗУМы на полную герметичность, все четверо, как только открылись створки фронтального и борт-шлюзов, ступили на первородную бесприютную поверхность.
Окружающий пейзаж впечатлял. Извилистая прибрежная полоса шириной около пятидесяти километров, на горизонте сменялась водами океана. С обратной стороны — жесткий материковый кратон. На дальнем плане вместо гор — гряда тонких зазубренных пластин. Вместо почвы — слоистый цвета красного мяса камень с лавовыми наплывами. Кругом маарные озера, стяжения и развалы открытых руд. Рельеф настолько грубый, что казалось, будто верх планеты сложен из отдельных, еще не притершихся друг к другу глыб. Представлялось даже так, что эти мегаблоки ворочаются, трутся, крошатся и разламываются прямо на глазах. Эффект присутствия на пороге исполинской кузницы усиливался еще и звуковым сопровождением, создаваемым “казеумными” тонаторами. Тренированный слух без труда различал в синтезированном фильтрами звукоряде отголоски далеких вулканических взрывов, скрежет глубинных тектонических подвижек и порывы никогда не утихающего здесь ветра. Дикий, угрюмый мир, неприглядный лик которого подчеркивали истекающая кровавым пурпуром Аксоль и свинцовые струпья блуждающих в глубине такого же окраса небе облаков.
— Никакой надежды на успех, — разочарованно вздохнула Грита, исследовав содержимое установленного Килениным накопителя витакинетических осцилляций. — С чего начинать, не знаю. Если здесь есть, или когда-то была жизнь, то она невидима, неслышима и неосязаема нашими детекторами.
— А что, если и нам поработать с “унипринаж-тестами” , — подала мысль возившаяся со своими заботами Сета. — Только по другой, не киленинской методике. — Она уже вдосталь насмотрелась на подступающий со стороны материка скаловорот и теперь с помощью пенетратора пыталась подыскать на бугристой каменной поверхности наиболее удобное место для установки сейсмодатчиков. Аина ей помогала, главным образом одним лишь только женщинам понятными советами, что обеих смешило до слез.
Грита была далека от причины веселья подруг и думала о своем. Являясь одним из опытнейших в системе ГУРСа экзобиологов, она уже понимала: Геонис оказался далеко не тем подарком, каким без проверки временем попытался представить его Киленин. Теперь в ее представлении складывалось так: планета, на которую возлагалось столько надежд, в конечном счете ничем не выделялась в кластере не единожды смоделированных исинтом ситуаций. Об этом же свидетельствовали и результаты многолетних наблюдений автоматов Киленина. Что же тогда искать?.. Где?..
В отличие от Гриты, Шлейсер был несказанно рад открывшемуся во всей красе, да еще и в стиле “гаргантюа” геопаноптикуму. Пока Сета с Аиной размещали аппаратуру и занимались разбивкой лагеря, он успел облететь окрестные предгорья.
Вывороченное временем на поверхность содержимое недр не могло не вызывать удивления. Проявления такого уровня кристаллогигантизма и супермасштабной минеральной конгломерации раньше ему не встречались. Район высадки слайдеров приходился на краевую часть крупного массива красноцветных гранитоидов, которые, что было характерным для Геониса, слагали большую часть планетарной коры.
Повсюду были разбросаны огромные более десятка метров в длину призмы берилла, бертрандита и что поразительно — кристаллы фенакита, содержащего бериллий до половины массы.
Минералогический парк с уникальной экспозицией — так можно было охарактеризовать царство редкостных пегматитов, рисунком напоминающих готическую фрактуру или искусную литоглифику. Массивы грейзенов. Скарны, набитые как булки изюмом неизвестной природы кристаллами. Огромной мощности и размеров жило-трубо-пластообразные тела с гнездами друз и скоплений самых что ни на есть экзотических минералов. Эти образования густо наполняли сложно дифференцированный породный массив и придавали местности сказочный вид, который, казалось бы, невозможно создать одними лишь природными силами.
Шлейсер не смог побороть искушение и, хотя это вряд ли бы понравилось Грите, решил ознакомиться с экзотическим антуражем поближе. Оценив наметанным глазом обстановку, он направил слайдер в проем между остатками метаморфизованной кровли интрузива, где поверхность в буквальном смысле устилали мегакристаллические вывалы.
Следовало ли соблюдать ту осторожность, о которой все время твердила Грита? Наверное, да. Потому как если бы здесь были какие-то признаки жизни, их легко можно было уничтожить, или по крайней мере нарушить сохраняемый здесь миллиардолетиями энергообмен. Но это на словах. На деле же многие вещи рассматривались под иным углом. Как-то мало верилось, что случайный выхлоп слайдера или еще что-нибудь подобное, может вызвать существенные изменения в местной экологии. Тем не менее, он скрупулезно выполнил предпосадочный норматив и только после этого ступил на край откоса, усеянного скоплениями разноокрашенного кварца.
День клонился к вечеру. По мере приближения к горизонту, меднокрасный диск Аксоли темнел и уже больше напоминал не предзакатное светило, а мангал с тлеющими угольями. В небе тоже наметились перемены. В палитре коралловых отливов зародились и стали быстро разрастаться пепельные тени, в результате чего противоположный солнцу край небосвода обрел грязно-красную с переходом в серые тона окраску. Дальний план просматривался достаточно четко. Правда, кое-где перспектива терялась в пригоризонтной дымке, фрагментами сменяющейся причудливо калейдоскопической вязью мрачноцветных облаков. В целом же пейзаж в сторону материка был везде одинаков: выщербленные горные пластины и лысые пики гольцов; линейные структуры типа ущелий; следы былых и недавних извержений.
Даже толком не разобравшись в специфике строения рудного поля, Шлейсер сообразил: здесь содержатся практически неисчерпаемые запасы ценнейшего сырья с концентрациями, о которых можно лишь мечтать. Открывшиеся факты свидетельствовали о древнем внедрении в кору дискондартных глубинных плутонов. Об этом прежде всего напоминали характерные для такого типа тектогенеза просадочные трещины и сопровождающие их швы, насыщенные рудным концентратом.
То, что окружало в тот момент кампиора, одновременно напоминало и развалины античных построек, и остатки ископаемого леса. На покрытой каменной крошкой поверхности в беспорядке лежали, а местами из гнезд во все стороны торчали огромные трех-четырех-шестигранные и более сложно модифицированные кристаллы. Чего тут только не было! Сросшиеся сдвойникованные агрегаты шпатов-ортоклазов; листы отражающих зеркально-слюдяной поверхностью свет флогопитов; кубы неотличимых от золота пиритов; актинолитовая зелень, иглы касситеритов…
Но больше всего впечатляли “гиперкарандаши” белых, желтоватых и зеленых бериллов. Устойчивые к выветриванию, они тысячелетиями накапливались и теперь походили на гигантские поваленные колонны или стволы окаменелых деревьев…
Он долго стоял у границы крупного, теряющегося в дальних отрогах жильного тела, и все не мог оторвать глаз от переливающейся радужными цветами кристаллической массы. Эклогиты! Спутники кимберлитов. А раз так, должны быть и алмазы.
Потом прикинул: опоисковать территорию труда не составит. Степень обнажения местности идеальная. Почвы и растительности нет, элювио-делювиальный чехол лишь кое-где прикрывает породные выступы.
Закатные краски аляповатыми мазками легли на обращенные к солнцу склоны. Смеркалось. Первородный ландшафт подернулся багрово-черной вуалью.
«Наверное, и на Земле когда-то так было, — подумалось под очередной то ли порыв ветра, то ли эруптив далекого вулкана. — И пожалуй не раз. Только опять же, вся эта красота разрушалась, уходила на переработку в глубины недр, не оставляя после себя ни следов, ни памяти. Так и человек со своими мыслями и планами: придет… уйдет… На том все и кончается…»
Наметившийся было философский настрой нарушил миарт. От него поступил сигнал о завершении сканирования доступных наблюдению участков рельефа. Далее он известил о выявлении в полутора километрах к югу характерных для данного типа формаций акцессорных комплексов.
«Похоже, здесь должны быть изумруды, — отметил Шлейсер. — Или на худой конец аквамарины. Пока не стемнело, надо прогуляться и если повезет — приготовить подарки». С этой мыслью он засек переданные миартом координаты, после чего перебрался на гранитный увал, где в отполированном ветрами кристаллическом субстрате, без всякой связи с составом, структурой, трещиноватостью тоже “плавали” приличных размеров берилловые “бревна”, и заторопился к ярко-рыжей проплешине на соседнем склоне…
Следующий день начался с рутинной работы. Чтобы найти здесь то, чего вполне могло не оказаться, предстояло просеять триллионы бит неоднозначной информации.
Исходной предосновой “унипринажа”, несмотря на крайнюю степень его ненадежности, считалось наличие в атмосфере кислорода, метана, аммиака, других связанных с жизнедеятельностью газов, и свидетельство того, что эти газы восполняются. В принципе, этого достаточно. Но вот найти прямые доказательства того, что такое восполнение происходит витагенным путем — задача в условиях потенциально преджизненных ситуаций практически невыполнимая. Оставались только косвенные методы, число которых составляло не один десяток, а суммарная эффективность — “ноль дым” процентов.
Почему экзобиологи вообще зацепились за Геонис? Что послужило причиной для развертывания здесь полномасштабной исследовательской программы?
Прежде всего, за планетой тянулся шлейф из истекающей в космос атмосферы, в котором были обнаружены углеродсодержащее комплексы, пусть и простые, но вполне достаточные, чтобы говорить о совершающихся здесь неких нетривиальных превращениях. Пользуясь случаем, панспермисты в очередной раз задудели в свои панспермистские трубы. Они быстро нашли аналогию между тем, что обнаружили на Геонисе и таким же атмосферным шлейфом Земли, где как известно, вследствие электростатической левитации микроорганизмов, то есть их способности наэлектризовываться и под воздействием электромагнитных полей преодолевать силы тяготения, на пылевых частицах обитают некоторые виды спор и бактерий. При этом они полностью игнорировали факт, что даже самые неприхотливые органоструктуры за пределами атмосферы не только не хотели размножаться, но и вскоре погибали. В тираж снова вышла гипотеза, что все живое и предживое может прижиться на других планетах, окажись те на пути распространения таких шлейфов. Может, посеянный этой возней ажиотаж и не вызвал бы в среде палео-неокосмологов резонанса, если бы во главе развернувшейся кампании вновь не выступил все тот же плутоватый энерготерик Зопплби, по инициативе которого они когда-то были засланы в злополучный пелленариум Фоггса. Впрочем, о Зопплби и его теории можно было думать что угодно, но Геонис и в самом деле заслуживал внимания экзобиологов. Плотность атмосферы, климат, набор химических соединений, планетарный геотектогенез — все это во многом сходилось с тем, что когда-то было на Земле. И потом — здесь была вода. Пусть даже не в таком количестве, как на той же Земле или Каскадене. Но именно та самая вода, без которой трудно вообразить структуру какой-либо формы жизни.
Не мудрствуя, Грита решила начать корреляцию со времен земного архея. Если исходить из материалов палеореконструкций, то Геонис вроде как давно уже вышел из младенческого возраста. Подобная обстановка держалась здесь по крайней мере последние полтора миллиарда лет, о чем свидетельствовали результаты анализа ископаемых газово-жидких включений в породах и минералах. Что касается состава архейской и геонисной атмосфер, то их тоже многое объединяло: азот, метан, аммиак, сероводород, окись и двуокись углерода, гелий, водород. Правда, здесь отмечалось больше аргона, но как вскоре выяснилось, это являлось следствием распада калия, которым был обогащен преимущественно гранитный чехол коры. Хватало и кислорода, только он, как активный окислитель, связывался в атмосферной углекислоте, воде, минералах литосферы и в свободном состоянии не наблюдался. В ряду органических соединений, кроме метана, отмечались простейшие аминокислоты, ацетилен, синильная кислота, формальдегид и другие комплексы, часть которых вполне могла подойти для синтеза протеинов и их производных. По всему выходило, что условия для зарождения кислородно-белковой жизни здесь были. Оставалось только эту самую жизнь отыскать или хотя бы определиться с предисходным витакинетическим базисом. Что касается других допустимых форм жизни, например таких как электронно-полярная, кристаллическая или гравитационная, то из-за отсутствия принципа поиска и диагностики таких форм, вопрос об их существовании мог рассматриваться только теоретически без применения каких-либо экспериментальных методов.
Согласно теории, возникновение жизни из неживой материи предполагает образование малых органических молекул в восстановительной атмосфере через естественные энергетические явления: разряды молний, электромагнитные и химические явления на границах неоднородностей, проникающий ультрафиолет, космическую радиацию…
В принципе, методика поиска признаков жизни на экзопланетах ничем не отличалась от поисков ее в кометах и метеоритах, был бы набор необходимых компонентов и зачатки потенциально активных молекул. При этом один из главных методов экзобиологического анализа сводился к следующему: если в исследуемой среде есть метан и он произведен бактериями, то соответствующим образом сложится и соотношение изотопов входящего в метан углерода.
С целью повышения достоверности информации о типах формирующихся на планете экосистем, Грита существенным образом переформатировала программу витакинетического тестирования. Она вызвала на связь “Ясон” и отдала Снарту распоряжение продублировать, с учетом корректировки, последние измерения киленинских автоматов, обследовать с максимально возможной детальностью атмосферный разрез Геониса, а заодно провести изотопный анализ соединений серы и фосфора.
— А мне чем прикажешь заняться? — напомнил о себе Астьер, не без зависти наблюдая, как Шлейсер, буквально утопая в сокровищах, бродит во владениях геонисного Плутона.
— Если будешь хорошо себя вести, я попытаюсь уговорить командора, чтобы он отпустил тебя на свободу. Но запомни, без моих указаний — ни шагу!
— Ладно, — скрепя сердце согласился Астьер, который терпеть не мог когда им так вот командовали. — Говори, что надо делать.
— Подготовь слайдер и прощупай осцилляторами зоны окисления. Только в атмосферу не входи.
— Зачем тебе это?
— Здесь есть места развития красноцветной коры выветривания. Ее образование могло быть связано с деятельностью микроорганизмов.
— Это вовсе не обязательно, — выразил сомнение Астьер. — Кора могла сформироваться и по другим причинам.
— Например? — потребовала уточнения Грита.
— Да хотя бы при метеоритной бомбардировке с высаживанием ионов феррума. Или при насыщении атмосферы им же в результате извержений. Глянь, какое здесь небо. Чем тебе не Марс?
— Для Марса твои рассуждения может и подходят. Там вся поверхность такая. А здесь ожелезнение носит локальный характер. Вспомни Биандру. У нее тоже красное небо. Но цвет его определяется не железом, а насыщенностью и размерами атмосферных аэрозолей. Здесь тоже есть взвеси. Да и спектр Аксоли имеет значение.
— Хорошо, это я сделаю, — не стал спорить Астьер. — Что еще?
— Отправь свободные зонды на бенталь. Пусть покопаются на дне водоемов и в придонном слое.
— Вижу, ты всерьез занялась поисками признаков терраподобия?!
— А что остается делать? Если немалая доля земных осадков производится прокариотами, причем без участия кислорода, то почему не допустить, что такой же принцип уместен и здесь?
— Что-то не спешит твой принцип реализовываться, — не удержался, чтобы не съязвить Астьер. — Так и Аксоль погаснет, пока ты будешь разбираться.
— С таким помощником как ты, точно не управлюсь, — парировала Грита. — Не теряй время. И постарайся что-нибудь найти. А то еще долго будешь звездам серенады петь и кометам хвосты накручивать.
Астьер, сгорая от желания как можно скорее присоединиться к Шлейсеру, тут же умолк.
Аина тоже нашла возможность пообщаться со Снартом. Она передала универсалу массу необходимых на ее взгляд наставлений, а напоследок, для профилактики, тоже устроила ему выволочку, и посоветовала для снятия опалы не лениться и как следует поразмяться с “унипринаж-тестами”…
Жизнь. Что же это такое?.. На первый взгляд вопрос настолько банальный, что на него уже перестали отвечать. Классическая наука давно дала исчерпывающую оценку этому явлению. И оценка эта, в отличие от самого явления, выглядит необычайно просто: «Жизнь — это клеточные или субклеточные системы, способные воздействовать на окружающую среду и обладающие фертильностью, то есть способностью к репродуктивной деятельности».
Что искала Грита и что она хотела получить искусственным путем?..
Там, где жизнь естественным образом развивалась миллиарды лет, ее приспособляемость просто поражала. Перечень экстремальных форм земной жизни составлял внушительный список и продолжал пополняться. В каких только средах они не обитали… Но… Ни одна из этих форм не выдерживала инопланетных, даже казалось бы, близких к исходным условий. Почему? Что мешало “закаленным” земным организмам адаптироваться в чужеродной обстановке? Даже с Каскаденой оказалось не просто. Земные хемотропы из числа простейших там тоже не приживались. Растения не расщепляли вещества из атмосферы, воды и почвы, а животные, в том числе и плотоядные, не переносили местного корма. Причина была одна: несовместимые типы биоструктур и, как следствие, отсутствие усвояемости одних форм другими. Тут никуда не деться.
Что же мешало бактериям-хемотропам приживаться на тех планетах, где были такие же источники неорганической пищи и близкое к родным условиям окружение? И как бы повели себя современные земные формы, окажись в своем же земном архее?.. Эти вопросы, как одни из главных в программе заселения миров, ставились на всех уровнях, исследовались всеми возможными способами. Ответа не было. Главное объяснение неудач сводилось к тому, что несмотря на кажущуюся суперуниверсальность проявлений жизни, каждый ее вид очень специфичен и может существовать только в узких рамках отведенных ему условий. Вероятность же того, что такие условия в иной обстановке даже для одного вида могут подобраться самопроизвольным способом, очень мала. По крайней мере, такого сочетания витакинетических обстоятельств космоцив еще не наблюдал. Вместе с тем, нельзя сказать, что в этой области ничего не делалось. Постепенное (эволюционное) приживление культур велось постоянно и в широких масштабах. Но опять же, до существенных результатов, учитывая длительность процесса акклиматизации, было еще очень далеко…
Пока Сета занималась закладкой геофизических профилей, Аина и Грита определили места расселения инкубированных на борту «Ясона» органоструктур. Затем, стараясь максимально разнообразить набор исходных условий, разместили кюветы с подлежащим адаптации содержимым. Чем больше кампиоры знакомились с окружением, тем больше у них росла вера в успех. Условия для зарождения углеродной жизни здесь были. Климат подходил для развития биосинтетических реакций. Концентраций ядовитых соединений нет. Радиационная обстановка и кислотность-щелочность среды — в пределах допуска, хотя и колеблются. Атмосферное давление — почти как на Земле…
Так, в больших и малых заботах, прошло трое суток. Определившись с задачами, десантники разделились на группы. После разбивки базового лагеря, Сета присоединилась к Шлейсеру и вместе с ним занялась систематизацией рудных проявлений. Аина с Гритой остались проводить биологические опыты. Собирались только с темнотой, вкратце обменивались информацией, ужинали на скорую руку, а с рассветом снова разделялись кто куда.
Погода благоприятствовала кампиорам. Редкая облачность почти не затеняла солнца, а ветер не давал накапливаться зною.
Пару раз слегка поморосило, и однажды на ночь лег туман. Принес ли он живительную свежесть — неизвестно. Скорей всего нет. Дух Геониса был тяжел и неприятен. Даже гарево-пороховое амбре от метеоритного камня, равно как и “фимиам” от реголита безатмосферных планет, не шли в сравнение с местными запахами. Следы аммиака и сероводорода оставались не только на минеральных образцах, но и на всем, что входило в соприкосновение с внешней средой, сколь бы тщательно не проводилась стерилизация. Казалось, даже КЗУМы от этого не спасали, хотя и должны были обеспечивать полнейшую герметизацию.
Сейсмолокация, проведенная Сетой, признаков нефте-газоносных отложений не выявила: антиклинальные структуры, которые могли бы представлять интерес, оказались магматическими куполами и соляными диапирами.
Шлейсер же “богател” буквально на глазах. Он уже собрал коллекцию, при виде которой ценители от экзогеологии пришли бы в состояние экстаза. Интуиция его не подвела. В гнездах, линзах и жилах он нашел то, что искал: кристаллы всевозможных видов, модификаций и оттенков. Но алмазов не было. Вместо них Шлейсер нашел редко встречающуюся разновидность углерода — угольную пену, обладающую в отличие от других представителей углеродного ряда магнитными свойствами.
Завершив рекогносцировку, Шлейсер и Сета наконец добрались до морского берега.
Трудно сказать, чего на Геонисе было больше — водного пространства или суши. С одной стороны, поверхность планеты походила на единый суперматерик с множеством изолированных или сообщающихся между собой континентальных морей. С другой же, ее можно было принять за мелководный мегаокеан с большим количеством разделенных проливами материков, архипелагов и островов. Вопрос о том, что чего поглощало и что из чего образовывалось, был настолько сложным, что решиться он мог только после проведения детального геоморфологического картирования, которым здесь конечно же никто не занимался.
Вид, открывшийся кампиорам на берегу моря, оставлял желать лучшего. Багровое небо. Кроваво-красная Аксоль. Штормовой ветер. Беснующееся море. Песчаные рифели на отмелях. На дальнем плане гирлянды островов, а над ними стога черных, плоских снизу облаков — предвестников грозового массива, еще невидимого, но уже выбрасывающего из-за горизонта огненные побеги молний.
Первые же пробы показали сероводородное заражение моря. Ничего удивительного. Пресная вода, поставляемая водотоками, смешиваясь с насыщенной солями морской водой и растекаясь по ее поверхности, образовывала нейтральный слой толщиной всего несколько метров. Ниже этой отметки воды как таковой не было. Она превращалась в газонасыщенный охлажденный рассол, который практически не смешивался с верхним более теплым слоем. Отсутствие же свободного водообмена между соседними морями, а значит и глубинного перемешивания вод, способствовало накоплению сероводорода в нижних слоях. Оставалось только выяснить, чем это вызвано — бескислородным разложением биоорганизмов, подводным вулканизмом, составом выносимых в море осадков, спецификой формы речных дельт или какими другими причинами.
Вода… Одно из простейших природных соединений и в то же время невероятно сложная физическая система. Откуда она взялась? И продуктом каких планетарно-космических реакций является?..
В памяти Шлейсера уже стерлись детали, определяющие окрас душевного состояния тех лет. Изменился и спектр мысли. Многое из того, что когда-то представляло ценность, ушло, стало ненужным. Особенно после того, как “Ясон” перетрансформировался в состояние “статус-ноль” и перешел в режим нераспознаваемости. Пусть не на Геонисе. Гораздо позже. Но что это меняет? Разве есть надежда, что нуменанты Анцельсы, столь странно обозначившиеся в его заступоренном сознании, когда-нибудь возжелают обратить события вспять? Да и где они?.. В чем запечатлены следы их безликого присутствия?..
Здесь, в злосчастном пенитенциарии, вдали от всех, кому принадлежало его сердце, воспоминания стали одним из главных источников заполнения душевного вакуума. Пытаясь осмыслить феномен жизни, он совершал воображаемые путешествия в микромир, наблюдал звезды, галактики, керны галактик, обрамления и лепестки галактик, боры, межзвездную пустоту… И все не мог понять — какая сила вдруг создала это полифункциональное распределение, связала бездушную материю в одно целое, заставила ее организовываться в конструкции невероятной сложности. Да! Геонис в наибольшей мере из числа исследованных планет походил на первобытную Землю. И эта мысль давала ему возможность не впадая в абстракцию относить себя к числу тех счастливчиков, кому довелось, пусть даже косвенным образом, быть причастным к таинствам заложения антиэнтропийных укладов. Ну и что?.. Тайна формирования условий предбытия так и осталась неразгаданной. А то, что произошло дальше на Геонисе, стало классическим примером космического варварства…
Но тогда планета, несмотря на специфичный “парфюм”, отрицательных эмоций не вызывала. Скорей наоборот. Богатейшие руды. В меру полярный климат. Пусть и не пригодная для дыхания, но близкая к нейтральной атмосфера. Море, не сказать что преджизненный «бульон», но вполне пригодный предстатив для того, чтобы когда-нибудь стать таким. На пляже и в зоне заплеска штормовых волн — неотсортированная смесь битого камня, песка и глины, тускло расцвеченная гидроокислами железа, марганца, серной пленкой. И, как непременный атрибут пейзажа — ветер, срывающий верхушки волн, разносящий брызги моря на десятки километров вглубь материка. В обозначенном зубчатыми сегментами цепей высокогорье — смешанные с вулканозолем снега. По обрамлению вулканических дуг — никогда не прекращающиеся пылевые бури. Там и днем темно. Аксоль не видна. На тысячи километров тянутся эоловые пески и продукты извержений. В тех местах всегда сухо. А если где и проходят дожди, то большей частью с песком, пеплом, гравием и камнями…
— Шлейсер! — пробился сквозь грохот прибоя голос Гриты. — Когда прояснится ситуация с седиментами прибрежной зоны? — До заката — минуты, а информации о шельфе я не вижу.
— Зонды на дне, — спохватился командор. — Миарт ими занимается. Пока, кроме признаков фотолиза абиогенной органики, ничего нет.
— Я тоже не могу ничем порадовать, — голос Гриты дрогнул. — Гибридомы киснут. Адаптационного кинематоза нет. Ни на спектр Аксоли, ни на атмосферный фон клетки не реагируют.
— Не спеши с выводами, — попытался поддержать ее кампиор. — Продолжай сбор материала. А главное, сама не скисни. Завтра мы постараемся вернуться. Предупреди Астьера и Снарта, чтобы подготовили отчет. Тогда все и решим.
В то предзакатье ему как никогда не хотелось отвлекаться от главных, как он считал дел. Да и Сета не испытывала желания перестраиваться в режим работы Гриты. Но выбора не было. С таким трудом налаженные изыскания пришлось прервать…
Впоследствии события выстроились совершенно невообразимым образом. Действия Аины разнесли представления космиян о некой особой миссии, будто бы возложенной некими силами на представителей террастианского разума. Хорошо еще, что обошлось без жертв, а кое-что из случившегося даже удалось обратить в свою пользу. Урок тяжелый. И хотелось бы верить, что он пошел впрок. К сожалению, этого не случилось. Даже несмотря на итоги расследования спецкомиссии ГУРСа и вынесенное службой прокурорского надзора определение, грозившее кампиорам длительной дисквалификацией.
Тогда же, в отчаянных попытках разобраться в механизме самопроизвольного запуска витакинетических реакций, они в какой-то момент утратили контроль над состоянием дел, преступили грань, отделяющую веру в оправданность своих действий от непредсказуемости объективно и независимо от воли участников складывающейся ситуации…
Как Шлейсер ни старался, но вернуться в лагерь удалось только через день.
Первым свои соображения доложил с орбиты Снарт. Главными компонентами атмосферы являлись азот и углекислый газ. Но так было не всегда. Тенденсаторное моделирование показало, что сразу после образования Геонис был окружен плотной водородной оболочкой. Давление у поверхности тогда достигало тысячи атмосфер. После радиоактивного разогрева твердофазной планетарной массы началась ее переплавка, что привело к появлению вулканизма. Атмосфера стала обогащаться метаном и аммиаком. Потом, взаимодействуя с водородом, большая часть метана превратилась в углекислый газ, а аммиак в азот. Образовавшаяся при этом вода частично сконденсировалась в моря, частично вступила в реакцию с другими соединениями. С появлением воды часть углекислоты растворилась в ней или перешла в твердую фазу с образованием солей, что в свою очередь, даже несмотря на присутствие в атмосфере метана, способствовало ослаблению парникового эффекта. Давление и температура снизились до приемлемого для развития органической жизни уровня. Поставляемый недрами кислород связывался естественными процессами и тоже способствовал атмосферным преобразованиям. Но из десятка известных изотопов кислорода ни один, в том числе и озон, в свободном виде не наблюдался. В настоящее время уровень инсоляции вблизи поверхности был выше допустимого для современной органической жизни. Но в целом, вследствие поглощения атмосферой рентген-составляющей, спектр солнечной радиации представлялся достаточно “мягким” и вполне мог подходить для образования здесь “преджизненной пленки”.
В принципе, Снарт не сказал ничего нового. Его пространное объяснение большей частью содержало общие положения известных теорий, хотя и было обрамлено ореолом из весьма живописных преджизненных дорисовок. Но они ничего не прояснили… Снарт не поленился и при содействии Астьера обследовал не только придонную часть водоемов, но и осадки на глубину несколько сотен метров. Но в отличие от Земли, где под поверхностью морского дна существует мир хемотропных бактерий, и даже есть мнение, что жизнь в воду и далее на поверхность вышла именно оттуда, отложения геонисного шельфа в отношении активной органики тоже оказались стерильными.
— В чем причина активного проявления вулканизма, и какова тенденция его развития? — спросила Грита после того, как убедилась, что ожидать от Снарта обнадеживающих вестей не приходится.
— По моим расчетам активность недр связана с асимметрией внешнего ядра, температура которого примерно такая же, как на поверхности Аксоли, — ответил универсал. — Насколько это затянется — не знаю. Но могу предположить: в ближайшие пару миллионов лет ситуация не изменится.
— А что с водой? Есть корреляция между состоянием гидросомы и стандартами “унипринажа”?
— С водой не так просто. В структурном плане значительная ее часть состоит из сложных молекул типа H6O3 и H8O4. Вследствие этого у воды повышена плотность, вязкость и растворительная способность. Отсюда и высокая концентрация солей, что нетипично для архейского океана. Лед из такой воды тонет. Поэтому арктические моря здесь промерзли до дна.
— Это может быть как-то связано с отсутствием признаков витаэволюции?
— Трудно сказать. В океанах Земли много подводных вулканов. Условия там — хуже не придумаешь. Запредельное давление, критическая температура, света и кислорода нет, из источников энергии — только метан и сероводород. И что? С этим прекрасно уживаются не только колонии простейших, но и более сложные формы: губки, креветки, черви.
— Да, но прежде чем приспособиться к чему-то, надо еще на свет появиться.
— Поэтому я не спешу с выводами. Хотя должен сказать: связи со стандартами нет и я не знаю откуда ей взяться. Может, у Астьера что есть?
Надо отметить, Астьер тоже зря время не терял. Пока Грита с Аиной возились с микрокультурами, а Снарт занимался тестированием, он провел анализ атмосферной, водной и наземной органики. Следы углеводородных комплексов, включая и достаточно сложные, отмечались повсюду. Число их перевалило за сотню и судя по всему это был не предел. Казалось, сам Творец долго и старательно готовил здесь собрание биокинетических комплектов, сортировал их, размещал в различных средах. В какой-то момент ему даже показалось, что в пробах одной из лагун, в замесе из чешуйчатых агрегатов глинистых минералов приборы обнаружили что-то шевелящееся, вроде микоплазмов — мельчайших живых клеток, не намного отличающихся от размеров атома. Астьер самым тщательным образом исследовал доставленные на орбиту препараты. Но на проверку оказалось, что никакие это не микоплазмы, а подчиняющаяся правилу броуновского движения взвесь из минеральных и органических соединений, которую можно было назвать чем угодно, только не клеточным ассимилятом или биоплазмой.
— Что скажешь? — спросила Грита, все еще надеясь на чудо. — Почему нет совместимости эталонов с параметрами среды. То ли, и там ли мы ищем?
Астьер как никто другой понимал состояние своей половины, поэтому не мог не поддерживать ее стремление занять подобающее место в ряду немногочисленных, а потому и особо чтимых открывателей новых форм галактической жизни. Да и сам он, случись такое, был бы не прочь приобщиться к числу избранных, пусть даже в роли ассистента, потому как, бесспорно, не мог сравниться с Гритой в трактовке многих экзобиологических нюансов.
— Во всех средах проявление фотосинтеза отсутствует, — ответил он, в душе сожалея, что именно ему приходится изъясняться по данному поводу. — Углеводородов в достатке, но признаков жизни, преджизни, метаплазмы, коацерватов и вообще следов биологической или иного рода витаактивности не наблюдается. Стехиометры отмечают только стандартный набор химических соотношений, характерных для абиогенной органики. Экстраполяция модели Маккрея на проявленные типы морфогенеза ничего не дает. Биоумножители на ход планетарных процессов не реагируют.
— Поразительно! — Грита не могла скрыть разочарования. — Что же еще надо этому Геонису? Условия, даже в сравнении с земным протерозоем — идеальные. И это при том, что уже зародившиеся на Земле биоструктуры обладают потрясающей способностью к выживанию. В гелиосистеме за время существования жизни создана и растворена масса, почти вдвое превышающая массу самой Земли. А здесь — ничего! Абсолютно ничего! Как это понимать?
— Я знаю, — подала голос Аина, которая, прислушиваясь к обсуждению, до этого в разговор не вступала.
— Ты?.. — одновременно встрепенулись Шлейсер и Грита.
— Кажется, я начинаю понимать, как можно оживить планету, — добавила она, оставив без ответа вопрос кампиоров…

Прошел месяц. Виталогические изыскания продолжались. Но результата не было. Как однажды выразился Снарт: «Запчастей — выше крыши. Но сборки механизмов нет. Машина будто бы и есть. Но только в виде чертежа. Поэтому не заводится и никуда не едет». Он лично взялся исполнить роль “механика”, и после того как был отпущен на волю, заявил, что махом исправит положение. Соорудив неуклюжую конструкцию в виде допотопного дистиллятора, он отволок ее подальше от лагеря и несколько дней с загадочным видом колдовал над ней. Потом притащил в прозрачной емкости около литра какой-то мутной маслянистой жидкости и вечером, как только экипаж собрался за ужином, с торжественным видом водрузил ее на стол. Жидкость оказалась синтезированным из атмосферы спиртом, причем с таким отвратительным запахом, что это зелье не только нельзя было пить, но даже и находиться рядом с ним. В итоге “мастер-творец” с позором был выдворен из жилого модуля и предупрежден, чтобы не появлялся там, пока дочиста не отмоется. Что же касается емкости, то ее даже не рискнули спустить в утилизатор, а наутро снесли подальше и закопали в песок. На том и закончилась первая часть самостоятельных опытов универсала по оживотворению “обетованных палестин”. Напоминанием же о несостоявшейся вечеринке остался дух — зловонная смесь аммиака, тухлых яиц и гнили — необычайно въедливый и стойкий, избавиться от которого удалось только после полной дезинфекции модуля и снаряжения.
В том походе, согласно инструкции, все кроме Шлейсера и Сеты находились в подчинении у Гриты. Женщины преимущественно занимались витахимическими экспериментами, Пилот и Снарт совершали вылазки с целью развертывания сети режимных наблюдений. При этом оба не упускали возможности поучаствовать в опоисковании еще никому не принадлежащих территорий и добились в том определенных результатов. Астьер на склонах выветрелого штокверка нашел кондиционные скопления элементов из группы лантаноидов. Снарт обнаружил в водах замкнутых экваториальных морей повышенные концентрации дейтерия. Что же касается флаг-кампиора и Сеты, то они продолжали изучение вещественного состава литосферы, подключаясь по мере необходимости к программе поиска жизни.
Несмотря на отрицательные результаты тестирования, Грита отступать не собиралась. После того как Аина поделилась мыслями о том, в чем ей видится причина неудач, она развернула бурную деятельность. Причина, можно сказать, лежала на поверхности. Только раньше почему-то о такой постановке вопроса никто не подумал — ни здесь, ни в ГУРСе.
В поведении микрокультур ничего не менялось. Они по-прежнему не выносили геонисных условий, прекращали рост, размножение и в конце концов гибли. Спрашивается — почему?..
Идея Аины заключалась в следующем. Земные микроформы, приспособившиеся к обитанию в экстремальных условиях, приноровились к этим условиям в результате длительной эволюции и уже не имели ничего общего с теми системами, от которых произошли. Вместе с тем, между Геонисом и современной Землей оказалось намного больше общего, чем казалось на первый взгляд. В практике экзопоиска, это пожалуй был единственный пример (учитывая, что планеты с жидкой водой встречались исключительно редко), когда и в том, и в другом случае имел развитие подводный вулканизм. В таких условиях, при отсутствии света и кислорода, насыщение глубинных растворов производится близкими соединениями. Отсюда вывод: если на дне земных океанов живут хемотропные биоструктуры, то почему бы не попробовать поместить их в сходные условия на Геонисе, благо что сероводорода, железа, марганца и фосфора в здешних водах предостаточно.
В соответствующее отделение ТИВЖа был отправлен заказ.
На дне одной из активных впадин тихоокеанского пояса, наиболее соответствующей условиям геонисной бентали, баробиологи отобрали образцы циано- и серобактерий, которые затем были инфортированы на “Ясон”.
К удивлению кампиоров, эффект оказался совсем не тот. Бактерии размножались неохотно, вели полупассивный образ жизни. Им или чего-то не хватало, а может, что-то мешало.
В свою очередь Грита упорно продолжала искать следы альтернативного витаценоза. Ей не давало покоя желание собственными глазами увидеть, как выглядят живые организмы, образовавшиеся путем отличной от земной или каскаденианской эволюции.
Как только выяснилось, что собственной жизни на планете нет, она применила методику, известную еще со времен первопроходцев.
В принципе, органику можно получить где угодно, был бы запас соответствующих элементов. Смесь природных газов и паров воды помещается в автоклавы, где при плавающем баротермале она подвергается воздействию светом, космическими лучами, радиацией, ЕМ-разрядами, ударами, взрывами, окислителями, восстановителями, катализаторами, ионизаторами и другими присущими исходным условиям активизаторами.
Но, несмотря на то, что в ходе опытов у этой органики образовывались достаточно крупные полимерные структуры, усилия к их адаптации и дальнейшему оживлению ни к чему не приводили. Через считанные часы после синтеза происходила деструкция новообразованных биокомплексов. Для запуска “часов” биологической эволюции не хватало главного — пространственной организации или другими словами диссимметрически-киральной упорядоченности используемых при синтезе даже самой простейшей разновидности биоплазмы “строительных материалов”.
Больше всего Гриту интересовали процессы, протекающие в атмосфере и на ее границе с водой и сушей. Только здесь можно было ожидать развитие реакций, способных изменить состав воздушных масс, что, в свою очередь, дало бы возможность заселить планету хемо-автотрофными бактериями. На Земле, как уже отмечалось, достаточно видов микроорганизмов, которые питаются углекислым газом и аммиаком, добывая энергию для изготовления белка из солей и окислов железа, марганца, молибдена, кобальта, олова, серы, кальция или того же кремния: “грызут”, так сказать, металл и камень. И пусть белковая жизнь является лишь одной из возможных ее форм, причем весьма нестойкой и недолговечной, она по силе своей вполне способна соперничать с эндогенными и тектоническими процессами, вызывая не менее значимые преобразования в своей “alma mater” и до неузнаваемости изменяя ее.
Но как все-таки хотелось найти что-нибудь такое, что в корне изменило бы развитие научной мысли, перевернуло бы сложившееся от незнания предначал жизнеструктурного филогенеза представление о “витаспектральной” направленности вселенских процессов.
Да, речь уже не шла об открытии здесь органической жизни. Искать надо было что-то более раннее, “шлиховать” главные, отделяющие живое от неживого органоструктуры. Фактически речь шла о синтезе специфических “квазиживых” молекул, неких биоплазменных органоструктур, которые, обладая свойствами живого вещества, объединялись бы в некий таинственный молекулярно-преджизненный мир.
Следуя архитектуре и текстурным узорам формирующегося мироздания, которые могут существенно отличаться в разных частях континуума, диссимметрические структуры зарождающихся биокомплексов не вступают с ними в антагонизм, а наоборот подстраиваются под них, приспосабливаются к штампам главенствующих в тех или иных областях космоса мировых констант, в результате чего усложняются и совершенствуются. Так течет вода, бессознательно и самопроизвольно выбирая те направления, где поток встречает наименьшее сопротивление. Так складывается морфология водотоков, дельт, эстуариев, лиманов, часто достаточно сложная. Так растут кристаллы, когда из множества комбинаций межэлементных связей спонтанно выбираются те, которые в наибольшей мере вписываются в свойственный данному соединению тип симметрии, тем самым обеспечивая ему устойчивость. Так, учитывая уникальную способность атомов углерода образовывать многовалентные связи и огромное число сложных органических молекул, сформировались и первичные диссимметрические органокомплексы — те самые “запасные части” по Снарту, которые впоследствии на Земле и Каскадене развились в самокодирующиеся элементы, доклеточные прокариоты, давшие начало всему остальному…
Все! На этом цепь логических построений, касающихся вопроса происхождения жизни обрывалась. Лучшие умы космоцива поколениями бились над загадкой: А ЧТО ЖЕ ПРОИЗОШЛО ДАЛЬШЕ?..
Да, с появлением клетки, митохондрий, плазмид, других репликаторов и переносчиков наследственной информации, а с ними вироидов, вирусов и бактерий, Мир обрел историю. Но как это произошло? Каким образом собрались “запчасти” и запустился “двигатель”, по степени сложности которому нет ничего равного?
Чем больше специалисты узнавали об устройстве молекулярного аппарата биологических агентов, тем уверенней они заявляли о невозможности самопроизвольной организации миллионов межмолекулярных связей в единый сбалансированный, самодостаточный, защищенный от разрушительного воздействия среды организм. И главный первоэлемент того, что уже с полным основанием можно было причислить к проявлениям органической жизни, не мог быть сотворен путем последовательной эволюции. Эта структура возникла сразу. Она одинаково сложна как у простейших, так и у высших организмов. Все компоненты в ней строго ориентированы в пространстве, благодаря чему она и действует. Но как такие системы могли образоваться? Понятно: химическая эволюция за сотни миллионов лет вполне может подготовить набор должных соединений. Но что заставляет их, прежде чем начать развиваться по антиэнтропийным правилам, вдруг объединиться пусть даже в простые, но уже упорядоченные биоструктуры? Пример Геониса свидетельствовал: далеко не всегда “преджизненная фаза” сменяется активным витагенезом. Значит, при определенных обстоятельствах такое состояние может длиться сколь угодно долго — вплоть до бесконечности. И в этом нет ничего удивительного, потому как для оживления уже сложившихся добиологических гетероструктур требуется какая-то причина, особая гиперфлуктуация, направленная против начал термодинамики, порождающая поток энергии, способный вызвать в косной материи кардинальную перестройку вещества на атомно-молекулярном уровне. То, что с одной стороны может угробить уже зародившуюся жизнь, с другой — может дать начало качественно новому состоянию материи и в особых случаях оживить ее.
На заключительном этапе тестирования Астьер, исполняя наказ Гриты, обследовал значительную часть территории. Анализы проб на “унипринаж” результатов не дали. Если диссимметрия где и проявлялась, то лишь зеркальная, но никак не киральная. Вместе с тем были получены данные, на которые нельзя было не обратить внимание. В грунте обнаружились повышенные концентрации солей тяжелых металлов. И хотя их содержание не превышало долей процента, этого вполне было достаточно, чтобы убить любую микроорганику, не говоря уже о том, чтобы вообще не дать ей возможности зародиться. Вода и донные осадки тоже оказались подвержены действию этого фактора. Такое положение дел уже кое-что объясняло. По крайней мере становилось понятно, почему здесь не происходит образование биомолекул и затруднена адаптация земных форм. Вместе с тем, объяснения многим вопросам по-прежнему не находилось. В атмосфере Геониса было много дисперсного вулканического пепла и ветровой пыли. Смешиваясь с водой, эта масса переходила в состояние суспензий, эмульсий, коллоидов, что казалось бы в максимальной мере должно разнообразить число химреакций в приповерхностном и придонном слоях. В принципе так оно и было, но почему-то только в пределах абиотической химии.
Похоже, Гриту стало одолевать отчаяние. В опытах уже было синтезировано более двух сотен сложных молекул. При моделировании классических преджизненных условий, на матрицах из графитовых, пелитовых и ледяных частиц “лепились” первичные органокомплексы. Только полимеризоваться в активные органические структуры они не хотели. И даже если бы случилось чудо — этот факт еще ни о чем не говорил. Сами по себе белки и нуклеиновые кислоты мертвы, как и молекулы неорганических веществ. Оживают они лишь в том случае, если в определенной последовательности выстраиваются в пространстве и начинают между собой взаимодействовать.
Сета еще раз посоветовала ей открепиться от киленинской методики и подобрать реагенты для оптимизации состава атмосферы. Грита согласилась и поручила Аине заняться этим вопросом.
Между тем Снарт завершил исследование планетного актива и межпланетного пространства. Что касается планет, то ввиду экстремального положения орбит, интереса они не вызывали. А вот с наполнением межпланетной пустоты кампиоры связывали определенные надежды, исходя из предпосылки, что частицы космической пыли, плазмы и льда, которые могли представлять основу для еще формирующихся тел типа комет и планетоидов, содержали какие-то сведения о зарождающихся в космосе биокосных гетероструктурах.
Но солярный “венок” тоже оказался стерильным.
Убедившись в отсутствии у Геониса собственной биоты, Снарт потерял к этой теме интерес и занялся эстетством от футурологии. Началось с того, что он изловил сигналы из одного из боров  дипластума. Вероятно, они приходили и раньше, но поймать их удалось лишь с помощью квантовых фильтров.
Надо сказать, программа поиска ВЦ в условиях полета предусматривала отслеживание только стандартных узко сфокусированных сигналов. А тут вдруг зазвучала симфония в диапазоне множества спектров разных элементов.
На замечание Шлейсера не заниматься ерундой, Снарт ответил оригинальным способом. Он “по уши” загрузил артинатора противоречивой, большей частью не имеющей адекватной трактовки информацией, и велел искать признаки альтернативной жизни, не указав при этом, где именно, каким образом и с какой целью. При огромном объеме оперативной памяти и отсутствии эмоциональной окраски, исинтные алгоритмы вполне могли выдать что-нибудь такое, о чем ни один человек не додумается.
Начинать Снарту пришлось, отступив на несколько миллиардов лет в прошлое. В суждениях специалистов много было такого, с чем нельзя было не согласиться. Идея зарождения основ жизни еще на стадии формирования звездных систем выглядела весьма заманчиво, хотя не имела ни доказательств, ни подтверждения. Бортовая программа если и содержала сведения по диагностике проявления жизни на иной, чем органическая основе, то эти сведения были крайне скупы и отрывочны. А раз так, то и аллонавты относились к такой постановке вопроса формально, полагаясь главным образом на автоматы с их способностью быстро и беспристрастно оценивать течение событий.
Раньше Снарт тоже не придавал значения витийству тех, кто занимался пустым сочинительством. Но после испытательного полета “Ясона” к Солнцу он изменился, многое передумал и пожалуй как никто другой в команде проникся верой в существование Высшего разума. Загадочный “тор” в солнечной астеносфере оставил в его душе неизгладимый след. Снарт редко об этом говорил. Но как только предоставлялся случай, особенно в последние годы, он бросал все, даже излюбленные игры с квазичастицами, и принимался за разбор нестандартных ситуаций, благо что недостатка в них не было. Мысль о том, что первые шаги в эволюции материи на пути к жизни были связаны еще с реакциями в туманностях и в недрах звезд, была ему понятна и воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Он все больше склонялся к мысли о том, что основа живого была заложена еще с момента появления в континууме первых частиц, когда уже, несмотря на равенство противоположных зарядов, включились разные способы организации будущих молекулярных комплексов. Пытаясь осмыслить то, что здесь когда-то происходило, он обследовал окрестные планеты. Безрезультатно. Одно лишь было ясно — за миллиарды лет химическая эволюция в системе Аксоли не продвинулась ни на шаг. Это на Земле, да еще на Каскадене антиэнтропийные биопроцессы набрали силу. Но должно ли так происходить везде? Если жизнь все-таки дело случая, то вероятность ее зарождения даже в подготовленной среде — не более одного шанса на триллион триллионов, поскольку исходные комплексы перед тем как превратиться в жизнеспособные элементы, уже должны быть достаточно сложно организованы, “узнавать” друг друга и уметь выбирать из несметного числа реакций те, которые способствуют росту диссимметрической чистоты. Только для простого перебора таких комбинаций может уйти больше времени, чем существует звездная система, в пределах которой эта жизнь могла бы зародиться.
Абстрагируясь от конкретных примеров, образов и сравнений, Снарт стал искать связь возможно существующей здесь формы жизни если и не с планкеоном, из которого сформировалось хозяйство Аксоли, то по крайней мере с планетным телом Геониса, как таковым.
Через несколько дней артинатор выдал ряд не противоречащих термодинамическим канонам вариантов, меняющихся в зависимости от набора исходных условий. В принципе, ничего нового в его решении не было. Поначалу жизнь не обязательно должна была быть связана с отдельными организмами. Иначе говоря, жизнь могла появиться раньше живых организмов.
В итоге Снарт пришел к тому же, о чем говорила Грита, и что никоим образом нельзя было проверить. Да и как такое проверишь?! Если подобные “супергены-волновики” существуют, то обнаружить их можно разве что на частотах волн с периодом десятки, сотни, тысячи лет или же в аконтинуальных или квант-флуктуационных диапазонах.
Так почему же на Геонисе до сих пор не зародилась жизнь, если природа давно подготовила для этого условия? Химическая стерилизация планеты собственными пестицидами? Такое, как уже отмечалось, вполне возможно. Нет спутника? Ну и что. У Каскадены тоже нет луны. А жизнь есть, хотя планета и болтается на орбите как веник в пустом ведре. Темпоральный сдвиг эогена и невозможность его трансплантации в реальное время? Такое тоже возможно. Только кто возьмется верифицировать это положение?! Иного уровня спин-торсионная составляющая структурного уклада планеты? Но она мало чем отличается от таковой в обитаемой части внеземелья. Если Снарт и попытался найти связь между этой тезой и слабой приживаемостью на морском дне земных бактерий, то сделать это ему не удалось. Если с вихревым движением и связан какой-то особый тип поля, придающий атомно-молекулярным комплексам витагенных структур определенную пространственную ориентировку, то обнаружить его не так-то просто. Оно должно быть намного слабее гравитационных сил, потому и затушевывается ими.
Тогда ни Снарту, ни остальным и в голову не приходило искать на планете что-то вроде каскаденианских некритов. Да и не было там такого. Любая форма проявившегося на Геонисе витагенеза в итоге была бы обнаружена осцилляторами, биотриммерами, гипноиндукторами, рефусами или теми же ПФ-тенденсаторами.
Не удалось универсалу отыскать и признаков какого-то губительного излучения: либо истекающего из галактических глубин, либо являющегося следствием сближения планеты с энергоформами или носителями скрытой, а то и вовсе отрицательной массы.
А может, у Геониса нет эогена?.. Возможно он был, но затем пропал, контаминировался или куда-то переместился, в результате чего здесь на миллиардолетия установился девитационный режим?
Хотя может быть и так, что никаких эогенов, эобионтов, а вместе с тем и не в меру разрекламированных теоретиками ноосфер вообще не существует. Просто жизнь зарождается не везде, а только в тех разделах космоса, где плотность звездного вещества, уровень анизотропии пространства и характер взаимоотношений между веществом и вакуумом в максимальной мере благоприятствуют проявлению такого рода явлений, а невидимые глазу процессы на стыке микро-макро-мегауровней способствуют формированию там наиболее оптимальной геометрии многомерных полей.
Так, толком не разобравшись в особенностях местного абиогенеза, Снарт вернулся к обнаруженным в космосе сигналам.
Надо отметить: универсал, как и большинство здравомыслящих людей, никогда всерьез не относился к доктринерству таких теорий как ортогенез, креационизм или им подобных. Прогрессивная часть космоцива терпимо и уважительно относилась к религии, исключая разве что случаи мессианства, инквизиторства и оголтелого фанатизма, способствующие разжиганию конфликтов и распространению терроризма. Есть наука. А это — поиск закономерностей и соподчиненностей в природе. Бог же — образ, который дает набожному человеку веру в оправданность его существования и надежду на то, что наука когда-нибудь приведет его потомков к бессмертию. Если наука открывает человеку глаза и заставляет его по-новому воспринимать окружающий мир, то религия, наоборот, пытается отвлечь его от решения насущных задач и создает иллюзию, что человек интересен Богу, что в свою очередь позволяет ему спокойно жить в узких рамках сложившихся представлений о порядке вещей и не бояться смерти. Но религию не следует отвергать, даже несмотря на то, что она не открыла ни одного физического закона, а лишь постулировала их. Религию стоит изучать как элемент общемировой культуры. Причем, к ее канонам следует относиться с предельной осторожностью, поскольку, концентрируя в себе немалую долю энергии, она способна уводить массы в мир пустых грез, фатализма или порождает бессмысленную агрессивность.
Отсутствие иных цивилизаций лишало науку возможности объявить причинность Бытия материальной. Парадокс Ферми, расчеты Дрейка, а также неутешительные выводы современников не оставляли космологам шансов на успех в части развития теории “universal-sapiens”. В космосе имеется огромное количество звезд на миллиарды лет старше Земли. Скорость текущего времени в пространстве соизмерима со скоростью распространения света. Но, как уже отмечалось, скорость эволюции согласуется с иными принципами материального соответствия, вследствие чего вселенная эволюционирует одновременно во всех ее частях, независимо от разделяющих эти части расстояний.
Отсюда очевидно, что скорость эволюции имеет мало чего общего с физическим временем вселенной и скоростью его хода. Поэтому, казалось бы, инфинитум должен быть насыщен не только молодыми, но и преклонных лет цивилизациями. Но экспансии ВЦ нет. И никто не знает, что тому причина. Есть только домыслы на уровне религиозных догматов, да еще тьма ничего не объясняющих инфортационных казусов. Из всех возможных вариантов удобнее всего было бы считать, что развитие высших форм жизни несовместимо с окружающими террастиан условиями. Для них континуальный смог — что для нас отхожее место или свалка мусора. Но куда же они тогда подевались? Действительно переместились в подпространство?.. микромир?… другие измерения?.. Ступили на путь эмерджентной эволюции, оборвав тем самым связь с породившей их обителью?..
Но если и так, то должны же от них остаться какие-то отпечатки? А их тоже нет. Ни одно космотомическое устройство до сих пор не обнаружило ни признаков каких-либо актов божественного творения, ни пространственных или позапространственных “экслибрисов”, ни следов жизнедеятельности высших существ, ни самих таких существ или их остатков.
Не нашла подтверждения и концепция суперформатного мыслеполя, будто бы пропитывающего континуум в виде некой метаструктуры, нейронная ткань которой складывается из “космостелл-мегаатомов”, внемасштабных струн и субвакуумных сверхпроводящих инфорт-мембран.
Словом, сигналы послужили Снарту как бы соломинкой, за которую он ухватился в надежде хоть как-то оправдать угробленное на витатестирование время. Излучение исходило из глубины скрывающегося за дипластумом звездного скопления, значащегося в кадастре под названием асторг NGC-4215M и отделенного от галактического керна изрядным шматом пустого пространства. В этом направлении всегда что-то происходило. Космогонисты, занимающиеся изучением эволюции звезд, на чем свет честили таинства, творящиеся в местах скученности масс, в том числе и не диагностируемой материи. О таких паранормалах почти ничего не знали, почему и не отваживались посылать туда пилотируемые корабли. Автоматы же не возвращались. Связь с ними обрывалась сразу после материализации посыла в приемных фильерах TR-каналов. Исходя из этого, разглядеть что-либо, кроме общего распределения масс не удавалось. Гравитационные помехи и неизвестно чем вызванное расщепление волновых потоков настолько искажали картину, что выделить какие-то детали или хотя бы ориентировочно классифицировать находящиеся там объекты, было невозможно. Обходились лишь тем, что удавалось получить из противоречивых расшифровок телескопических экспозиций, а также из того, что могли домыслить исинты. Задача была не из простых, да пожалуй и вовсе неразрешимая. Вообще-то такими вещами занимался спецотдел криптосерча при ТИВЖе. Прослушивание космоса велось везде, где только предполагалось существование планетных систем. Для каждой из включенных в поисковую сеть звезды частотный спектр распределялся более чем на два миллиарда каналов. Чтобы обрабатывать такой объем информации требовались усилия стационарного гипер-компа, чего в распоряжении Снарта конечно же не было. Даже для обработки одних лишь обнаруженных им сигналов артинатору потребовалось бы не меньше месяца непрерывной работы. Наверное, Снарт просто увлекся, что с ним не раз бывало, и перестал адекватно оценивать обстановку. Даже раз за разом выдаваемая исинтом абракадабра из невразумительных символов, иероглифов и знаков не смущала его, а только заставляла с еще большим упорством закапываться в сонм бесчисленных, но скорей всего ничего не значащих связей.
Как только Шлейсер понял что к чему, он сразу вмешался и предотвратил попытку универсала узурпировать вычислительный потенциал “Ясона”. По его распоряжению все разработки, не касающиеся главных тем были законсервированы, а информацию о NGC-4215M, его координаты и обобщения Снарта относительно космотопологического эогенеза инфортировали на Землю. Пусть там и разбираются…
Согласно положениям ГУРСа продолжительность прелиминарных, то есть рекогносцировочных экспедиций, как правило, не превышала двух лет системного времени. Обычно они завершались в срок. Сокращение или продление программ допускалось лишь в исключительных случаях. Срыв задания, независимо от причины, рассматривался как событие чрезвычайное. Провинившихся могли уволить, разжаловать или сослать в какую-нибудь “тмутаракань”. При этом ответственность за провалы неизменно возлагалась на самих аллонавтов. Но как можно требовать ответа на то, чего в большинстве случаев никто ранее не знал и даже не представлял? Отсутствие чего-либо нельзя доказать. Доказываются только положительные утверждения. А значит, доказать можно только присутствие разряда каких-то явлений или факторов, способствующих проявлению негативных последствий от этих явлений, но никак не гарантию предохранения от вызванного ими отрицательного воздействия.
Казалось бы, все это понимали. Но традиционно сложившиеся в косморазведке нормы отношений не позволяли выносить такого рода вопросы на уровень дискуссионного обсуждения. Поэтому и карали по всей строгости, невзирая на личности, должности и уровень социальной значимости.
Шлейсеру с его рисковыми партнерами в этом отношении везло как никому. Более того, после казалось бы провальных экспедиций к Солнцу и пелленариуму Фоггса, они не только не получили взысканий, но по данным TG-рейтинга упрочили на несколько позиций свой статус. Несмотря на ряд грубых ошибок, руководство ГУРСа и подведомственной ему службы ЭкспоКосма согласилось с выводами экспертов. Главное, не пострадал “Ясон”. Кроме того, по мнению экспертов экипаж всякий раз блестяще выходил из нестандартных ситуаций (к счастью, в Центре не все знали) и провел ряд уникальных наблюдений редчайших космофизических явлений.
Да и здесь на Геонисе тоже вроде бы все складывалось удачно. Только вот найти бы признаки жизни! Или на худой конец запустить биохимический реактор, очистить атмосферу. А потом уже пусть другие думают, разрабатывают программы, налаживают технологии…

Прошло всего три месяца, а кампиоры уже чувствовали себя вконец измотанными. Ни один из вариантов матричного моделирования не мог воссоздать сдвиг в ту или иную сторону от существующего здесь веками преджизненного равновесия. Как ни пыталась Грита путем электромагнитной и гравитационной инициации запустить механизм самосборки простейших биоэлементов, никакой совместной адсорбции необходимых атомов на фрагментах минералов, в газовых и паровых смесях, в растворах и метакоацерватах, никакого оживления синтезированных и казалось бы полностью подготовленных к началу биодвижения органокомплексов не происходило. Давно созревшая “яйцеклетка” почему-то не желала “оплодотворяться”, а может и не имела на то возможности.
Как ни пыталась Грита создать путем подбора взаимоисключающих признаков автосистему, способную обеспечить собственную жизнедеятельность, как ни старался Снарт разобраться в мешанине латентных гармоний, тональностей, тембров и модуляций — дело не шло дальше элементарного фотолиза, иначе говоря ионизации, окисления и распада органомолекул под действием света.
Ничем завершилась и очередная попытка свалить в одну кучу набор аминокислот и ферментов с целью полимеризовать из этой смеси хотя бы простейшие белки. Не помогли ни биоумножители, ни активаторы диссимметрии.
Понимая, что любое витакинетическое начало, прежде всего должно быть каким-то образом выявлено, а затем и классифицировано, никто толком не представлял, а что собственно и на какой основе надо искать и классифицировать. Поэтому, как и раньше, наблюдались и диагностировались лишь зеркальные, а не киральные структуры. А то, что происходило за рамкой оценки сознания, оставалось только предполагать. Возможно, формирующиеся на первом этапе квазибиоценоза соединения, тут же разрушались хаотическим движением молекул или, будучи вовлеченными в еще более сложные образования, оказывались не в состоянии компенсировать рост энтропии…
Вот и в этот раз исходный стром спрессовался в полутвердое вещество типа битума. Теория “запуска жизни” при всей ее внешней привлекательности, но фактически базирующаяся на иезуитски выверенной многозначительности схоластических постулатов, получила очередную пробоину, наглядно продемонстрировав пустоту и нелепость, пусть даже и диаметрально отличающихся от норм неопозитивистского эмпиризма формулировок. Во всех случаях, в какие бы космические дали не забирались аллонавты и каким бы образом не складывался там формат вселенского эндоценоза, посланцев террастиан продолжал преследовать один и тот же неуловимый чувствами, недоступный сознанию паралогизм. И здесь, на будь трижды проклятом Геонисе, антиэнтропийный принцип витагенеза тоже ни в какую не хотел проявляться. Суть предисходного базиса продолжала оставаться неясной.
— Ну, кто?.. Кто объяснит мне, откуда берется жизнь, — пробормотала Грита, вытряхивая на каменистый грунт содержимое последней партии кювет. — Что я скажу в ТИВЖе? Как объясню кураторам свою неспособность подобрать хотя бы пару пространственно совместимых структур?..
У Гриты имелись основания так думать. Название темы диссертации, а она с блеском защитила ее восемь лет назад, с трудом укладывалось в половину страницы печатного текста и в предельно упрощенном варианте выглядело так: «К вопросу о происхождении жизни: воссоединение в единую систему синтезированных из высокомолекулярных органических соединений белков и нуклеиновых кислот». Вторая диссертация — докторская — работа над которой близилась к завершению, уже в большей мере соответствовала избранной ею специализации. Тема в вольном изложении звучала так: «От естественного синтеза углеродсодержащих соединений в космосе до естественного оживления первичных эогенных гетероструктур в постаккреционный период формирования планет». Оставалось всего ничего — подтвердить теоретические разработки практикой. С этой целью Шлейсеру и передали право на исследование Геониса, а Грите (главным образом благодаря ее родственным связям с Маккреем), Совет предоставил полную свободу действий, фактически выдал карт-бланш на все виды виталогических изысканий, независимо от их масштаба, направленности и содержания. Высокое доверие подразумевало и столь же высокую меру ответственности. Отрицательный результат не только мог отразиться на ее личной карьере, но и грозил поставить под сомнение способность команды “Ясона” решать такого уровня задачи.
Шлейсер, здраво оценивая состояние дел, не мешал Грите. Он с головой ушел в свою часть работы и кроме общего руководства программой старался никого не обременять излишним вниманием. В довершение своих исследований ему удалось найти ковровое, чуть ли не в четверть планеты месторождение золота и серебра, главной особенностью которого было то, что металлы в рудах распределялись исключительно в виде тонкодисперсных агрегатов и в большинстве случаев, несмотря на сверхвысокие концентрации, невооруженным глазом не определялись. Такая особенность руд в известной мере снижала их качество, но запасы проявлений оказались настолько велики, что специализирующиеся в этой отрасли компании немедленно ими заинтересовались.
Разделяя мысли Гриты, кампиоры все же не отказывали себе в удовольствии развлечься, и порой ставили довольно рискованные опыты, основываясь прежде всего на том, что ввиду отсутствия на Геонисе жизни, здесь уже не было необходимости соблюдать предписанную инструктивами осторожность.
Астьер, например, в попытке сотворить из неживого живое рассеял выявленную Сетой крупную германиевую аномалию.
Не остался в стороне и Снарт. После того как материалы по расшифровке космических сигналов были переданы в ГУРС, он, не желая отставать по масштабности деяний от Астьера, нашел озеро, питающееся термальными источниками, и попытался сварить в нем первородный “бульон”. Конечно же, его затея с треском провалилась. После обработки воды и придонных осадков смесью из якобы стимулирующих преджизненные процессы составов и ускоряющих эти процессы каталтзаторов, большая часть резервуара вместо того, чтобы обратиться в ожидаемые биосовместимые углеродные соединения, переродилась в агрессивную гелеподобную массу. После этого только и осталось, как убраться оттуда подальше. Само же озеро теперь если и можно было сравнить с каким из производных жизнедеятельности, то разве что с особо загаженным шламоотстойником эпохи “черного техногена”.
Шлейсер тоже предпринимал аналогичные попытки, но действовал более осторожно. Он исследовал атмосферные аномалии, а также продукты наземного и подводного вулканизма, в особенности пепловые извержения, гейзеры, фумаролы , сольфатары , мофеты , лахары , “курильщики”  и другие, сопутствующие вулкано-плутонизму образования, с которыми могло быть связано возникновение и развитие биокосных структур. Обычно свои действия он согласовывал с Гритой, скрупулезно подбирал активирующие природный метаболизм реагенты и старался ни в чем не допускать излишеств.
Но больше всего инициативы исходило от Аины. Пытаясь оправдаться в глазах коллег за опрометчивое заявление, касающееся оживления здесь земных организмов, она не находила себе места, и какие только приемы не использовала для приведения в действие механизма витахимической машинерии.
Если где-то формировался грозовой или штормовой заряд, Аина мчалась к месту разгула стихии. Конечно, Геонис — это не Сципион из небулы Бычья Голова, где прямо на глазах “прорастали” чудовищной силы тлеющие разряды, завершающиеся совершенно фантастических масштабов пробоями. Но кое-что интересное она обнаружила. Прежде всего — это вырывающиеся из недр шаровые молнии черного цвета с пробегающими по поверхности огненными сполохами. Они образовывались в глубинных пластах, где накапливались электрические заряды колоссальной мощности. Черный же цвет их объяснялся налипанием на поверхность “шаров” частиц грунта.
Разговор, состоявшийся с Гритой перед отбытием Аины на орбиту, где в тот раз несла вахту Сета, оставил в душе Аины неприятный осадок.
— В последнее время ты отбилась от рук, — не скрывая недовольства, сказала тогда Грита. — Плановые наблюдения не ведутся. Носишься как угорелая. Скачешь по верхушкам. А результата нет.
— Я верю в правомерность эволюционных законов, — попыталась объясниться Аина.
— У нас другая задача, — глаза Гриты отразили накопившуюся за время бесплодных поисков усталость. — Наша работа должна отражать реальность. Здесь нет жизни, и никогда ее не было.
— Но я всего лишь хочу разобраться в эволюции бесклеточных систем, — возразила Аина.
— Здесь нет механизма, который мог бы обеспечить катализ жизнеструктурных форм, — жестко отреагировала Грита.
— Но он должен быть.
— Как видишь, его нет.
Эта фраза особенно не понравилась Аине. Она поняла: Грита сдалась. Факт разброда мнений стал очевидным. А потому будущее экипажа представилось ей ужасным. Рушилась вера в оправданность миссии, в конце которой на скрижалях истории должны были быть запечатлены их имена. К этой мысли настолько привыкли, что любое упоминание о возможной неудаче следовало расценивать или как внутренний надлом кого-то из них — фартовых кампиоров, баловней судьбы. Или…
После того как слайдер стартовал, время для Аины прекратило бег, но ненадолго. Когда миарт объявил готовность к стыковке с аллоскафом, она уже спрессовала уклад мыслей до необходимой для принятия решения кондиции.
Сета, как всегда, была приветлива. “Ясон” сиял чистотой. Шелест гравистатов привычно напоминал о надежности космоплана. После многодневной скученности в замкнутом пространстве, декоратив аллоскафа казался чуть ли не сказочным убранством. Мягкий свет в каютах и переходах, озонированный воздух, изысканное меню — это и не только это предвещало недельное блаженство в окружении тлеющего среди неисчислимых молекул космоса уюта…
Иной раз воспоминания так одолевали Шлейсера, что вызывали у него раздвоение сознания. В такие минуты он как бы перевоплощался в одного из своих кампиоров, думал не своим умом, смотрел не своими глазами, и все пытался понять их мысли, впоследствии ставшие причиной драматических событий…
…Аина не считала себя сведущей в нюансах молекулярной биологии, но ясно понимала: жизнь — это прежде всего обменный процесс между ее носителем и окружающей средой, кружево витахимических реакций.
Пытаясь еще раз переформатировать свои мысли и обособиться от известных представлений, она еще раз поставила перед собой ряд набивших оскомину вопросов. Что такое исходная система, эволюция которой могла бы привести к возникновению жизни? Какие процессы в коре, атмо- и гидросфере должны отвечать за самозарождение элементов живой материи?
На свой страх и риск Аина поставила задачу в этом разобраться. Но не так, как выстроила бы ход своих рассуждений Грита, а по-своему, с учетом личного опыта и сложившегося представления о природе вещей.
Ее позиция не отличалась последовательностью и стройностью. Да и кто мог ее осудить, если даже корифеи экзобиологии “плавали” в созданном ими же виртуальном преджизненном поле. Тем не менее, отдельные моменты она представляла себе с достаточной определенностью.
Как же выстраивался ход ее мыслей?
Шлейсер мог только догадываться об этом. Но главная суть ее умозаключений просматривалась, на его взгляд, достаточно ясно.
«Здесь все подготовлено к началу жизни», — раз за разом повторяла она про себя слова Гриты. А если Грита уверена, значит так и есть. Нужен лишь толчок. И если у Снарта с Астьером что-то не получается, то это лишь по причине свойственной им нерадивости, расслабленности, верхоглядства и неправильного подхода.
Аина уже представляла, что надо делать. Когда-то она имела отношение к особо секретным разработкам в системе Тибертиса. Казалось бы, ничего особенного. Обычная звезда низкой светимости с выводком планет-отщепенцев. Исследования сводились к изучению так называемого “эффекта исчезающей массы”. Так вот, у этого Тибертиса была обнаружена очень странная и нигде более не встречающаяся особенность. Время от времени, с периодом около двадцати лет, его масса увеличивалась, а затем уменьшалась примерно на десять процентов. При этом если накопление массы происходило постепенно, то сброс ее осуществлялся за считанные минуты. Непосвященным оставалось только представить, что творилось в это время в его окрестностях. Планеты трясло так, будто это не планеты, а капустные головы на мчащейся по ухабам подводе. Орбиты рвались как нитки, после чего “отщепенцы” всякий раз выстраивались по-другому. Метеоритные стаи метались по невообразимым траекториям, а межпланетный конденсат, сталкиваясь и расшибаясь, закручивался в смерчи-магнитоформы, которые под воздействием звездного ветра вспыхивали радужными цветами, как огни сказочного фейерверка.
По логике вещей, сброс массы должен был сопровождаться взрывными процессами, если и не внутри звезды, то по крайней мере на ее поверхности.
К удивлению, этого не происходило. Более того, невысокая светимость Тибертиса в этот период еще больше падала. Если расход массы еще можно было списать на переход вещества в излучение, то откуда это вещество впоследствии появлялось снова? Теоретики драли друг другу холки, но прийти к единому мнению не могли.
После того как стало ясно, что тема “гравитационных качелей” представляет стратегический интерес, Совет снарядил в эту область пространства экспедицию. Аине в ней тоже определили место. Кстати, это был один из редких случаев, когда миссию продлили на целый год.
Первый сюрприз ожидал аллонавтов сразу же после деконтаминации. Тибертис готовился к очередному “облегчению”. Межпланетный вакуум “парил”. Пустота извергала потоки безмассовых частиц, отчего казалось, что окружающее звезду пространство буквально кишит белесоватыми искорками-сполохами. Что это было? Ненулевые флуктуации вакуума? Особые формы квантонов? Эффект приливных сил звезды? Или что-то другое?..
Второй подарок преподнес уже сам Тибертис. В результате оттока гравитации, а это случилось вскоре после того, как исинт рассчитал для аллоскафа безопасную орбиту, верхний слой звездной плазмы был буквально содран центробежными силами и выброшен в периферическую область солярной вязи. Фактически произошел взрыв типа сброса оболочки “новой”. Но, удивительное дело! Продукты взрыва, вместо того чтобы рассеяться, еще на подступах к внешней границе системы были поглощены “квантонным полем” — тем самым, с проявлением которого разведчики столкнулись с первых же минут. Случилось так, что колоссальнейшую энергию взрыва деактивировала практически неосязаемая “ткань” из какого-то, особой сложности энергоемкого материала. Впоследствии, когда звезда пришла в норму, аллонавты попробовали воздействовать на это, окутывающее Тибертис “поле” энергетическими уколами. Эффект оказался более чем странным. В одних случаях разряды беспрепятственно уходили в межзвездную даль, в других же “квантонное одеяло” гасило их, причем по принципу обратной экспоненты: чем мощнее был разряд, тем быстрей он нейтрализовался. Особое впечатление произвел случай, когда лазерный импульс, вобравший в заряд предел мощности аллоскафа — а значит, по плотности энергии имитирующий взрыв галактического ядра — завяз на подступах к орбите ближней планеты…
На исследование этого феномена ушло около двух лет. В конце концов выяснилось: среди продуктов подобного рода вакуумных извержений были такие, ничтожнейшая примесь которых коренным образом меняла свойства содержащейся в пространстве материи.
В случае с Тибертисом такие латентно-интерактивные “добавки” придали эфиру свойства поглотителя энергии. В других случаях, возможно, наблюдались бы другие эффекты. Какие?.. Ответа на этот вопрос не было. Не знали космогонисты и то, как звезда после эмиссии снова набирала массу. Наиболее изощренные умы, для которых образование “песка” из вакуума представляется как нечто само собой разумеющееся, предположили, что в континуальном полиформате возможен такой сдвиг мегаобстоятельств, при котором происходит рождение вещества, причем в неограниченном количестве, из обертонов мюонного или микролептонного поля.
На этом, пожалуй, и можно было бы завершить экскурс в прошлое Аины. Но вышло так, что материалы той экспедиции послужили дополнительным толчком в развитии одного из специфических разделов физхимии. Исследование микродобавок чего угодно к чему угодно, включая как меру, так и состояние будь то вещества, воздействия или зависимости, проводилось не один десяток лет. Как ей было известно, Гексумвират уже располагал веществами, одной или нескольких молекул которых было достаточно, чтобы развить цепь. И что характерно, чем больше материи могло быть вовлечено в такого рода реакции, тем интенсивней шел бы процесс. Состав таких “смесей”, если удавалось подобрать соразмерные пропорции составляющих, хранился в глубочайшей тайне. Почему?.. Теоретически этим методом можно было вызвать преобразования материи в неограниченных масштабах, а значит и распространить их на космологические расстояния. В принципе, даже существующий мир мог коренным образом реорганизоваться, пережить деатомизацию, превратиться в другой мир или просто исчезнуть. К счастью, вероятность того, что универсум возможно уничтожить таким способом была исчезающе мала, а мегауровневые разработки в этом направлении вряд ли когда дорастут до экспериментального фазиса… Но сумей вдруг экстремисты проникнуть в святая святых Гексумвирата — многое во внеземелье могло бы выглядеть иначе…
Мысль о том, чтобы отыскать на Геонисе что-нибудь такое… латентно-интерактивное… появилась у Аины сразу же после первых опытов с штамм-культурами. Впоследствии она неоднократно пыталась поговорить на эту тему с биологом, но Грита отмахивалась, ссылаясь на неудачи Астьера и Снарта, пытавшихся доказать то же самое путем постановки крупномасштабных экспериментов.
— Если нет успеха в малом, — говорила Грита, — зачем браться за большое, не зная что собственно надо активировать, а от чего избавляться?
С ее мнением трудно было не согласиться. Но Аина все-таки думала по-другому. Тогда на Тибертисе они если чего и достигли, то лишь благодаря статистическому методу обработки информации. Подтверждением тому служил хотя бы такой наглядный пример: чтобы поймать одно нейтрино, надо пропустить через сцинтиллятор поток из миллиардов частиц. Так и здесь. Если Геонис генерирует какие-то витакинетические процессы и они в принципе могут быть зарегистрированы, то остальное — дело техники. Надо либо поднять порог чувствительности приборов (правда, сделать это в автономных условиях не представлялось возможным), либо каким-то образом повысить эобионтный статус. Что для этого надо? Мощный катализатор. Или затравка, как это было на Тибертисе. А чтобы увеличить вероятность поимки таящихся на планете протовитов, работу надо проводить по максимуму. Статистика еще никогда ее не подводила. И если Геонис превратить в лабораторный титратор, то что-нибудь да получится. А там видно будет…
Далее ее мысли скорей всего выстроились в следующей последовательности (по крайней мере, Шлейсер подумал бы именно так). Что должен представлять собой хранитель и переносчик эобионтного поля? Если не выходит с углеродом, надо попробовать на эту роль азот — главную после углерода составляющую органической жизни. Чего-чего, а этого добра в атмосфере хватает. Его много в свободном виде. Есть аммиак, и даже следы синильной кислоты. По ее замыслу именно аммиак должен был сыграть роль “индикатора” на протобионты, пусть даже больше напоминающих не живые организмы, а некую предживую химическую субстанцию. В случае развития реакционного процесса могут образоваться аминокислоты. Из цепочек соединений, содержащих аминокислоты, построены белки органических систем. Остается добавить в этот “суп” немного фосфора. И вот — готовы нуклеотиды. А уже с их участием, чтобы ожить, местным протобионтам ничего больше не останется, кроме как соединиться в нуклеиновую кислоту: если и не ДНК, то по крайней мере в РНК, считающуюся прародительницей всего живого. Такую гетероструктуру вне всяких сомнений засекут витадетекторы, осцилляторы и рефусы “Ясона”, а биоумножители усилят эффект зародившегося абиогенеза.
Значительная часть работы в намеченном Аиной плане уже была проделана Гритой. Для образования простейших квазиживых органокомплексов нужны были по крайней мере четыре типа “кирпичиков” — нуклеотидов. Аденин для их синтеза возникал сам собой. Для этого достаточно было пропустить электрический разряд через смесь природных газов и водяных паров. Так же легко образовывался и гуанин. Но вот уралцит и цитозин, выбранные в качестве остальных кандидатов на роль недостающих нуклеокомпонент, не желали самовоспроизводиться естественным путем, а при выработке их методом матричного моделирования отказывались связываться в активные формы. Возможно, когда-нибудь здесь это и произойдет. Но не ждать же такого события еще миллиард лет!
На первом этапе Аина решила расщепить атмосферную взвесь и посмотреть, способны ли взятые по отдельности водород, углерод из метана и углекислоты, а также кислород из той же углекислоты и паров воды, выстроить в числе других соединений аминокислотную, а если повезет, и нуклеотидную последовательность.
В качестве затравки для развития антикосной цепи она замыслила использовать гариенит: вещество-ионизатор, обладающее способностью не только ионизировать атомы, но и разделять на составные части молекулы и радикалы. Гариенит считался стратегическим материалом. Ни один корабль не отправлялся в рейс без комплектования этим веществом. С помощью гариенита выставлялись метки на трассах, орбитах, в устьях TR-каналов, а также в атмосферах, на грунте и в жидких средах посещаемых аллонавтами объектов. В облаках паров и соединений индикативных элементов, связанных дисперсным гариенитом, содержалась немалая доля предназначенной для космонавигаторов информации. К примеру, пары натрия при облучении лазером флюоресцировали красным цветом, хром источал изумрудную зелень, а кобальт имитировал пронзительную синь земного неба. В не менее красочных тонах проявлялись никель, молибден, железо. Их было много — выразителей зашифрованных сигналов. И каждый из них или подобранная соответствующим образом смесь передавали только им присущий оттенок свечения или же их сочетание. После разложения на спектры такой цветовой информатив обрабатывался по спецпрограмме, после чего стелланавтам не составляло труда расшифровать послание или предостережение предшественников при последующей ориентации в полете, маневрировании или посадке.
Для того чтобы не вносить искажений в выстраиваемую Гритой биометрическую карту, Аина решила провести свои опыты на обратной стороне планеты.
На распыление гариенита в тропосфере ушло не менее суток. Для этой цели Аина использовала слайдер, который всегда был в распоряжении отбывающего вахту аллонавта. Работа проводилась в автоматическом режиме. Артинатор “Ясона” и миарт слайдера с задачей справились. После того как оставшиеся контейнеры с гариенитом были выведены на последнюю из трех диагональных орбит, она облегченно вздохнула. Ее расчет строился на том, что гариенит равномерно распределится как в экваториальных, так и средне-полярных широтах. Размеры сотворенных методом трассирования гариенитовых облаков определялись примерно в тысячу квадратных километров каждое. С учетом никогда не прекращающихся здесь ветров, уже через пару суток следовало ожидать значительного увеличения площади ионизации. Что же касается результатов, то, несмотря на сжигающее ее нетерпение, ожидать их можно было только к началу следующего дежурства, то есть не раньше чем через месяц.
Пока исинты занимались координатной привязкой экспериментальной сети, Аина настроила бортовую аппаратуру на аддитивный режим “унипринаж-тестирования”, вывела на блуждающую орбиту коммуникативный зонд, и только тогда взялась за текущую работу. До конца вахты оставалось двое суток, а надо было еще снять с телескопа информацию по состоянию Аксоли и дипластума, обработать метеосводки, очистить ловушки частиц, обновить емкости ПФ-тенденсаторов и восстановить их симбиотическую связь с артинатором, проверить состояние фильеры перед отправкой отчета в Метрополию и, наконец, ознакомиться с последними материалами по Геонису.
Аина уже готовилась к отбытию с орбиты, но тут на внеочередную связь вышел Шлейсер. Именно ему в тот раз предстояло очередное дежурство. Командор попросил ее задержаться, сославшись на то, что он совместно с Сетой и Снартом наметил обследование крупного дизъюнктива, который может оказаться интересным в отношении продуктов мантийного происхождения и освободится не раньше чем через неделю.
Она не возражала. Да что там… Кто бы отказался провести несколько дополнительных дней в стерильной обстановке “Ясона”. Будущее представилось чистым и ясным. Вера в успех содеянного окрыляла, тем более что от артинатора стали поступать сообщения о появлении первых признаков изменений в атмосфере…
Следующие трое суток пролетели в больших и малых заботах. Работа спорилась. Все складывалось как нельзя лучше. Гариенит оправдывал надежды. Процесс диссоциативного распада атмосферных соединений набирал силу. Последствий она не боялась. А что могло случиться? Рано или поздно деление прекратится. И даже если из ее затеи ничего не получится, потревоженная экосистема вскоре реинтегрируется, вернется в исходное состояние. На том все и закончится.
На четвертый день Аина решила провести дополнительный комплекс исследований с помощью спектрозонального синтезатора, оптика которого давала возможность наблюдать в разных спектрах не только континентальную, но и морскую поверхность.
С утра, как обычно, она проверила работу артинатора по съему накопленной за сутки информации и по ее загрузке в запасники информатеки. Но провозилась дольше обычного и только после полудня занялась намеченным делом.
Прежде всего, надо было изменить координаты ориентации гиродинов и повернуть стеллер другим боком к планете. Она увеличила на полпроцента мощность реактора и попыталась совершить маневр. Но ничего не вышло. Это показалось ей странным, потому как такое могло произойти только в результате вмешательства артинатора.
— В чем дело? — спросила она, рефлекторно пытаясь в первый момент отыскать глазами того, к кому обращалась. — Почему заблокировано управление?
— Возникли обстоятельства, требующие уточнения, — лишенным эмоциональной окраски тоном ответил артинатор. На этот раз его голос, казалось, исходил из ее собственной головы.
— Какие еще обстоятельства? — невольно испытывая раздражение от напрасной траты времени, вскинулась Аина.
— Информация проверяется, — ответил артинатор и умолк.
Исинт был безлик, но вездесущ. Его квазиразумное наполнение составляло все то, что имело отношение к “Ясону”, будь то материальная часть, силовая компонента или информационный массив. От него нельзя было ни спрятаться, ни отгородиться. Он был вездесущ, и в то же время, как материальный объект, ни в чем себя не проявлял. Его нельзя было увидеть, потрогать или оказать на него другое физическое воздействие. Но к нему всегда можно было обратиться с любым вопросом и получить исчерпывающий ответ в пределах достоверных знаний. Он даже не был частью аллоскафа. Он был единовременно и самим аллоскафом, и каждой его деталью, являя собой аддитив бесчисленных связей, до предела сбалансированный арктсенситивный организм, не поддающийся оценке панделок в безмерное число карат, сверхсовершенный информаген в идеальном сочетании малого с большим и большого с малым. Он был безупречен. И все что его наполняло, являлось нейронной тканью высшей степени организации. При этом, его реакция на ход событий при отсутствии в них признаков аномальности никак не проявлялась, а присутствие без необходимости не ощущалось. К такому состоянию настолько привыкли, что любая несанкционированная десинхронизация действий исинта и экипажа, могла означать только одно: развитие особо нестандартной ситуации.
Аина оторвалась от ставшего неподконтрольным клавира управления и перевела взгляд на экран внешнего обзора. Нитка Млечного Пути делила небо на две равные половины. Свисающие с оконечностей “Биг-Сэнда” звездные гроздья выглядели такими близкими, что до них, казалось, можно было дотянуться рукой.
«Что случилось? — лихорадочно подумала она. — Аксоль взорвалась? Астероидный шатун? Метеорит убийца?.. Но космос чист и вакуум спокоен. — И тут внезапная догадка опалила мозг. — О, боже! — Аина похолодела. — Если артинатор заблокировал бортовую автоматику, это может означать только одно…»

Тем временем группа Шлейсера, обогнув половину планеты, приблизилась к намеченной для высадки территории. Командор возлагал большие надежды на этот дизъюнктив, протягивающийся в диагональном направлении на полторы тысячи километров. Находка представляла немалую ценность. Когда-то от внутреннего давления здесь лопнула кора Геониса, и его нутро вывалилось наружу. Исследование такой крупной линейной структуры не только давало возможность избежать случайностей при определении состава мантии, но и позволяло сформировать более-менее ясное представление о ее строении.
Шлейсер был за пилота. Землю застилал облачный чехол с редкими разрывами. Высмотрев радаром оставленный в прошлое посещение маяк, он завис над местностью, но в отражаемом поверхностью сигнале не узнал ее. Не задумываясь о причине наметившегося несоответствия, он уточнил координаты маяка и убедившись, что ничего не перепутал, спланировал в замутненный испарениями флер.
— Смотрите, снег! — Снарт выскочил из кабины опустившегося на вершину холма слайдера и в изумлении вытаращил глаза. — Сколько живу, но еще не видел снегопада, при жаре за тридцать!
— Интересно, — отозвалась Сета, выбираясь вслед за Шлейсером на край обрамляющей покатую верхушку возвышения прогалины. — А почему ты так решил? — тут же засомневалась она. — Может это пепел, пыль. Или какой другой осадок.
— Да снег же это, говорю я вам. — Снарт зачерпнул горсть белой рыхлой массы и поднес ее к глазам. — Так и есть. Снежинки классических форм. Да какие крупные! Смотри! — он слепил снежок, который тут же развалился и остатками запустил в сторону Сеты.
Та увернулась и спряталась за спиной Шлейсера.
— Будет вам, — командор, ничуть не разделяя игривого настроения коллег, спустился по склону и остановился у крупного породного вывала.
Его ноги по щиколотки погрузились в рассыпчатую, действительно похожую на снег массу. Но то, что Снарт ошибался, он понял сразу. Ксириловый герметик его КЗУМа был настроен на температуру внешней среды, поэтому ноги сразу почувствовали бы холод. Поднял глаза. По небу растекалась сиреневая муть. Пунцовая Аксоль, только что пробивавшаяся сквозь набиравшую сплошность завесу, исчезла вовсе. Заметно потемнело. Череда каменных нагромождений в складках рельефа едва угадывалась. И самое удивительное, не было ветра.
На уровне ступни, о чем-то предупреждая, пискнул сигнальный чип. Шлейсер поднял ногу, стряхнул с носка легко осыпавшийся холмик непонятных выделений, осмотрел подошву, лодыжку, но ничего подозрительного не обнаружил. Потом так же внимательно обследовал другую ногу.
— Эх, раздеться бы, да поваляться в этой благодати! — мечтательно закатил глаза Снарт. — Давно я не …
— Смотрите, — перебила его Сета, прервав обследование края выступающей из рыхлого сугроба скалы. — На камне какие-то наплывы. И тоже белые. Смахивают на пластмассу.
— Пластмасса, это хорошо, — с легкостью эстрадного конферансье переключился на другое Снарт. — А что?.. Запатентуем. Очистим атмосферу от дерьма. Запакуем планету в пластик. Сдадим в аренду. Аншлаг гарантирован. Виданное ли дело? Пластмассовый мир Геониса! Или нет… Мир пластмассового Геониса! Экзотоманы с ума сойдут…
— Мне кажется, здесь везде так, — не без улыбки слушая разглагольствования универсала, отметила Сета. — В прошлый раз такого не было.
Последние слова особенно не понравились Шлейсеру. Действительно, во время предыдущей рекогносцировки пейзаж выглядел по-другому. Что произошло? Все засыпано. И продолжает сыпать.
Он еще раз осмотрелся. Небо все больше напитывалось свинцом, а в зените, где находилась Аксоль, отсвечивало зловещим пурпуром. «Диво какое-то, — подумал он, отковыривая от скалы пластинчатые, похожие на срезанные ногти образования. — Если дальше так пойдет, к вечеру по колено навалит. Но если первое падает сверху, то откуда берется второе? Обледенение? Но здесь нет следов таяния. А без этого лед не получишь. Атмосферный конденсат? Ерунда какая-то…»
Между тем Снарт, сообразив, что дело принимает нешуточный оборот и уже с опаской поглядывая на утратившие из-за падающих хлопьев четкость очертаний каменные торосы, решил проверить продукты диковинного “метеовыверта” на состав. Он набрал сыпучего и расплескавшегося по камню материала, растолкал его по карманам (никто не догадался взять с собой анализатор) и заспешил к слайдеру.
Но миарт почему-то отказался пустить его внутрь аппарата.
— Что такое? — удивился Снарт. — А ну-ка открывай, тварь бескостная!
— Данное распоряжение не может быть принято к исполнению, — последовал ответ.
— Что-о? — глаза универсала полезли на лоб. — Да я тебя… — С этими словами он вывернул из-под “снега” увесистый булыжник и что есть силы заколотил им по глянцевой поверхности.
Заметив непонятную возню у слайдера, Шлейсер оторвался от изучения медузоподобного наплыва на скальном выступе и направился к аппарату.
В это время опять запищало, но уже в другом месте. На этот раз “фонили” кисти рук. Судя по тональности, сигналы информировали о крайней степени агрессивности среды. Таких тонов Шлейсер еще не слышал. И означать они могли только одно — совершенно невозможное. Он даже представить не мог, что может быть хуже ситуации, когда тебя окунают в концентрированную кислоту или опрокидывают на голову ковш расплавленного металла.
— Ты понимаешь, что происходит? — занятый своими мыслями, Шлейсер не заметил, как его догнала Сета.
Ее взволнованный голос заставил флаг-кампиора собраться.
— А как ты считаешь? — в свою очередь спросил он, лихорадочно пытаясь определить причину невесть откуда свалившейся напасти.
— Мне кажется, окружение гиперболизировалось до уровня квит-фатала , — неуверенно ответила Сета. — Помнишь, что-то похожее было в системе Ниаганты?!
— Ерунда, — отмахнулся Шлейсер. — Там было по-другому. “Ясон” сорвало с орбиты и он стал вкручиваться в спираль сателлитной компоненты.
— Все так. Но тогда, как ты знаешь, никто этого не заметил. А что было бы, если б не спохватились? Так и болтались бы на асимптотическом витке до скончания века.
— Не о том сейчас речь. — Шлейсер не знал, что еще сказать и только добавил: — Не спеши с выводами. Разберемся.
Как уже стало очевидным, скапливающийся на грунте материал не спрессовывался и не слипался. Сыпучая масса из хрупких, кажущихся невесомыми кристалликов с тихим шуршанием раздавалась при ходьбе и так же легко, не оставляя следа, смыкалась за спиной. Реагировала ли она на воду? На этот вопрос ответа не было. Место посадки приходилось на сухую возвышенность. До истоков ближайшего водотока было не меньше километра.
Обратный путь занял не больше пяти минут. Но как только они приблизились к слайдеру, глазам Шлейсера открылась картина столь невероятная, что он сперва глазам не поверил. Снарт, изображая всем видом невменяемость и пересыпая речь какими только есть в лексиконе астролетчиков проклятьями, ломился в загерметизированную машину, изнутри которой с перерывами доносился механический голос миарта:
— Данное распоряжение не может быть принято к исполнению… Данное распоряжение…
Шлейсер оттащил Снарта от аппарата и, поминая до десятого колена его род, заорал:
— Ты что, совсем окастенопупел? — У него еще оставалась надежда, что Снарт в своей привычной манере пытается их разыграть. — Какого дьявола?! Кончай свои аттракционы. Другого случая не нашел?..
— Это не аттракционы!.. — в глазах универсала не отразилось ни признаков мысли, ни намека на веселье. К тому же, его КЗУМ выдавал вообще невообразимые сигналы. — Похоже, у меня съезжает крыша, — добавил Снарт и Шлейсер понял: он не шутит.
Тем временем Сета с опаской и соблюдая дистанцию, обогнула слайдер но, не заметив ничего подозрительного, подошла к нему. И — о, чудо! — люк открылся. Причем без всякого напоминания.
Шлейсер отпустил рукав Снарта. Оба замерли, разинув рты. Потом, не сговариваясь, бросились к аппарату. Но то, что последовало дальше, поразило обоих до крайности. Люк снова закрылся.
Попытку проникновения повторили несколько раз. И все безрезультатно. В конце концов выяснилось: миарт игнорирует только Снарта. Вырисовывалась какая-то дичайшая картина. Миарт терпеть его не мог и в самой откровенной форме выражал к нему антипатию.
Шлейсер готов был поверить в мистику, когда Сета наконец разгадала причину неприязненного отношения исинта к универсалу. Поводом был не столько Снарт, сколько содержимое его карманов: те самые образцы “снега ” и “пластмассы”, которые он отобрал для анализа. Оказывается, миарт, несмотря на усилившиеся осадки, тщательно следил за чистотой посадочной площадки. Только сейчас они обратили внимание, что размеры и форма прогалины, на которую опустился слайдер, остались теми же.
— Проклятый шарикоподшипник, — шипел Снарт, разворачивая портативный масс-спектрометр, который ему вынесла Сета, после того как улеглись страсти. — Нелюдь бестелесная. Нет, чтоб сказать по человечески…
Убедившись, что КЗУМы выдерживают агрессию среды, Шлейсер и Сета вернулись к прерванному занятию. Только предварительно турбиной сдули с пагорка все, что только могло двигаться, вплоть до мелких валунов. Передвигались с предельной осторожностью и в то, что без сомнений являлось причиной предупредительной реакции КЗУМов, старались не ступать или обходили места концентрации наносов.
Командор взялся за описание свойств загадочного вещества. Сета занялась составлением топоплана местности, хотя возможности призмокамеры в условиях непогоды были крайне ограничены. Какое-то время работали молча. Замаскированная под обыденность опасность ничем себя не выдавала. Обостренные чувства готовы были отозваться на малейшие изменения в ставшем вдруг смертельно опасном окружении. Но ни в одном из просматриваемых элементов рельефа следов аномалий не отмечалось. Вроде как мирный “зимний” пейзаж, и ничего более.
— Не знаю почему, но у меня складывается впечатление, будто воздух напитан чем-то таким, чего раньше не было, — первой подала голос Сета, завершая панорамирование всего, что только мог охватить объектив камеры. — И потом, то что Снарт обозвал пластмассой, образуется прямо на глазах.
— Ты уверена?
— Да. — В этом сумеречном однообразии Сета хотела заснять как можно больше разных видов, поэтому интересовалась каждой, даже самой незначительной деталью. — Несколько минут назад я отметила на камне ориентир. Там ничего не было. А сейчас на поверхности высыпались похожие на капли застывшего клея бляшки.
— И что ты думаешь?
— Наверное, это что-то вроде изморози, как бывает при образовании инея, — рискнула высказать предположение Сета.
— Возможно, так и есть, — не стал возражать Шлейсер, хотя ее слова не во всем совпадали с его собственными наблюдениями. — Одно непонятно, — добавил он. — Почему это вещество аморфное, если оно кристаллизуется из атмосферы?
Ответить Сета не успела. Внимание кампиоров привлек Снарт. Размахивая руками он со всех ног бежал им навстречу и похоже что-то кричал. Еще раньше, чтобы отгородиться от посторонних звуков, Шлейсер и Сета переключились на один из резервных аудиодиапазонов, поэтому не сразу поняли, что к чему.
— Сматываемся отсюда! Скорее!.. — дошел наконец до них отчаянный вопль универсала.
— Что случилось? — Шлейсер сжался в предчувствии беды. Сета закаменела рядом.
— Потом! Не сейчас!.. И не прикасайтесь к этой мерзости!..
Остальное запомнилось как дурной сон. Они, что было, сил рванули к слайдеру, лихорадочно стряхивая с себя частицы белой сыпи и обгоняя даже уже не писк, а вой “аларм-рецепторов” защиты КЗУМов. В небе окончательно стерлись следы различий. Несмотря на середину дня, свет едва пробивался сквозь плотную завесу атмосферного конденсата. Снарт прямым маневром вогнал слайдер в стратоферу и только тогда облегченно вздохнул. Потом поведал такое, от чего Шлейсер и Сета потеряли дар речи.
Но это было еще не все. Далее события выстроились вообще невообразимым образом. Мир Геониса почему-то вдруг утратил статус равновесной сбалансированной системы. Такого поворота даже при неисчислимом множестве известных экстрим-раскладов, еще не было…
А в это время на обратной стороне планеты, где находился лагерь кампиоров, Астьер и Грита, несмотря на глубокую ночь, подводили итоги дня.
Отправив поутру Шлейсера с компанией заниматься дизъюнктивом, Грита занялась своими делами. В тот день она решила расселить подготовленных с вечера гибрид`ом в новых для них, да и для себя тоже условиях.
Накануне она сделала открытие. И оно перевернуло ее представление о происходящих на Геонисе процессах. В трех пробах атмосферного воздуха были обнаружены следы бензола — одной из разновидностей углеводородов, при определенных обстоятельствах извлекаемых из органических остатков растительного и животного происхождения. Содержимое проб показалось настолько важным, что прошлой ночью она глаз не сомкнула. Если эти углеводороды каким-то образом связаны с зачатками витагенеза, то вполне вероятно, что условия, где это движение обнаружено, понравятся земным культурам и они начнут приживаться. Правда, в пробах отмечались комплексы с примесью хлора. Но она не стала ломать голову над реакционно-функциональными тонкостями в работе природной лаборатории. Мало ли что. Углерод вообще всеяден. Что же касается хлора, то он мог диссипировать из морской воды при разложении солей.
Подготовленную на текущий день партию гибридом Грита решила разместить там, где “унипринаж-тестирование” уже выявило бензольные кольца или выявит их после утреннего сканирования. В том, что это произойдет, не было сомнений. За год работы она создала мощную экспериментальную сеть, охватив ею практически все встречающиеся на планете геохимические зоны. И если не в одной, а сразу в трех пробах обнаружено несвойственное абиогенному хемосинтезу соединение, это уже не могло быть случайностью. В себе она не сомневалась, будучи уверенной, что свое дело знает в совершенстве. И если в пределах поля исследований имеют место быть даже несколько молекул интересующего ее вещества, она их обязательно найдет.
Астьер ей ассистировал. И начать распределение культур он должен был с опытного стенда, расположенного на том же побережье в двухстах километрах от базы. Именно оттуда были получены наиболее интересные результаты, и именно на этот район Грита возлагала особые надежды.
Поскольку у них еще с вечера все было оговорено, Астьер не стал задерживаться. Он загрузил в слайдер оборудование, разместил в грузовом отсеке запаянные емкости с гибридомами и, помахав на прощание пантографами, скользнул за горизонт.
Спровадив коллег, Грита наскоро прибрала на взлетной площадке и в жилом модуле, после чего, привычно ругая в мыслях Астьера за вечно создаваемый им беспорядок, перешла в лабораторию. Включила экран с картой сети опробования, втайне опасаясь, что ничего интересного не увидит, и… обомлела.
Картина, отражающая вещественный состав среды в местах размещения пробоотборников, кардинальным образом переменилась. То, что вчера она уже посчитала за счастье, то, ради чего без раздумий согласилась бы на любые жертвы, теперь в сравнении с воспроизведенной экспозицией представилось совершеннейшей чепухой.
Поразительно! Все анализаторы отмечали в атмосфере, а в двух случаях на грунте и в воде, признаки новообразованной органики. Чего тут только не было. Предельные и непредельные амальгаматы. Циклические и нециклические полимеры. Всего около трех десятков разновидностей. И часть из них вполне могла иметь биологическое происхождение. В количественном отношении содержание синтезированных неведомо каким образом углеводородов не превышало долей процента. Но какое это имело значение?! Главное — они есть. При этом вступают в реакцию со средой, взаимодействуют между собой, а значит могут быть диагностированы и выделены в макроскопическом объеме.
От волнения у нее закружилась голова. «Эх, не надо было отправлять Астьера, — подумала она. — Теперь все что надо можно исследовать и здесь».
При мысли о том, что анализы можно проводить не сходя с места, она хлопнула в ладоши и от избытка чувств рассмеялась. Не теряя времени, метнулась к гибернатору, выхватила из штатива несколько кювет с размножающимися культурами и, распечатывая на ходу упаковку, выскочила из лаборатории.
Аксоль, как обычно, индифферентно катила своей дорогой. Малиновый цвет неба не предвещал перемен. Повсюду та же одинаковая мертвенность, каменные свалы, толпящиеся на горизонте облака. Разве что ветер стал тише, да отдаленные вершины подернулись сизоватой дымкой.
Расставив пробы в тени и на солнце, Грита вернулась — задать работу компьютеру и обработать статистику по стендам. Хотела связаться со Шлейсером, но вспомнив, что он далеко и вряд ли ему сейчас до ее открытий, передумала.
Провозившись около получаса с аппаратурой, она снова выбралась из помещения. К ее удивлению гибридомы сдохли. Обычно они держались три-четыре часа.
Грита расстроилась, но ненадолго. Наверное, не надо было торопиться и следовало более тщательно подготовить пробы к переселению — смягчить так сказать первый, самый болезненный контакт с атмосферой.
Она расконсервировала еще одну партию и отправила ее на адаптацию, но уже соблюдая меры предосторожности. После этого занялась систематизацией поступающих сигналов. Подключила к обработке ПФ-тенденсатор, выделила главное направление развития реакционной последовательности и определилась с ее альтернативными ветвями. Потом ознакомилась с результатами. И надолго задумалась…

В тот злополучный день Астьер с утра находился в прекрасном расположении духа. Близилось время его дежурства на орбите. Шлейсер, отказавшись от вахты, автоматически передвигался в конец очереди. Таково было правило, и никто не собирался его менять. Астьеру, как и остальным, тоже до чертиков надоел Геонис. Особенно изматывали вынужденные стерилизации, которые порой приходилось проводить по несколько раз в день. В отличие от большинства ситуаций, условия здесь были очень тяжелыми — главным образом из-за специфических запахов. Слов нет, КЗУМ — надежный изолятор. Но проводить большую часть времени в скафандре, спать в нем (бывало, на очистку от миазмов сил уже не оставалось), не только утомительно, но и вредно. Об этом знали все. Но по-другому не получалось. С неудобствами мирились, уже оттягиваясь кто как мог во время орбитальных дежурств.
Как только Астьер остался один, он дал волю чувствам и теперь сколько душе угодно мог упиваться свободой. Не теряя времени, он разогнал слайдер до звуковой скорости, быстро достиг пункта назначения, но задерживаться не стал, а заложил круг над шельфовой зоной, безошибочно ориентируясь по лентам течений, которые, зародившись в глубинах абиссали, тянулись к берегу, но там отталкивались прибрежными отмелями и вновь уползали в морскую пучину.
Вот он, первородный мир! Высокое коралловое небо, пусть даже чуждое земной натуре, но не лишенное притягательности; уклад напитанных рудоносными соками недр, сулящий тьму волнующих открытий; непередаваемый словами, но без труда обыгрываемый чувствами колорит первобытного декора. Кажется, еще немного, еще чуть-чуть, и падет заслон густопсовой закоснелости, ограждающий сущее от воображаемого, желаемое от невозможного, а вслед за тем без всякого стороннего указа, выстроится в ясно обозначенную цепь бессистемная взвесь интуитивных позывов. И тогда, в минуту откровения, на смену слепому недомыслию придет понимание извечных истин: откуда и зачем воспроизвелись материя, время, сознание…
Напоследок, вдоволь намотавшись над взбитым с бурунами водным зеркалом, он несколько раз проутюжил дендрит береговой кромки, и только потом приземлился у режимной подстанции.
Волны с мерным рокотом обрушивались на крошечный фрагмент сохранившегося от размыва пляжа. С волнением, больше свойственным стажеру, вглядывался он в доисторический ландшафт. Тут господствовали порядок и пропорции, которые могли быть созданы только природой. Со стороны моря необозримая даль с редкими вкраплениями островов и плавающими на поверхности воды блоками вулканических пемз — продуктами подводных извержений. На горизонте тучи цвета сланца. Со стороны материка: пустыня и до блеска вылизанные песчаными шквалами скалы; кровь небесной подсветки с комьями грузных облаков; в отдалении цепь подозрительно затихших в ожидании очередного катаклизма вулканов. Справа и слева высоченные и отвесные, вздрагивающие под напором прибоя уступы. Под ногами россыпь гранитного крошева и камни, покрытые белесоватыми пятнами минеральных высолов.
Результаты знакомства с накопленной за ночь информацией не только удивили. Они ошеломили. Такого “крепкого” углеводородного “коктейля” Астьеру в условиях внеземелья встречать еще не приходилось.
Первая мысль была — связаться с Гритой. Потом подумалось: «А что, собственно, докладывать?» Сперва надо самому во всем этом разобраться. Собрать данные по атмосфере, воде, грунту. Наконец, сделать предварительные расчеты.
Лирический настрой как ветром сдуло. Первое что бросилось в глаза при подключении стехиометра — жуткая ионизация всего, что только может превращаться в анион-катионные пары. В воздухе витали отрывки соединений, которые в обычных условиях не образуются. Тут были и бензольные кольца, и другие гомологи бензола, и фрагменты насыщенно-ненасыщенных органоструктурных групп, и азот-углеродные сцепы типа дициана, и еще черт знает что. Концентрация их была невелика. Тем не менее этого вполне хватало, чтобы вести уверенную диагностику. Много ионов калия. Но это понятно — кругом граниты. Значит, калий естественно считать продуктом распада полевых шпатов. А их в гранитах больше половины. Но откуда прет хлор? Да и натрий тоже?..
Он дал миарту задание провести спектрозональное сканирование воды. И сразу все понял. Вода, по крайней мере ее поверхностный слой, уже не являлась собственно водой. Это был, как он мысленно скаламбурил: “чистейшей воды” диссоциат. Только сейчас он обратил внимание: по виду вода больше напоминала вспененное молоко или известковый раствор.
Собрав достаточный объем информации, он навел статистику. Ого! Коэффициент конвергенции* (*Коэффициент конвергенции — показатель, характеризующий степень сопоставимости тех или иных величин) атмосферных составляющих равен нулю. «Не иначе как в небесной канцелярии власть переменилась, — подумал он. — Органики, хоть завались. А толку?..» Действительно, в наборе поликомпонентных форм не наблюдалось ничего такого, на чем можно было бы заложить основу упорядоченности, динамичности и структурной организации живого вещества. Шла непрерывная рециркуляция ионов. Они объединялись в нейтральные молекулы, но почему-то снова распадались. Образно говоря, атмосфера “по холодному кипела”. И, похоже, именно поэтому шел синтез веществ, образование которых по известным технологическим схемам происходит лишь при температуре сотни цельсиев. Более того, подбор в общем-то безобидных ионов (если каждый брать по отдельности) грозил обернуться предельно токсичным суррогатом, способным не то что поддерживать, а наоборот уничтожить те жалкие поползновения эволюции, которые могли бы здесь иметь отношение к жизни. В пользу последнего заключения свидетельствовал тот факт, что опытные микроорганизмы погибли буквально через несколько минут после того как были разгерметизированы.
Как только Астьер убедился, что аппаратура исправна и ошибка измерений исключена, он вызвал на связь Гриту.
Выслушав отчет пилота, Грита не стала его комментировать, а распорядилась продолжить маршрут. Верный правилу не лезть без необходимости с вопросами, он не стал ни о чем спрашивать и, не утруждая себя поисками решений, вернулся к работе.
Управился он только к вечеру. Практически во всех пробах отмечалось наличие углеводородов. О результатах наблюдений миарт регулярно докладывал Грите, но ее реакция по-прежнему оставалась неопределенной.
Перед возвращением Астьер провел сеанс с группой Шлейсера, которая одолела к тому времени только половину пути, но делиться мыслями не стал, потому как сам мало чего понимал и толком ничего не мог объяснить.
Гриту он застал в лаборатории. Ее вид красноречивее слов свидетельствовал о том, что на станции произошло или происходит что-то неординарное. Вот только что?..
За ужином Грита рассказала, как провела день. После неудачи с гибридомами она до вечера просидела в лаборатории, пытаясь в виртуальном режиме воспроизвести условия, имитирующие наблюдаемые трансформации. Но тщетно. Ни одна из имеющихся в информатеке термодинамических и реакционных моделей и близко не подходила к тому, что учудила природа. Грита места себе не находила. Отчаявшись найти хоть какую-то аналогию происходящего с известными примерами, она взялась за разработку самых что ни на есть немыслимых вариантов, самых фантастических раскладов. Выяснить удалось лишь одно — площадь аномальной области превышала размеры опытного полигона, а это означало, что в силу неведомых причин здесь зародились некие процессы не иначе как планетарного масштаба.
Выслушав рассказ биолога, Астьер посоветовал ей связаться с Шлейсером, который должен был уже добраться до конечной цели, но Грита отказалась. Командор потребует объяснений. А что она скажет? Самолюбие не позволяло ей проявлять беспомощность в решении вопросов, которые являются предметом ее компетенции. Она и Аине ничего не сказала. Зачем? Сперва надо самой выяснить, что к чему. Подвести обоснование. Произвести хотя бы предварительные расчеты.
Тогда Астьер предложил вернуться в лабораторию и продолжить работу. Время перевалило за полночь. Но до сна ли им было?..
Переход занял не более двух минут. Небо затянули тучи, и несколько поутих ветер. В воздухе стал конденсироваться туман. На плечо Астьера легла крупная снежинка. За ней другая. Он бездумно стряхнул их и, не оглядываясь, шагнул в проем лабораторного модуля.
Грита вывела на экран карту сети опробования и глазам не поверила. За время ее отсутствия ситуация на полигоне кардинально изменилась. Большая часть площади была залита красным цветом. Она опустилась в кресло и дала запрос на ближний стенд о составе атмосферы. Через минуту высветились разнокалиберные каркасы структурных формул и колонки поясняющих символов. Грита замерла, пытаясь осмыслить только ей понятное распределение молекулярных связей. Какое-то время в лаборатории царила тишина.
— Ну, что? — не выдержал Астьер.
— Этого не может быть! — прошептала Грита, не отрывая глаз от карты тлеющего как раскаленные уголья полигона. — Не может быть!..
Пилот обратился за разъяснениями, но тут связь донесла обращение артинатора, от которого у обоих перехватило дыхание:
«Внимание. Объявляется ориентировка “зет”. Срочная эвакуация. Повторяю…»
Почти ничего не соображая, кампиоры бросились исполнять требуемые в таких случаях предписания.
Обстановка быстро менялась. На взлетной площадке разлился непроглядный мрак. Даже при свете прожекторов видимость не превышала двух-трех метров. Издалека донесся шелест, напоминающий шуршание сухой бумаги, и вслед за тем сверху посыпались белые, похожие на снег хлопья.
Астьер задраил оба люка. Потом попытался стартовать. Так и есть. Система управления слайдером оказалась заблокированной. Впредь, что бы ни случилось, контроль над ситуацией до возвращения на “Ясон” будет осуществлять артинатор.
Как только включилась защита, аппарат оттолкнулся от поверхности и по крутой траектории устремился навстречу звездам. Астьеру ничего не оставалось, кроме как успокоиться.
— Что произошло? — обратился он к Грите после того как слайдер набрал ускорение.
— Ничего не понимаю, — проговорила она бесцветным голосом. — Пока тебя не было, я переговорила с Шлейсером. Они попали в какую-то жуткую аномалию. Он не стал распространяться и сказал, что все объяснит позже.
— Аина?
— С ней я тоже связалась. Похоже, она на грани истерики. Этот “Зет” доконал ее.
— Меня тоже. Угробить столько времени и сил!..
— Думаешь, мне легче? — через силу выдавила Грита. — Если верить ориентировкам, на поверхности сейчас такое творится!..
Проникнувшись ее состоянием, Астьер не стал дальше спрашивать. Какой смысл? Как ни крути, а исход предрешен. После таких ориентировок возврата не бывает. К тому же вот-вот само все выяснится.
В этот раз стерилизация в дезокамере “Ясона” заняла втрое больше времени чем обычно. Скафандры, а в особенности у группы Шлейсера, оказались заражены чрезвычайно ядовитыми веществами. Артинатор даже настоял на смене КЗУМов.
Пока изнемогающие от усталости кампиоры отмывались и приводили себя в порядок, исинт продолжал обрабатывать передаваемую регистраторами информацию. С выводами Грита не спешила. Слишком необычным выглядело то, с чем довелось столкнуться.
Аина держалась, но вид у нее был — хуже некуда. Пока никто не догадывался о ее самовольных опытах с гариенитом. Как теперь это объяснить? И какая последует реакция?..
Как только экипаж собрался в командном отсеке, из-за горизонта показался краешек солнца. Теперь с высоты стационарной орбиты диск Геониса отчетливо просматривался во все стороны, включая и отделенную терминатором ночную половину. Первое, что бросалось в глаза — поверхность планеты покрывал плотный облачный чехол грязно-серого цвета. Раньше такого не было.
Первым решили выслушать Снарта.
— Цианиды, — как-то неуверенно и спотыкаясь на каждом слове начал универсал. — Понимаете… Мы попали… попали под цианидовый заряд…
Аина побелела. Она ожидала всего, только не этого. До сих пор не верилось, что ее, как она полагала, безобидные действия могли привести к таким страшным последствиям. Иррациональность происходящего выражалась для нее еще и в том, что основные события развивались на обратной, невидимой с орбиты стороне планеты, там где был рассеян гариенит.
— Какие именно соединения ты определил? — по виду Гриты было видно, что она ничуть не удивлена.
— Цианистый калий. Был и натрий, но не в таком количестве.
— Понятно, — проговорила Грита таким тоном, будто ожидала услышать еще что-то.
— Что тебе понятно? — стараясь не выдавать эмоций, спросил Шлейсер.
— С калием понятно. Кругом граниты. В них, как известно, много калия. Оттуда он поступает в атмосферу. И тут вдруг обвал сплошной ионизации.
— Ну и что?
— А то, что почему-то все разом перевернулось с ног на голову. И вместо безобидных в малых дозах аммиака, аммония или аминогрупп азот стал связываться с углеродом, образуя газ — дициан. Это я и в своих пробах отметила. А дальше пошло-поехало. Дициан с помощью освобожденного из паров воды водорода превращается в синильную кислоту, а та в свою очередь, при наличии калия или натрия, трансформируется в цианид.
— Но для образования таких продуктов нужны особые условия, — возразила Сета. — Например, высокая температура, специфическая среда.
— Верно. Не было бы так, в мире не зародилось бы ни одной бактерии, потому как “заготовки ” для такого рода ядов имеются во всех атмосферах. И ты верно отметила: реакции, вызывающие их образование, действительно энергетически запрещены или сильно ослаблены. Сама не пойму, как такое могло случиться…
При этих словах Аина вздрогнула.
— Чего ты дергаешься? — подозрительно покосился в ее сторону Шлейсер. — Сказать что-то хочешь?
— Нет, — сдавленным голосом ответила она. — Пока мне нечего добавить.
Снарт попытался ухватиться за тему с другой стороны.
— Хорошо, — сказал он, вглядываясь в хмурые, серые от недосыпания лица кампиоров. — Пусть это будут цианиды и все что с ними связано. Но зачем объявлять “зет”? Мы что, не могли переждать этот катаклизм на орбите? Насколько мне известно, вся эта мутотень со временем растворяется, разлагается и рассеивается. Массы Геониса с избытком хватит, чтобы нейтрализовать любое количество таких ядов.
— И правда, — поддержала его Сета. — Если о разведении здесь активных витаструктур уже речь не идет, то остаются недра. Здесь же запасов — не меряно!
— Сейчас все узнаем. — С этими словами Грита вывела на дисплей систематизатора поступивший от артинатора флеш с последними расчетами.
Как всегда, в пестрой мозаике переведенных в стереоскопический формат органомолекул, могла разобраться только она одна. Лицо ее, четко обозначенное в свете приборной подсветки, будто закаменело. Из выпуклого, от потолка до пола окна давила громада обезличенного облачным покровом Геониса. С обратной стороны тревожно сигналила красным Аксоль. Все замерли в ожидании приговора.
— Если подтвердятся мои подозрения, от этой планеты будут шарахаться как от чумы, — не отрывая взгляда от замысловатого нагромождения полиэлементных комбинаций, проговорила Грита, и неясно было, какие чувства вкладывала она в эту жутковатую формулировку.
Ей никто не ответил. Время, казалось, остановило ход. Пауза затягивалась. А это если о чем и свидетельствовало, то лишь о неопределенности ситуации и проблемах, которые еще предстояло решать.
— Да говори же, не тяни! — не выдержал Шлейсер и, замирая от безысходности, представил, какой резонанс в ГУРСе вызовет сообщение о провале с такой помпезностью организованной экспедиции.
— Плохи дела, — отозвалась наконец Грита. — Такого оборота даже я не ожидала.
— Неужели может быть что-то хуже того, что уже есть? — нашла в себе силы удивиться Сета.
— Представь себе. И в сравнении с тем, что я вижу, цианиды могут показаться безвредной микстурой.
— Вот как? — У Снарта отвалилась челюсть. — О чем ты?
— Если верить анализам, то кроме цианидов на планете идет массовое высаживание TXDD-IV.
— Что?.. — одновременно вскинулись Шлейсер и Сета.
Пока шло обсуждение, Астьер молчал и лишь водил глазами из стороны в сторону, пытаясь сконцентрировать внимание на стендах с постоянно обновляющейся информацией. Пожалуй, только он один еще не в полной мере осознавал масштабы разразившейся катастрофы. Что же касается Аины, то она вообще пребывала в полуобморочном состоянии.
Сообщение Гриты было ужасным. Раньше ничего подобного действительно не отмечалось. И никакое воображение не в силах было спрогнозировать степень тяжести ожидаемых последствий.
TXDD-IV относился к соединениям диоксин-фурановой группы, насчитывающей около двухсот представителей (именно по этой причине Грита не сразу определила вид искомого представителя ряда). Основа диоксина — бензольные кольца, связанные между собой атомами кислорода. К каждому кольцу могут присоединяться по несколько атомов хлора. Именно число и положение атомов хлора определяют разнообразие представителей этого семейства. TXDD-IV, состав которого определяют углерод, водород, кислород и хлор — самое токсичное вещество в природе. Он в миллион раз ядовитее цианистого калия. Опасен он еще и способностью чрезвычайно долго сохраняться в неизменном виде. Это тотальный яд, поражающий все формы живой материи. Критическая доза для человека — один нанограмм на килограмм веса, то есть одна весовая часть на триллион. Хорошо сорбируется грунтом и различными материалами, где практически не меняется под действием внешних факторов.
— Постой, — попытался возразить ей Снарт. — Ты говоришь о диоксине. Но откуда взялся хлор?
— Сперва я тоже не могла понять, откуда он попадает в атмосферу. Но теперь мои предположения подтвердились. Хлор диссипирует из морской соли, высвобождая натрий, который затем соединяется в цианиды. Это заключение подтверждается строением новообразованного атмохимического поля. Над сушей большей частью образуется цианид калия, над морем — натрия.
— А как же термодинамические запреты? — снова спросил Снарт. — То, о чем ты говоришь, синтезируется только в суперспецифических условиях.
— Именно так, — согласилась Грита. — Но тут помог Астьер. Это он обнаружил повальную ионизацию всего что только может диссоциировать. А уже обстановка сымитировала условия, возможные для образования цианидных и диоксиновых комплексов. Идиотское стечение обстоятельств. Иных вариантов я не вижу.
Какое-то время никто не мог ничего сказать. Кампиоры обдумывали слова Гриты, вспоминая наиболее впечатляющие моменты последних часов. Аксоль как ни в чем ни бывало купалась в багряном сиянии короны. Рассыпанные по небесному холсту звезды кружились в извечном хороводе и тоже выражали полнейшее безразличие к свалившейся на плечи космиадоров напасти.
— Выходит, все это время мы были под воздействием не имеющего равных ядоконцентрата и ничего об этом не знали? — с тревогой в голосе спросила Сета.
— Вряд ли, — успокоила ее Грита. — Первые признаки аномальности я выявила только два дня назад. Правда, ничего не могу сказать об обратной стороне планеты.
— Там тоже все было в порядке, — заметил Шлейсер. — Когда мы с Сетой в первый раз вышли к разрыву, никаких аномалий там не было.
— Значит, все произошло спонтанно, незаметно и быстро. Других объяснений нет.
— Тогда складывается интересная картина. — Снарт стал прозревать и теперь желал получить подтверждение своим догадкам. — То, что мы приняли за снег, было цианидом, а то, что за пластмассу…
— Диоксином, — завершила его мысль Грита.
— Вот так дела! — Снарт был поражен до крайности. — Ну и осел же я! — продолжил он после того, как немного пришел в себя. — То-то миарт не хотел пускать меня в слайдер с пробами. Пришлось все выбросить. Это надо же… Хотел еще в снежку поваляться…
В другое время коллеги не упустили бы случая поиздеваться над несуразной затеей универсала, но сейчас было не до веселья.
— Что-то я не пойму, — медленно, с расстановкой проговорил Шлейсер. — Если действительно все случилось быстро и без видимого влияния внешних факторов, то что послужило тому причиной?
В воздухе повисла гнетущая тишина. Кампиоры молчали, обдумывая слова командора. Вариантов не было. Каждый понимал: высказывать на этот счет предположения — значит, нести откровенную чепуху и ничего более.
И тогда Аина решилась. Собравшись с силами, она подробно и без утайки рассказала, чем занималась в их отсутствие…
Сраженные открывшимися обстоятельствами, космиадоры застыли кто где был. Ни сил, ни желания комментировать просчет Аины не было. Ушли сомнения. Но вместе с тем истаяла надежда. На смену недомыслию пришло не вызывающее оптимизма прозрение. И пусть даже обозначились недостающие звенья, лучше от этого никому не стало.
Шлейсер по очереди сверлил глазами кампиоров, пытаясь прочитать их мысли, но те отворачивались, тем самым выражая нежелание делать скоропалительные выводы. Наконец, его взгляд уперся в Снарта.
— Чего молчишь? — выговорил он и не узнал своего голоса. — Скажи что-нибудь.
— А чего тут говорить? — без всякого желания отозвался Снарт. — То, что случилось, уже не исправишь. Импровизация в тональности “Bi — моль”* (*Bi-моль — то же что и си-бемоль минор) не удалась.
— Почему именно “Bi-моль”? — поинтересовалась Сета.
— В среде музыкантов этот гармонический ряд считается самым сложным.
— И что из этого? — еще больше нахмурился Шлейсер.
Снарт вздохнул, пожевал губами, после чего с отстраненным видом подвел итог:
— Свершилось то, что предначертано судьбой. И это надо принимать как должное. Дипластумный сортир превратился в галактический пойзинариум .

Часть четвертая
ИГРА ВСЛЕПУЮ

1

На побережье свирепствовали ураганы. Природа словно взбесилась. Земля и небо смешались. Массы насыщенных атмосферной влагой вулканических взвесей беспрестанно обрушивались на вершины утративших признаки различий гор необычайно въедливой, пропитанной серными соединениями грязью, которая, растекаясь селевыми и лахаровыми потоками, “укатывала” в себя все, что ни попадалось: каменную бессортицу, растительность, фауну.
Не зная чем заняться, Арни как неприкаянный бродил по территории станции или, бездумно уставив глаза в потолок, часами валялся на диване в гостиной.
Ему вторил не менее утративший интерес к происходящему Фил. Одно лишь, в отличие от майора, пытаясь подавить ностальгию, он проклинал все, что было связано с Метрополией или хотя бы напоминало о ней. Информационный терминал, рекомбинатор инфорт-сигнов, коллектор ТГ-связи — все это, при отсутствии живого контакта с обитающими как бы в ином мире людьми, вызывало у него раздражение, время от времени сменяющееся приступами беспричинной ярости. Даже подводные прогулки и занятия живописью перестали его интересовать.
В отличие от них, Тиб и Рон не прекращали опыты по изучению некритов. Большую часть времени они проводили на Главной станции. На связь выходили только по вызову ультиматора.
Шлейсер тоже не терял время. Обозначенное еще с первых дней релегации начало систематизированного поиска требовало продолжения. Пока Фил честил судьбу и непогоду, он переправил в соседний с Главной станцией сектор аквацикл и занялся обследованием обрамляющего материк шельфа.
Все сходилось. Выделенный им на континенте металлогенический пояс продолжался в сторону океана, где трассировался серией подводных вулканов, бесперечь генерирующих потоки жидких ферро-марганцевых и сульфидных руд.
Этот день мало чем отличался от остальных. Загрузив нехитрый багаж в микролет, Шлейсер с утра отправился на океаническое побережье. Беснующиеся воздушные вихри безжалостно трепали аппарат, дождевые заряды хлестали в иллюминаторы крупной шрапнелью, но, несмотря на происки непогоды, микролет держался устойчиво, воздушные ямы почти не ощущались.
Взгорок, где размещался ангар для аквацикла, Шлейсер нашел без труда. Тому способствовал особый рисунок древнего ледникового оза — узкой извилистой валообразной гряды, сложенной разносортными флювио-гляциальными отложениями.
Сделав круг над изломанной горизонталью прибрежной отмели, он с виртуозной точностью приземлил микролет в центре крохотной посадочной площадки.
С началом периода штормов берег изменился до неузнаваемости. Совсем недавно здесь плескалось теплое море, вода сверкала как кристальная, а на освещенном солнцем дне танцевали тени волн. Сейчас от былой красоты не осталось и следа. На фоне взбитого ветром морского простора с едва различимой чертой горизонта смутно проступали острова-песчинки — вершины подводной гряды. В зоне действия штормовых волн — смесь галечника, гнилых корневищ, животных и растительных остатков, обломки плавника, пучки нанесенных водой водорослей. Отлогий берег с одной стороны сменялся лентой сливающегося с морской кромкой пляжа, с другой — эскерами  и далее выступающими в сторону материка грозно курящимися вулканами.
Аквацикл — трехметровое изделие сигароообразной формы — предназначался не только для над — и подводного плавания. Прозрачная полинитовая оболочка обеспечивала круговой обзор, а вмонтированные в корпус микрореактора молекулярные реинтеграторы позволяли не только извлекать кислород из воды или углекислоты, но и расщепляли накапливающиеся в условиях герметизации токсины на пригодные для обменных реакций метаболиты. При необходимости форма аппарата менялась до шарообразной. В таком состоянии он был хорош на мелководье, болотах. Мог передвигаться и по суше: в песках, зыбунах и часто встречающихся на поверхности планет местах пылевых заносов. В общем там, где нужна высокая проходимость при малом давлении на грунт.
Как только амфибия погрузилась в водную толщу, наступила тишина. Сверху сочился рассеянный свет, а в нем, среди обильно сдобренных детритом наслоений золотистого песка, смутно выделялись контуры облепленных водорослями-лигофитами валунов и скальных выступов.
Шлейсер добавил освещения, и картина подводного мира стала более отчетливой. Приглядевшись, он увидел на взрябленном, испещренном волно-прибойными знаками грунте закованных в панцирь моллюсков, вяло шевелящихся, а большей частью пребывающих в полной неподвижности. О том, что это живые существа, напоминали только огромные, вполтуловища, выпученные трехглазья и тонкие усики-щупальца, колыхающиеся в такт движения воды. Что-то похожее на трилобитов. Но не трилобиты. И не саркоды, отдельные формы которых обладают близким кремниевым скелетом.
Покружившись над отмелью, он направил аппарат в море. Метрах в пятидесяти от берега дно резко пошло под уклон. Структура профиля изменилась. Каменное ложе, сложенное остатками биогерма , ощетинилось скоплениями источенных течениями и карстом граней, разделенных узкими глубокими провалами.
В этот раз целью маршрута являлось исследование шельфа в районе дальней, теряющейся за горизонтом цепи островов, где по данным батиметрии, на относительно небольшой глубине располагался дремлющий вулкан.
На глубине около ста метров он задержался у скалы, которая не могла не привлечь внимания. Слагающий отвес камень неуловимыми переходами менял оттенки, растекался оранжевыми мазками, разливался сочной зеленью. На черном выделялось красное, на желтом голубое. Действие придонного течения почти не ощущалось. И это было непривычно, потому как состояние неподвижной воды в океане считалось здесь скорей исключением, чем правилом. На поверхности водные массы как правило закручивались в вихри диаметром сотни километров, уровень воды в центре которых понижался на пятьдесят-сто метров. Глубинные течения достигали предельных отметок абиссальной зоны, где пропиливали в осадках и лавах протяженные каньоны и формировали огромных размеров промоины.
У истинного геолога, где бы он ни находился, один лишь вид обнажений вызывает волнение, желание работать. Поневоле сразу же вспоминаются неоконченные исследования, нерешенные вопросы, неразгаданные загадки.
Так и Шлейсер. С трудом оторвавшись от красочного зрелища, вызванного своеобразным развитием колонии сестон-фаговых водорослей , он продолжил движение вглубь неритовой полосы .
С приближением к цели вода все больше стала загрязняться исторгаемыми плутоном взвесями. Изменился состав гидробиоса. Исчезла растительность. Прикрепленные к грунту раковины теперь больше напоминали наплывы на камне, а пучки гифов — спутанные обрывки нитей.
На отметке двести метров видимость ухудшилась настолько, что пришлось вывести мощность прожекторов на максимум. Дневная поверхность едва угадывалась. А еще через пятьдесят метров — предельная для амфибии глубина — исчез уже и смутный свет. Теперь куда ни глянь — простиралось царство тьмы, словно вокруг разлилась густая тушь.
Он оторвался от уходящего под уклон дна, включил сонар и поплыл по горизонтали. До противоположного борта впадины, которым служила вершина интересующей его вулканической постройки, оставалось еще не меньше половины пройденного расстояния.
При всех достоинствах аквацикл обладал одним недостатком. В подводном положении его скорость не превышала двадцати километров. Это был типичный прогулочный аппарат, снабженный простейшей навигационной системой, и ничего более. Какими судьбами он попал на Каскадену — непонятно. Фил, а потом и Шлейсер, немало поломали головы, прежде чем сумели разместить в нем требуемый для работы набор аппаратуры. Пришлось даже уменьшить объем балластных цистерн, что вынуждало акванавтов при погружении на большую глубину прикреплять к днищу дополнительные грузила. Именно по этой причине Шлейсер не стал подниматься на поверхность. В условиях неспокойного моря, да еще с таким “прицепом”, ему вряд ли удалось бы развить приличную скорость.
Где-то через час по курсу наметились изломы причудливо изогнутых отвесов — реликты былых извержений.
Вулкан дремал второй десяток лет, но его дыхание ощущалось уже на дальних подступах к скрывающемуся под водой главному жерлу. Из дыр и трещин в ноздреватом камне изливались минерализованные источники, легко узнаваемые по характерным фестонам из кальций-магниевых солей. По мере продвижения к центру постройки все чаще стали встречаться белые и черные “курильщики”. Первые — субмаринные гейзеры (или как их еще называли “жидкое пламя”), температура воды в которых превышала температуру плавления свинца. Вторые — выбросы из недр, сопровождающиеся густым черным дымом. Донные осадки как и должно было быть оказались обогащены сульфидами железа, цинка, меди… Во мраке и тишине морской пучины шла непрерывная работа: накапливались седименты, рождались новые химические соединения и кристаллические агрегаты.
Как ни удивительно, но здесь, в условиях полнейшей темноты, обитали простейшие организмы. Поскольку жизнь каскаденианских зоофитов возможна только в условиях освещенности, пусть даже мизерной, феномен этот поначалу не находил объяснения. Чего только не напридумывали тогда растерявшиеся экзобиологи. Некоторые даже предлагали пересмотреть теорию развития местного витаценоза. Потом разобрались. Глубинные формы жизни если и существовали здесь, то исключительно в местах развития температурных аномалий — за счет фотосинтеза от излучения гидротермальных источников и подводных вулканов.
В связи с этим Шлейсер еще полгода назад выступил с предложением провести в южной части планетарной акватории ряд опытов, которые могли бы иметь непосредственное отношение к проблеме “s-фактора”. Для этого надо было переселить в аналогичные условия обитающие в северном полушарии термофильные организмы и посмотреть, сумеют ли они там прижиться. После обсуждения целесообразности постановки такого рода работ ГУРС ответил: «Неоднозначность результатов не оправдывает затрат». Шлейсер не настаивал, потому как понимал: Создатель не питает слабости к простым решениям и все что здесь происходит, наверняка имеет иную, более сложную подоплеку. В памяти еще свежи были воспоминания об экспедиции на Геонис, когда земные организмы, обитающие в бескислородной среде, так и не смогли прижиться в аналогичных условиях геонисного океана.
Позже за ужином он рассказал эту историю Филу и попросил его поделиться своими соображениями.
— Вода, — без колебаний заявил нептунолог. — Только вода способна создавать и поддерживать соответствующую сложившимся условиям структуру жизни. Только вот спрашивается, почему?
— Действительно, почему? — переспросил Шлейсер в надежде услышать вразумительный ответ.
— Не знаю, — ответил Фил. — Может потому, что вода обладает способностью воспринимать, копировать и передавать информацию. На мой взгляд, вода — не косное вещество, а сложная самоорганизующаяся система. Ее строение и свойства прежде всего зависят от строения, свойств и энергетики вмещающего ее пространства.
— Наверное, так и есть, — согласился Шлейсер. — Одно непонятно. Почему, оказавшись в близких к земным условиях, бактерии на Геонисе не смогли адаптироваться?
— Скорей всего, вода там была связана в такие структурные комплексы, которые не позволяли трамплировать процесс витаорганизации казалось бы вполне подготовленных для этого соединений. Это состояние среды может сохраняться миллиардолетиями и никакая прививаемая самыми радикальными методами жизнь на таких планетах не приживется. К тому же, судя по твоим словам, в той воде было столько растворенных микроэлементов, что она вполне могла оказаться ядом для земных организмов.
— Мы тоже подумали о естественной гербицидизации планетарной оболочки, потому и прекратили селекцию. Но ты упомянул о структуре воды. Что следует под этим понимать?
— Вы проводили стереохимическое исследование водных молекул? — в свою очередь спросил Фил.
— Нет. Мы только отметили, что значительная часть воды состоит из сложных молекул типа Н6О3 и Н8О4.
— То-то и оно, — ухмыльнулся нептунолог. — Вы забыли одно: вода может связываться и в более сложные комплексы, свойства которых могут показаться просто фантастическими. Например, кристаллическая вода — структура из тысячи и более молекул — способна заряжаться и подобно РНК реплицировать оказываемое на нее воздействие. Клатратная вода — объединение молекул воды в многогранники наподобие футбольного мяча — может быть использована в виде сорбента и концентратора абсолютно всех существующих в природе веществ. Или наконец гетеродинамическая вода. Это вообще уникальное соединение. Из такой воды получают лед с температурой плавления плюс двести цельсиев, а сама она после соответствующей магнитной обработки становится вязкой как вазелин.
— Водой действительно всерьез не занимались, — не стал спорить Шлейсер. — Это целая программа. У нас других забот хватало. Чего скрывать — спешили. Хотели все решить разом. А вышло — хуже не бывает…
В том, что итог экспедиции на Геонис не был оценен как провальный, Шлейсер в очередной раз увидел руку провидения. Главную роль в “разводе туч” сыграл авторитет редастра Дарбенда. Отец Сеты настоял на том, чтобы ГУРС провел максимально объективное расследование. При этом главный упор был сделан на то обстоятельство, что кампиорам Шлейсера впервые в истории удалось, пусть и невольно, запустить в ход технологический процесс планетарного масштаба. Причем, с минимальными усилиями. Сам по себе этот факт вряд ли имел бы столь серьезное значение, если бы не богатейшая минерализация недр Геониса и в первую очередь обширные выходы на поверхность дисперсных золото-серебряных руд. Это уникальнейшее стечение обстоятельств, при соответствующей трактовке следственных материалов защитой, решило исход дела. По сути планета самопроизвольно превратилась в гигантский горно-перерабатывающий комбинат, поскольку цианиды, верней их растворы, уже издавна применяются для извлечения металлов из породы в тех случаях, если другие методы разделения неэффективны. Конечно, скорости обменных реакций в естественных и производственных условиях несопоставимы. Но, как показали расчеты, через две-три сотни лет, циркулирующие в зоне выветривания и насыщенные цианидами воды растворят, вынесут наверх и переотложат в виде россыпей находящиеся в связанном состоянии металлы. А дальше — дело техники. Учитывая крайнюю степень ядовитости среды, добычу можно производить без участия людей с помощью трансформеров.
В будущем такая перспектива обещала обернуться владельцам рудников неслыханной прибылью, причем с мизерными в сравнении с разработками по стандартным схемам затратами. И — о, чудо! — то ли под давлением Дарбенда, то ли по какой другой причине, но вскоре нашлись инвесторы, которые согласились вложить средства в этот долгосрочный проект.
В итоге, вместо того, чтобы до конца дней собирать мусор на пустырях гелиосистемы, они стали героями и даже сумели на этом заработать. Космический бог еще раз отметил их печатью благосклонности. Только мог ли кто тогда предполагать, каким кошмаром вскоре обернутся преференции вселенских сил?..

2

После того как с Земли поступило оборудование для нейтринного телескопа, Шлейсер с головой ушел в работу по его монтажу. Забот хватало. Прежде всего, надо было определиться с местоположением сцинтилляционного блока — приемного устройства анормальных частиц.
Эта установка не могла быть вынесена на орбиту или помещена на какой-нибудь малый экзоплан. Для ее работы необходимо наличие значительной массы, причем чем больше, тем лучше. Если антенна обычного телескопа направляется непосредственно в небо, то в случае применения нейтринного телескопа все происходит наоборот. Верней, его приемное устройство тоже нацеливается на предмет изучения, только происходит это через земную толщу, когда сам объект находится на обратной стороне планеты. Используя такой метод, астрономы добиваются изображения высочайшей четкости, поскольку в этом случае гасятся все виды космического излучения. Остается только нейтринный поток, который, практически не меняясь, беспрепятственно проходит сквозь концентраторы любой массы.
Морской вариант отпал сразу. В условиях неспокойного моря обеспечение абсолютной неподвижности регистраторов потребовало бы создание громоздкой инженерной конструкции, что совершенно исключалось.
После долгих раздумий Шлейсер принял решение разместить сцинтилляторы на северном полюсе. Это не только избавляло сверхчувствительный прибор от возможного влияния “s-фактора”, но и позволяло через планетарную толщу беспрепятственно, а главное сразу и в полном объеме исследовать южное небо.
Пришлось повозиться и с прокладкой канала связи между полюсом и ультиматором Четвертой станции, поскольку, работая с телескопом, он не собирался сутками сидеть во льдах. После нескольких попыток, не получив желаемого результата, он остановился, пусть на достаточно сложном, но пожалуй наиболее эффективном в данной ситуации варианте микроволновой связи через систему уже имеющихся геостационарных спутников.
Запуск нейтрино-спектрального комплекса пришелся как раз на вторую годовщину релегации Шлейсера. Опробование решили произвести в полночь. Поглазеть на картину неба в самом экзотическом из диапазонов собрались все. Шлейсер велел Дзетлу зашторить в лаборатории окна, после чего, отключив освещение и все виды индикаторной подсветки, вывел на демонстрационный — во всю стену — экран обработанное ультиматором изображение.
В первые мгновения никто ничего не понял. В кромешной тьме со стороны экрана обозначились неясные блики, напоминающие хаотичную мозаику из округлых, удлиненных и ксеноморфных фигур. Ни звезд, ни скоплений хотя бы отдаленно напоминающих созвездия не было.
Впрочем, ничего другого Шлейсер не ожидал. Подобные картины были ему не в новинку. И хотя он не относил себя к специалистам в области физики элементарных частиц, но в основах нейтринной астрономии кое-что смыслил.
— Ерунда какая-то, — разочарованно скривился Арни. — И ради этого стоило колотиться?
— А что? — Фил окинул экран оценивающим взглядом. — Очень даже недурно.
— Это как? — покосился в его сторону Арни.
— На выставке художественного экс-арта такое полотно вполне могло бы сойти за эксклюзив.
— Не смешно, — фыркнул Рон, после чего попросил Щлейсера дать пояснения.
Кампиор не испытывал желания выступать в роли популяризатора космологических тем. Однако делать нечего, пришлось прочитать лекцию об особенностях нейтриноскопического сканирования.
Как он пояснил, только такой телескоп — по антинейтрино — позволял отличать вещество от антивещества. По фотонам (абсолютно нейтральные частицы) этого сделать нельзя. Действие нейтринного телескопа чем-то сродни рентгену. Он позволяет разглядеть внутренности звезд и космоса в целом, то есть дает возможность изучать строение структур, где генерируется хотя бы одна из разновидностей нейтрино. С помощью этого метода уже определили координаты многих секондастров (потухшие звезды), астроидов (недоразвитые звезды), планетаров, масс-концентраторов всевозможных разновидностей “темноты” и прочих космообъектов-невидимок. Был даже случай, когда в составе галактической микроволюты МК-53-118 по нейтрино выделили что-то подобное дегравитационному прокладу, который при достаточно развитой фантазии вполне можно было интерпретировать как двумерный безгравитационный мир. Наверное, этот метод позволял улавливать и нейтрино, образовавшиеся еще в первые мгновения рождения вселенной, поскольку они ни с чем не реагируют и могут сохраняться вечно. Только вот вопрос — отталкиваются ли они от границ Мультиверсума? И если да, то какие зеркала при этом использует природа?
— Хотелось бы детальней взглянуть на все это, — сказал Тиб после того как придирчиво изучил открывшуюся панораму.
Шлейсер выбрал наиболее представительный на его взгляд панастрофир  и добавил разрешения.
Небо приблизилось и, подобно головке швейцарского сыра, усеялось как положительными, так и отрицательными дырами, в составе которых то ли присутствовали, то ли отсутствовали материальные проявления.
— Так-то лучше, — проворчал Арни и с видом знатока стал рассматривать изменившуюся, но ничуть не утратившую признаков абстрактности композицию.
— Это, надо полагать, Даир? — предположил Тиб, указав на концентрический круг в центре экрана.
— Да, — кивнул Шлейсер. — Во всей своей красе: двойное ядро, конвективная зона различной плотности, фотосфера.
— А где Земля? — спросил Арни, откровенно удрученный тем, что обсуждение такой серьезной темы не сопровождается выпивкой. Как ни старался Тиб, но его уловки ни к чему не привели. Ультиматор в самой категоричной форме запретил в этот день пьянку.
— Где-то здесь. — Шлейсер ткнул лазерной указкой в невзрачное пятно на краю экрана.
— Жаль, что нет под рукой энтрастера, — пробурчал майор. — С каким бы удовольствием я пощекотал пятки тем недоноскам, которые упекли меня в эту треклятую дыру.
При этих словах Тиб одобрительно хмыкнул. Как всегда, помыслы Арни соответствовали состоянию и его собственной души.
— Не слушай его, — подал голос Рон, недовольно покосившись на майора. Он как обычно не отличался многословием и меньше всех был расположен к беспредметной трепотне. — Врожденная антропофобия Арни коррекции не поддается. Как не пытаюсь лечить — бесполезно. Лучше расскажи о тех штуковинах, которые ты называешь планетарами.
— Что именно тебя интересует?
— Мне непонятна одна вещь. Если, к примеру, факт существования потухших звезд вопросов не вызывает, то как объяснить, почему планеты болтаются в космосе без звезд?
— Планетары, “секондастры” и подобные им образования почти не изучены из-за сложности диагностирования. Даже коричневые карлики, а это уже полузвезды, определяются с трудом, потому как светят лишь в инфракрасном диапазоне. Роль таких “невидимок” наряду с потухшими звездами и микрочернодами может быть очень велика, поскольку они могут являться концентраторами значительной части темной материи. По всей видимости, суммарная масса таких “отходов” или недоразвитых зачатков астрогенеза намного превышает массу видимого вещества, а их количество в составе даже среднестатистической галактики исчисляется десятками и сотнями триллионов. Видимой является лишь незначительная часть гравитирующего вещества. Остальное — будь-то проявление микро- или мега-уровней — вне пределов наблюдения. В том числе и в нейтринном диапазоне.
Что касается самих планетаров, то причиной их образования могут быть разные явления. Как-то мне довелось побывать на таком ничейном объекте. Как выяснилось, он отделился от сверхновой полтора миллиарда лет назад. Тогда у звезды после вспышки сократилась масса и естественно тяготение. А поскольку при взрыве эта планета не была уничтожена, а лишь оказалась внутри оболочки и у нее сохранился момент инерции, то, пережив фазу обжига, она покинула звезду.
— И что ты там увидел? — снова поинтересовался Рон.
— Должен сказать, картина жуткая. Газовая оболочка планеты была сорвана. Поверхность — сплошная оплавленная корка. Удар гамма-лучей был такой силы, что вторичные продукты взрыва проникли вглубь камня на несколько сотен метров. Представляю, что тогда творилось в окрестностях звезды, особенно если там уже существовала жизнь.
— Скажи, Нат, место вселенской обители действительно расширяется? — решив подыграть Рону, спросил Фил. При этом, стараясь соответствовать уровню идиотизма озвученной формулировки, а также не прекращая ерничать и зубоскалить, он продолжил демонстрацию свойственных его натуре эскапад.
— В известной мере, да, — ответил Шлейсер, стараясь не придавать значения элементам шутовства в поведении нептунолога. — Кривизна пространства-времени есть величина геометрическая и, оставаясь постоянной, способна разгонять исходное материальное тело. Причем, не затрачивая на это энергии. Отсюда следует, чем старше космическое тело, тем быстрей оно движется.
— Это доказано? — Фил зевнул.
— Нет. Но все сводится к этому. Объекты на границе горизонта событий удаляются от галактического наблюдателя с релятивистскими скоростями.
— Опять вы о перпетууме, — хмыкнул Арни. — Кривизна… разгон… без затраты энергии… Херня это! Маразм! — Майор давно уже был не оригинален и часто повторялся. Но, похоже, выражать эмоции по-иному он не мог. — Так не бывает. Если я, к примеру, собрался переспать с мальфарой, значит готов потратить на это дело энергию. Причем, не считая галаксов. Было бы по-другому, то зачем вообще этим заниматься?
— Твоей мальфаре хуже бы не стало, проведи она ночь с другим или вообще останься в ту ночь одна, — с глубокомысленным видом и вместе с тем не без скрытого подтекста заметил Фил.
— Что за чушь! — вскинулся Арни. — Не было еще такого, чтобы я кому-то что-то уступил.
— Прекратите, — вмешался Тиб в беспредметную по содержанию полемику. — Нашли о чем говорить. Не та это тема, чтобы раскраивать мозги. Лучше послушаем Ната. По-моему, в природе действительно существует правило, которое нарушает принципы сохранения энергии. И это даже не открытые системы с самопонижающейся энтропией. “Плюс” и “минус” в отрыве! Именно из этой предпосылки я исхожу в опытах с некритами. И уверен, тайна “s-фактора” кроется где-то в глубинах сверхзапутаннейшей топологии космоса. Более того, она каким-то образом связана со столь же сверхсложной топологией человеческого генома.
— Это ты сейчас придумал или выдал заготовку из будущего спича? — заржал Фил. — Так вот знай, в сказки мы не верим. И нас уже ничем не проймешь.
— Много болтаешь, — осадил его Тиб. — Особенно о том, в чем сам ничего не смыслишь.
— Ты много знаешь, — не задержался с ответом Фил. — Как тогда прикажешь понимать тех межеумков, кто с вершин авторитарности втирает обывателю галиматью о нашествии инопланетян? И что поразительно — им верят! Мало того, многие сами впоследствии становятся очевидцами того, что вырисовывает их собственное воображение. Куда ни ткни: контактеры, жертвы похищений и даже сожители с ксенородцами. Идиотизм высшей степени!
При последних словах Шлейсера передернуло. Он уже понял, ничего путного из этого разговора не получится. Былые мысли и сомнения, которые за время релегации почти удалось оттеснить в подсознание, нахлынули с удесятеренной силой. «Не поверят, — с тоской подумал он, на миг представив наиболее убийственные строки из своего так и не отправленного в ГУРС рапорта. — Никто мне не поверит. Хоть расшибись, хоть наизнанку вывернись». Интерес к испытанию телескопа пропал. Настроение упало. Захотелось побыть одному. Он выключил аппаратуру и, никому ничего не объясняя, вернулся в свой бокс. Лег. Расслабился. Потом отключил внешние рецепторы и, настегивая память, попытался уловить в душе отзвуки былых, и правда, совершенно фантастических реминисценций…

3

…История организации миссии к нуменалу Анцельсы была такова. Еще в начале века марсианский астроном Бенж Тинг при опробовании орбитального интерферометра “Растр-Зебоид” случайно демодулировал в составе излучения от галактограна GG-118G ряд сложнодифференцированных, в том числе и когерентных компонент, скачки поляризации которых не соответствовали ни одному из известных примеров. Казалось бы: ну и что? Сколько их уже накопилось: энигматов, трансцеденталов, коллапсаров, сингулярий, эмерджент, нуменалов, алогвент, инферналов! Одним больше, одним меньше — какая разница. Зарегистрировали, да и ладно. Определили координаты, дальность, космотомировали спектральную развертку, отсканировали что можно, да и забыли бы до иных времен, а может и навеки. Но не тут-то было. Вскоре выяснилась удивительная вещь: ни одним из известных способом таинственные лучи не удавалось не то что декодировать, но и подобрать к ним подобающую методику регенерации исходной структуры частотной функции. Что же это могло быть? Какая-то сверхэкзотическая разновидность континуальных гармоник? Очаг высаживания дотоле неведомых суррогатов материи? Искусственные сигналы?..
Вообще-то в этой части рукава “Д”, в составе которого особо выделялась микроволюта МК-3-12, включающая в себя упомянутый “глазок” — галактогран — всегда что-то происходило, хотя уранография  этих мест каких-либо признаков аномальности не содержала. Плотная пылевая завеса скрывала творения космогенеза по ту сторону раздела.
Отсутствие дискурса в отношении открытия Тинга, чисто предсказательные описания, которые понятно ничего не объясняли, породили в среде космогонистов массу домыслов. Масла в огонь подлило сообщение еще одного астронома, теперь уже террастианского. Флориан Кементий, докторант системы КОИНС , после того как “отпахал” двадцать лет на рукаве “Д”, в итоге пришел к выводу: галактогран GG-118G генерирует облака межзвездной материи, удаляющиеся друг от друга со сверхсветовой скоростью. Астрофизики ОБЦЕСИСа пришли в смятение. Этот, особо выдающийся феномен физического мира, в котором материальные тела не могут перемещаться с такой скоростью, надо было как-то по-особому осмыслить. А если представится возможность, то и ратифицировать резюме Всемирного научного Центра в Гексумвирате.
Что тому предшествовало, описанию не поддается. Все кому не лень бросились изучать фрагмент рукава, который на первый взгляд и заплатой не назовешь. Первые заключения были туманными, но выглядели весьма обнадеживающими. Потом космотомисты что-то не поделили с бифуркаторами. Вслед за тем паратропики разругались с темниками, а континуалисты натолкали по первое число альтернативщикам. В итоге (а никто так и не понял, кто кому и чего должен) косвалютфонд по рекомендации экспертов того же Гексумвирата отказал Терра-Конгресту в финансировании пусть даже перспективной с позиций освоения экзотических видов энергии, но слабо разработанной, сырой программы.
Какое-то время дискутирующие стороны, присматриваясь к оппонентам, варились в собственном соку, а тема заселения миров развивалась в других, более привлекательных направлениях. О галактогране GG-118G почти не вспоминали. Но информация о нем, раз он попал в поле сетевого исинта, продолжала накапливаться и осмысливаться.
Потом один из экзотов (а им оказался Даниил Хартан, охотник за тристерцием в космохимических ореолах антицентра Галактики) перед смертью поведал, будто видел неких иноизмерцев. Они цементировали каким-то необычайно энергоемким материалом устье его TR-канала. Зрительно он их не ощущал. Они общались с ним телепатически и даже приглашали приобщиться к своему консистенциуму. Хартану тогда удалось прорвать блокаду. Но в силу непонятных причин его психика оказалась безнадежно расстроенной, а геном разрушенным. Почему Хартан именно так квалифицировал свои умозаключения, в Амфитериате объяснять не стали. Там, как известно, вообще ничего не объясняют. Но какая-то часть особо секретной информации все-таки просочилась сквозь непроницаемые двери спецхранов Амфитериата. Нашлись и те, кто по записям отследил картину ужасной трансформации Хартана. Как выяснилось, тому предшествовало появление инверсионного трассера, обратный след которого указывал на галактогран GG-118G. И хотя словам экзота не поверили, сопоставления аналитиков “ЭкспоКосма”, в компетентности которых никто не сомневался, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Вспомнилось все, в том числе и то чего не было. На галактогран набросились космологи всех мастей и каждый старался увидеть там то, что больше всего ему нравилось.
Первое время наибольшей популярностью пользовалась гипотеза доктора Эверардеса. По его мнению между волокнами МК-3-12 находится формирование, по ряду признаков напоминающее беладу, то есть планкеон дозвездной материи, образовавшийся еще в начале формирования мира. Если черноды не выпускают за горизонт событий не только слагающую их материю, но и фотонно-нейтринный ветер, то у белад все происходит с точностью до наоборот. Эти планкеоны, а их еще называют “глобулы-звездометы”, раскрываются по мере развития очага гравитационного пожара (так горят деревья в лесу). Наиболее крупные структуры, а их массы достигают миллионов солнечных масс, раскрываются миллиарды лет. Ударная волна скользит в вакууме, возбуждает его, что приводит к формированию с огромной скоростью разрастающегося во все стороны субконтинуума. Образуется как бы пространство в пространстве или простфузия — сплав пространств на границе их контакта. Поскольку пекулярность таких неоднородностей соответствует высшей — третьей — степени, то и физические процессы протекают там по-иному. В большинстве своем они отвечают таймферам, то есть таким разделам пространства, где время непредсказуемо меняет ход. Но встречаются среди них и стохастиды — структуры неопределенной природы, характер поведения которых во времени тоже предсказать невозможно.
По мере накопления информации менялись и взгляды аналитиков на аномальную область. Как выяснилось, “неподобающим образом” ведет себя не весь галактогран, а лишь небольшая его часть, вернее один условный объект в составе группы звезд, известной под названием энвиат Анцельсы. Этот объект, вследствие его необычности, долго не могли классифицировать. Но потом по ряду признаков отнесли к разряду нуменалов — самой загадочной из известных разновидностей космоформов.
Что же подразумевали под определением нуменал? Источник гипотетической энергии? Реликтовую взвесь эпохи домироздания, каким-то непонятным образом затесавшуюся в сформировавшуюся модель континуального мегакластера? Или что-то еще, не вписывающееся в свод накопленных космоцивом знаний?
В первом приближении эти ксеноиды пытались квалифицировать, как пространственные или даже позапространственные материальные обособления, непосредственно связанные с так называемыми зонами сингулярности (континуальные разделы, где в наивысшей мере на мезо-мегауровне проявляется более присущий микромиру принцип неопределенности). Там, как предполагала теория, господствуют условия, при которых нарушается однородность и целостность пространственно-временных соотношений, не соблюдается причинно-следственная связь, ход событий лишен элементов не только диалектической, но и парадоксальной логики, а среда и сами материальные объекты объединены неподдающимися измерению мерами состояния и зависимости.
Относительно происхождения нуменалов у астрофизиков не было единого мнения. Одни считали их обычным продуктом вакуумных извержений, сгустками материализовавшегося квантоконденсата; другие — некими мегафлуктуациями, являющими собой области сочленения континуальной развертки с трансцедентальным безмериумом; третьи — уникластумами, то есть мирами, в которых все причинно связанное теряет термодинамическую зависимость и разрушается; четвертые — пеной инфинитоза, то есть объектами с невыраженной структурой, внутри которых происходит прямая инверсия мега — микроуровней, вследствие чего бесконечно большое непосредственно перетекает в бесконечно малое, и наоборот; пятые — планкеонами, состоящими из материи начальной стадии рождения вселенной, когда ЕМ-поле еще не отделилось от вещества. Были и такие, кто считал их контофагами (пожирателями пространства), а также метаматериальными иллюзиями, образовавшимися в результате наложения сложно организованных гравитационных полей.
Но все же, несмотря на широкий разброс взглядов, порой диаметрально противоположных, специалисты единодушно сходились в одном: нуменал Анцельсы во всех отношениях был уникален и неповторим. В самом общем смысле его можно было охарактеризовать, как квазиконтинуальный объект с неравнозначными параметрами интенсивности. Находясь как бы за пределами материального мира, он тем не менее не терял материального содержания, гравитировал и почти непрерывно проявлял себя в электромагнитном спектре.
В принципе, факт существования такого рода неупорядоченных структур никем не оспаривался, хотя никто из теоретиков так и не набрался сил предложить объясняющую истинное положение дел концепцию. По существу, все сводилось к подмене одних маловразумительных трактовок другими, еще более невразумительными. И тут ничего нельзя было поделать, потому как подавляющая часть поступающей от нуменалов информации расшифровке не поддавалась. Поэтому, нравилось кому это или нет, приходилось допускать, что по крайней мере часть из них — визитеры из других измерений, где материя и энергия принципиально отличаются от наблюдаемой физической сущности. По данным контархеологов, они эпизодически проявляются, частично или полностью материализуются, а затем снова на неопределенное время исчезают. Возможно, с ними были связаны и проявления дифференцированных темпоральных полей — той самой сущности, природы которой никто не понимал и воздействия которой никто кроме экзотов и тех, кто ушел навсегда, на себе не испытывал. Да, сведения поступающие от изредка возвращающихся из внебозадвинутого запределья исинтов, были скупы и отрывочны. Нуменалы являли собой предел физического горизонта, хотя и не там, где кончается вселенная; их природу можно было объяснить, как феномен, выражающийся в наблюдении физическими методами и в физических полях явлений, которых на самом деле нет или же проявляющихся не в истинном своем значении. Это были метатропы,  периодически теряющиеся в разномерности, в сравнении с которыми даже гиперновые могли показаться детскими игрушками. Кроме того, их смело можно было называть алогвентами квазиоптимальных связей, континуальными тартарами, энергетическая емкость которых на порядки превышает запасы астрония в классических светилах, мультимериумами, парамеханика которых не дает возможности разобраться во вселенской совокупности обстоятельств, а только оставляет в ультинариуме чудовищных масштабов и надолго запечатлевающиеся отголоски потуизмерного мира.
До той поры Шлейсер казалось бы имел достаточно ясное представление о творящихся в недрах космоуклада квазичудесах. Оболочки и ядра взорвавшихся звезд, истекающие смертоносными лучами гало по обрамлению газовых облаков, силовые конденсаторы каких угодно проб и оттенков — все это было ему знакомо не понаслышке. И он не был эзотериком. Но нуменал!..

Расслоение сознания началось сразу, как только “Ясон” деконтаминировался в номе ксеноида — в той, казалось бы, самим дьяволом проклятой зоне абдукции , где излучение уже набирает массу, а материальные тела, вследствие бомбардировки их позитронием, обретают вид квант-режимных метаформов и перестают адекватно реагировать на локацию сенсорных, измерительных и следящих систем. Но об этом, впереди…

Он помнил как те, кого раньше коснулось дыхание иррациональности, впоследствии какими только ни есть способами блокировали свое сознание, а попросту говоря, глушили себя спиртным или галлюциногенами. Тогда он их не понимал и даже подвергал остракизму. Но побывав в аду, в сравнении с которым испытания, выпавшие на долю экипажа в недрах Солнца или на задворках пелленариума Фоггса покажутся невинными забавами, в итоге сам стал терять жизненные силы, все больше склоняясь к мысли о суетности жизни и ничтожности своих помыслов. Проникновение в подпространственный портал не прошло даром. Инфортационные перемещения — не в счет. Там все происходит быстро, а главное без участия сознания. Здесь же — другое дело. Полгода пребывания в сверхкритических условиях, похоже, надломили его, деформировали психику и разладили иммунную систему. Но это случилось позже, а пока нуменал Анцельсы продолжал притягивать умы и не уставал преподносить сюрпризы…
Информация об уникальном квазиобъекте добывалась крайне тяжело. И вовсе не потому что эта часть рукава “Д” была закрыта пылевыми облаками. Возможности террастиан позволяли с одинаковым успехом исследовать все разделы спектра. Дело в том, что вследствие исключительной анормальности нуменала, испускаемое им излучение, в том числе и гравитационное, сильно искажалось и тоже приобретало необычные свойства. Именно поэтому у Кементия создалась иллюзия, будто разбрасываемые им ошметки материи распространяются со сверхсветовой скоростью. Единственное, что позволяло более-менее объективно отслеживать обстановку, так это размещенный на плавающем в земных океанах острове нейтринный телескоп.
Такие наблюдения были поставлены. Но рассказал о себе нуменал только через двадцать лет. По размерам он оказался сопоставимым со средних размеров звездой. Правда, на этом сходство с обычными звездами заканчивалось. Его строение в корне отличалось от всего, что описывает классическая космогония. В нормальной гравитирующей системе, будь то звездная, галактическая или какая другая, максимальная концентрация массы наблюдается в ее центре. У нуменала Анцельсы все было не так. Условно его можно было представить в виде кокона, наподобие едва не отправившей их на тот свет небулы Бычья Голова. Но если у небулы оболочка главным образом состояла из разреженной газопылевой смеси, то в оболочке (номе) нуменала оказалась сконцентрирована почти вся его масса. Отсюда следовало, что тяготение в центральной его части, откуда собственно и происходило извержение квазивещественной субстанции, практически равно нулю. А значит, сила тяжести там направлена в обратную сторону. Благодаря такой структуре, нуменал порождал ряд удивительных явлений. Те редкие аппараты, которым удавалось приблизиться к номе, при попытке производства каких бы то ни было термодинамических измерений, натыкались на такую плотность вакуума (возникающую невесть откуда и формирующуюся неизвестно из чего), которая была сопоставима разве что с плотностью вещества чернод или нейтронных звезд. Получалось так: пока нуменал не трогали, он вел себя надлежащим образом. Но стоило лишь вмешаться в его “дела” Сознанию, как перед измерительными системами возникали неодолимые преграды. То что происходило, не поддавалось объяснению. Вакханалия в размерностях физических критериев, неведомо откуда берущиеся и непонятно из чего складывающиеся ультра — гигабарные величины давления континуальной среды, миллиардоградусный накал прежде абсолютно холодного эфира и еще много чего другое не имели равных в практике космиян. Как будто кто-то там сидел и специально путал карты. Аппараты не выдерживали таких условий. Одни рассыпались в прах, другие взрывались как перегоревшие лампочки. Попытка объяснить эту загадку с помощью аннигиляции себя не оправдала. Как выяснилось, ни внутри нуменала, ни в его окрестностях антивещества не было. Единственное что оставалось, так это признать его сходство с динамичной квантовой системой, когда у движущейся частицы нет ни траектории, ни координат, ни сконцентрированной в конкретном объеме массы, а время внутри ее локально и его течение отлично от континуального времени. Исходя из такого расклада, изучать этот метатропный жупел приходилось только издали.
Но вскоре дистанционные методы себя исчерпали. Последние открытия астрономов уже не имели сенсационной окраски и сводились главным образом к описанию эффектов, проявление которых было связано с другими типами космоструктур. Вокруг внешней оболочки нуменала наблюдались коронные разряды, что свидетельствовало о громадной электрической напряженности ксеноида относительно среды. Он и сам светился, причем разными цветами, иногда сразу в несколько цветов — кругами. Но бывало и угасал, месяцами ничем себя не выдавая. Особенно яркие вспышки предшествовали фазовым переходам при материализации и дематериализации, периодичность которых составляла около трех лет. Иногда он «кашлял» и «плевался» материей, которая затем растекалась по энвиату в виде линейных (нити, дуги, змеи) и нелинейных (ракушки, сферы, ксеноформы) структур.
Вообще-то туда не надо было соваться. Это Шлейсер понял, когда ситуация вышла из-под контроля и от него уже ничего не зависело. Кто бы мог подумать, что в самый ответственный момент артинатор будет выведен из строя, а “Ясон” окажется во власти неподконтрольной кампиорам стихии. Никто не подозревал о существовании там дискретной скалярно-векторной, а главное нигде ранее не встречающейся сверханомальной зоны, порожденной сопряжением набора впрессованных в геометрию надугольных связей разнодействующих констант. Как впоследствии выяснилось, именно там проходил раздел либо двух независимых континуумов, либо разнополюсных и противоположно диссимметрированных частей одной и той же пространственной развертки. Нуменал же был производным этой зоны метастабильности, этаким квазипространственным отторженцем, мегаиндикатором, отражающим активизацию или затухание протекающих в ту или иную сторону ультрапроцессов.
Зачем, вопреки правилу искать планеты-экстра исключительно в пределах так называемых “поясов жизни”, была организована экспедиция на этот богомерзкий нуменал? Тем более, что никаких планет у него и в помине не было.
Сложно сказать. По информации, просочившейся из кулуаров, выходило так, будто глава ДИПРОЗАМа Филипп Казарец фактически лоббировал в Гексумвирате финансирование этого проекта за счет спейсрезерва.
Но были и те, кто выступал против. Например, Гален Маштар, эксперт одной из служб альтернативной косморазведки предупреждал о крайней степени непредсказуемости этого особо выдающегося нуменала.
Да, аналогов ему действительно не было. По заключению Маштара все когда-либо случившиеся инфортационные сбои, в том числе и трансформации космиян в экзотов, связаны с ксеноидами куда менее инфернальными. Его поддерживал ряд специалистов, разбирающихся в тонкостях нетривиальной астрофизики, а также группа консерваторов Терра-Конгреста. В противовес Казарцу выдвигались различные доводы. Нуменал сопоставляли с закамуфлированной чернодой, скрытая масса которой составляет десятки миллионов солнечных масс, сравнивали его с гигантским TR-каналом, фильера которого раскачивается в режиме сообщающихся континуумов. Были и те, кто считал его мегаструктурным полиформом — проводником в многомерный мир, а может и в сам безмериум.
Были и другие мнения. Но Казарец оказался сильнее. Там где пахнет большими деньгами, здравый смысл часто оказывается не у дел. Был бы жив редастр Дарбенд, наверное он не допустил бы подобной авантюры. Или по крайней мере принял меры, чтобы отвести свою дочь Сету, а значит и весь экипаж от участия в этом мероприятии.
Но вышло по-другому. Сперва Шлейсеру предложили программу, по значимости которой ничего равного в ГУРСе еще не было. Потом загорелся Снарт. После солнечной эпопеи и размышлениями над так и не разгаданными посылами излучения из асторга NGS-4215М, он всерьез озадачился проблемой меганоида. А неоднократные встречи с частично оправившимся после реабилитации Хартаном (к сожалению, этот период длился недолго), даже несмотря на фантасмагорический расклад его мыслей, наполнили универсала уверенностью в существовании высших космических сил. Не последнюю роль в этой истории сыграло и тщеславие самих космиадоров. В то время как раз завершились испытания более совершенного “Сейджа” Тибердина с гравитационным телескопом, а почти равнозначный ему “Эйдос” Лифеева уже несколько циклов рассекал эмердженту вакуума. Но выбор пал на Шлейсера и его команду. А они уже не смогли отказать судьбе…

Деконтаминация и развертка аллоскафа произошли в пределах заданных координат и в рамках системного времени. Здесь, накапливая информацию, он должен был находиться до тех пор, пока экипаж не восстановится и не разработает программу дальнейших действий.
Насыщенность пространства астроформами в том направлении, откуда они заявились, оказалась примерно такой, как и предполагалось, а волновое марево, оставшееся от целой группы уже несуществующих соседей нуменала, исинт расценил как следствие релаксации после разразившейся когда-то в этой части энвиата катастрофы. Однако сам звездный узор изменился до неузнаваемости. Да и узор ли это был?.. Ни рукав “Д”, ни микроволюту МК-3-12, ни собственно энвиат как таковой распознать было невозможно. В рисунке заново сформировавшихся созвездий опорные светила если и угадывались, то лишь по спектральным отпечаткам. Кляксы дальних небулярных полей сложились в замысловатые космоглифы. И каждый из этих мегаскопических образов, казалось, отражал исходящую от нуменала надмерность. Изменилось все. Обновился не только горизонт событий. Окружение, в том числе и ближнее, демонстрировало не просто более высокую или низкую степень сложности, а вовсе иной, качественно отличный от известного уровень организации.
— Сета, как ты? — подал голос Шлейсер, заметив тень выпутывающейся из лианариума гиберсистемы инфорт-навигатора.
— Лу-у-ч-ше не спра-а-шивай, — паралич голосовых связок еще не давал ей возможность связно говорить.
Командный отсек, где собственно и размещались перед стартом инфорнавты, постепенно оживал. Включались датчики, регистраторы, аналитические системы. Осветились, извещая о готовности к работе таблоиды и мониторы. Артинатор вот-вот готов был приступить к обработке первой партии поступивших на борт сведений.
— По-о-смотри ка-а-кая красота, — попытался он отвлечь ее от мучительного сенситива, невольно испытывая такой же, недавно пережитый спазм.
— Ни-и-чего хорошего.
Сета как всегда восстанавливалась тяжелее всех. Пытаясь привести себя в порядок, она отметилась в зеркале. Боже! Стать, необычная даже по меркам прежних ретрансляций — уродосодержащее начало убогоносителя признаков жизни. Глянула на Шлейсера… на остальных, уже пришедших в чувство… Да! Картина — страшней не придумаешь! Наверное, грешники в аду выглядят краше.
Похоже, увертюра уже предполагала уготовленный аллонавтам финал. Прежде всего, не было причин чему-то радоваться. Постинфортационный шок… Безволие, убивающее желание жить… Делипоксация тел, граничащая со скелетообразием…
Все одеты в одинаковые облегающие КЗУМы серого цвета. Открыты только лица и кисти рук. Несмотря на интенсивную стимуляцию, на лицах — страдание. В глазах — опустошенность и боль…
Первая же информационная подача оправдала предостережения проектантов полета. Такого разночтения в контенте информационного массива артинатор еще не выдавал. Смешалось все, что только поддается сравнению. Галактика — слившийся свет мириадов слабых и ярких светимостей, большую часть которых и звездами не назовешь. За ними какой-то жуткий, в окружении протозвездных туч, космогонический монстр, в котором только ненормальный мог бы признать Аттрактор… Другие монстры…Стада монстров… Еще… И еще… Ничто не стоит на месте. Все куда-то движется, причем не подчиняясь правилам небесной механики. Жуткая аберрация. Такое впечатление, будто “Ясон” мчится с субсветовой скоростью, вследствие чего искривление лучей вызывает смещение видимого положения объектов на небосводе. От этого звезды кажутся не круглыми, а вытянутыми, в виде лемнискат или же слившихся в бесформенные массы скоплений, а туманности представляются в виде ксено-параболо-гиперболических, а то и завязанных в топологические узлы отображений.
Артинатор как только мог, старался выправить поразившие телескопическую систему искажения. Но единственное, что ему удалось добиться, так это ослабить вызванную побочными волновыми эффектами дисторсию и убрать на воспроизводимых призмоскопами изображениях небосвода цветовую пленку.
Объяснение этой анормальности нашел Снарт. Он первым догадался, что здесь, в поле влияния ксеноида с его нестабильной массой, должны существовать условия для проявления резонансной активности космических струн. Все это может вызывать широкомасштабные и контрастные перепады значений многих физпараметров, и прежде всего гравитационного потенциала. Стало быть здесь, в пределах нуменальной системы, на краю которой они высадились, самое место для проявления всякого рода квазичудес. И пока это только цветочки: гравитационная зыбь; метаструктурные складки; квант-конденсатные засеки, колтуны и заверти. А раз так, то и воспринимать их надо как реальную последовательность событий, а не как следствие агнозии, делирии или еще чего-то, связанного с расстройством психики. О том же, что будет дальше, лучше не думать. И не надо искать неисправностей в аппаратуре. Изменилось их собственное видение мира… видение его как бы изнутри или со стороны… из другой, отличной от alma mater системы координат. Конечно, это было в высшей мере необычно. В таких ситуациях никто еще не был. И даже тренинг-имитаторы, казалось бы способные отвиртуалить все что угодно, оказывается, не дотягивали до уровня того, что постепенно начинало открываться глазам.
В принципе, Снарт мог бы и не распространяться на эту тему. Кампиорам все стало ясно после первых же его слов.
Но если со стороны открытого космоса картина звездного неба в какой-то мере определилась (хотя, как уже отмечалось, разобраться в кружевах преобразившихся созвездий и комьях варящейся там солярной каши было совершенно невозможно), то как обстоят дела с самим нуменалом, его ближайшим окружением? И вообще, что творится на обратной стороне небесной сферы?
Расстояние до коронального заберега экзоформа, а его абрис отчетливо вспучивался на фоне метаподобного неба, составляло около восьми световых часов.
«Как Плутон в апогее», — оценил положение “Ясона” Шлейсер, когда-то наблюдавший Солнце в виде такой же точки.
По заданию Астьера артинатор сменил направление обзора и активизировал работу всех подуровней измерительной системы. Бортовые регистраторы замеряли около двух тысяч параметров. Результаты наблюдений сравнивались, уточнялись, просеивались в режимах стохастичности и эвентуальности, подвергались аддитивному, мультипликативному, факторному, системному и множеству других видов анализа.
Сюрпризы посыпались сразу. В этом направлении, кроме аметистовой искорки нуменала в оправе жемчужного гало, ничего не было видно. Ничего! Только тускло-серый с переходом в черноту небесный полусвод с энигматической квазистенцией — нуменалом — посередине.
— Не знаю кому как, а мне эта картина напоминает время, когда во вселенной выгорит все, что только может гореть, распадется все, что может распасться, и ничего кроме бесхозных фотонов, да таких вот нуменалов в ней не останется, — весьма оригинальным способом прокомментировал открывшийся вид Снарт.
— Ерунда, — возразил Астьер, устраивая непослушное тело в кресло пилота. — Наверное, здесь все засыпано пылью. Сейчас проверим.
С этими словами он включил анализатор и стал перебирать спектры. На какое-то время в отсеке воцарилось молчание. После того, как бортовые киберсистемы убрали постинфортационный кавардак, помещение приняло более-менее приглядный вид. О недавней инверсии напоминали только стыковочные швы в полу и на стенах, куда в самозакрывающиеся ячейки убиралась большая часть используемого при переходах оснащения.
— Ничего себе! — озадаченно хмыкнул Астьер, после того как изучил показания приборов. — Ни черта не видно. Сплошная темень.
— Не может быть, — усомнился Шлейсер, который хоть и с трудом, но тоже добрался до своего места. — Посмотри получше. Не может же полмира вот так взять и дематериализоваться!
— Да проверил я все. От радио — до гамма уровней. У нуменала светит сильно, причем на всех частотах. А за ним — ничего. Даже реликтофон не прослушивается.
— Поднимись выше.
— Но я и так перешагнул терагерцевую полосу.
— Еще можешь продвинуться?
— Нет. Дальше идет квантоуклад. А у нас нет демодулятора для приема таких частот.
— Значит, надо сделать.
— Это не просто, — ответил за пилота Снарт, который, глядя на коллег, тоже не захотел оставаться без дела и чуть ли не ползком подобрался к клавиру управления информ-системой.
— И все-таки?
— Можно попробовать “слепить” электронное облако и наделить его соответствующими функциями. Но активизировать систему до уровня субкварковых резонансов, когда за бортом творится черт знает что, равносильно самоубийству.
— Придется рискнуть, — Шлейсер готов был возненавидеть себя за эти слова, но иного пути не видел. — Пока не начали сближение, надо собрать как можно больше сведений, — добавил он, стараясь не смотреть никому в глаза.
— Может, все-таки отложим? — предложила Аина. — Отоспитесь. Приведете себя в порядок. А там, глядишь, другие мысли придут.
— Не придут, — отрубил Шлейсер. — Это единственный шанс что-то узнать. Других не будет.
— Я тоже не вижу смысла откладывать, — бесцветный голос Сеты еще не набрал свойственной ему тембровой окраски. — Лучше хоть чем-то заняться, чем в пассиве ожидать рековерации . Если как следует подготовиться, думаю, артинатор справится.
Астьер какое-то время колебался. Как-никак, Шлейсер предлагал такое, чего никто из них раньше не делал. Что там, за чертой алогвентных кулис? При неудачном раскладе могло случиться что угодно, вплоть до выхода из строя обсервационной системы аллоскафа.
— Ладно, попробую, — наконец решился он. — Но только с условием: предел настройки приемного контура должен быть ниже уровня возможного разгона сканирующего элемента.
Никто не возражал. Да и какие могли быть возражения? Все понимали — надо что-то делать. Даже и с учетом риска. Но и о безопасности “Ясона” тоже забывать нельзя.
Сотворив магический, только ему понятный знак, пилот отдал исинту распоряжение максимально усилить контроль за состоянием метрики пространства и переключить один из регистров блока ПФ- тенденсаторов в экстрим-режим на случай зарождения в переходной метафазе признаков индетерминальных  проявлений. Потом оптимизировал на главном экране характеристики исходных параметров, переключил на себя бортовое киберобеспечение и вместе со Снартом занялся разработкой регистрирующего устройства.
Понятно, состояние неопределенности не вызывало и без того в измученных постинфортационным синдромом душах радостного чувства. Поэтому, как ни старались кампиоры, подготовка заняла не один час.
Наконец, артинатор доложил о готовности. Его ровный, лишенный интонаций голос только подчеркивал иррациональность сложившейся обстановки.
Позабыв о немощи и прикипев глазами к экрану, куда исинт вывел моноцветную картину космоса, космиадоры замерли в ожидании. Расположились кому как удобнее: кто сидя, кто полулежа, а кто и приспособил свое кресло под ложе.
Какое-то время на экране ничего не происходило. Менялись лишь оттенки темно-серого неба, да яркость и цветовой окрас самого ксеноида. Потом на небесном холсте прорезались светлые пятна, а сам нуменал раздвоился, превратился в двойную систему, причем расстояние между компонентами стало быстро расти. На экране пробежали полосы, как на стекле некачественного розлива. Раздался сигнал тревоги и вслед за тем суматошно запульсировали индикаторы тенденсаторного блока. Еще несколько секунд… И уже готовый было выйти из под контроля исинта аппарат отключился.
— Уф! — вытирая пот с обтянутого полупрозрачной кожей лба, выдохнул Астьер. — Я думал, будет хуже.
— Какие частоты заблокированы? — испытывая не меньшее облегчение, спросил Шлейсер.
На уровне нуклеарных вибраций, — ответил пилот, оценив показания спектроанализатора.
— Причина? — Флаг-кампиор перевел взгляд на Снарта.
— По-моему, все предельно ясно, — не задумываясь, ответил тот. — Сработала защита, а значит, исказилась метрика. Вы видели, как раздвоился нуменал?
— Угол разбега компонент? — последовал следующий вопрос к Астьеру.
— Около тридцати градусов.
— Оптический мираж?
— Не похоже. — Астьер в раздумье пожевал губами. — В обоих случаях приборы зарегистрировали наличие массы.
— Что скажешь? — командор снова обратился к Снарту.
— Думаю, причина в том, что “Ясон” уже изначально проявился в области искривленного пространства. Взгляните в зеркало. На кого мы стали похожи?! Таких уродин не встретишь и в кунсткамере.
— Выходит, это все из-за нуменала? — с неудовольствием отметил Шлейсер, не упустив случая в очередной раз осмотреть изменившиеся до неузнаваемости лица коллег.
— Разумеется, — ответил универсал, после чего сразу приступил к пояснению. — Свет, как и должно быть, подвержен воздействию гравитации. Пространство же может быть свернуто в какую угодно форму. Исследуемый объект может находиться сбоку или за спиной наблюдателя, но, следуя направлению луча — а другого мерила прямолинейности нет — он будет видеть его прямо перед собой и считать, что его соединяет с ним прямая линия. Другое дело гипервибрации. На таких частотах связь излучения с гравитацией если и не теряется, то по крайней мере сильно ослабевает. Поэтому в искривленном пространстве наблюдатель будет видеть два луча. Один, следуя правилу туннельных переходов, действительно распространяется кратчайшим путем. Второй же следует с опозданием: по дуге, спирали или лабиринту. Оба они информативны и оба несут физическую, хотя и различающуюся по темпоральной доминанте нагрузку.
— Как рассчитать топодинамику среды с учетом разрыва ее сплошности? — спросил Шлейсер, уже в полной мере понимая, что они влезли туда, куда ни в коем случае не надо было соваться.
— Пока не знаю. Но уверен, если наблюдения продолжить, то разбег компонент увеличится еще больше.
Шлейсер обратился к Астьеру:
— Как думаешь? Может, есть смысл еще раз попробовать?
— Упаси бог! — вскинулся пилот. — Просто вы не знаете, что это такое. Потому и смелые. А я еще со времен работы в Навигационном корпусе помню, как один из наших — Стэп Хардсдорф — при обследовании Амтенара, то ли по глупости, то ли случайно вошел в резонанс с такими волнами. Мы как раз испытывали новую модель нейтринайзера для прокладки каналов. Что тогда произошло — словами не передать. От него и его посудины пылинки не осталось. Полная дезинтеграция.
— Во-первых, это было давно, — заметила Грита, которая с его слов помнила эту историю. — А во-вторых, “Ясон” с его возможностями — это тебе не какая-нибудь колымага.
— Согласна, — поддержала Аина. — Эти волны существуют сами по себе и существовали всегда. Стоит ли их опасаться?
— Мне наплевать на то, что они есть и раньше были, — отрезал Астьер. — Дело в другом. Генерируя и усиливая такие частоты, мы рискуем рассыпаться — хорошо, если на атомы. И тут никакая защита не поможет. Скажу откровенно: сам не хочу этим заниматься, и вам не советую.
— Понятно, — не стал возражать Шлейсер. Пока он был в раздумье. В словах Астьера содержалась часть правды, и он прекрасно это понимал. С другой же стороны, нужна информация. А как ее добыть, не подвергая себя опасности?..
— Почему все-таки эта часть неба не проявлена? И что за пятна появились перед сбоем? — спросил он после того, как Аина раздала всем по очередной порции тилерафоса.
— Нуменал экранирует все виды излучений, исключая разве что квантовую область спектра, и свои собственные, — ответил Снарт.
— И что?
— Пространственные искажения, — подвел итог универсал. — Пятна — это находящиеся позади него звезды, вернее наиболее крупные скопления ярких звезд, проявившиеся на небе в виде пятен. При дальнейшей фокусировке, мы могли бы их увидеть. Неважно, в каком виде, цвете и расположении.
— Ты хочешь сказать, это были смазанные контуры созвездий?
— Да. Крупные и яркие астрокластеры. Если бы мы сейчас вышли из номы, то увидели бы звездное небо без искажений.
— Резонно, — согласился Шлейсер. — Пожалуй, так и есть. Но я смотрю, тебя еще что-то беспокоит?
Действительно, Снарт, даже несмотря на откровенно кащеевский, лишенный признаков эмоций облик, выглядел крайне озабоченным. По-бычьи нагнутая, голая как яйцо голова, настороженный блеск ввалившихся глаз, подрагивающие, казалось бы состоящие из обнаженных костей пальцы — все это выдавало не того Снарта, к которому за годы странствий успели привыкнуть.
— То, что мы вот так вдруг оказались в зоне метастабильности, полагаю, сомнений не вызывает, — отозвался универсал. — И то, что мы наблюдаем, свидетельствует об изменении тригонометрических соотношений в рамках сопредельного “Ясону” космоса.
— Параконтинуальный затон? — уточняя переспросил Астьер.
— В общем смысле, да. Нравится это кому или нет, но мы преждевременно и без подготовки вступили в область надугольных, нелинейных, а может и нефункциональных связей — туда, где есть все и в то же время нет ничего.
— Не мудри, поморщился Шлейсер. — Объясни нормальным языком.
— Пространство здесь уже не является однородным. — Снарт, как и все, был еще очень слаб, поэтому говорил тихо, медленно и без своих обычных подначек. — Оно меняется от точки к точке, определяя тем самым функцию кривизны. Вместе с этим меняется и многое другое, включая формулировку законов сохранения. Мне, например, уже понятно, что в рамках изученной мегатории такой объект наблюдается впервые. — На этих словах он запнулся, но тут же поспешил добавить: — В той части, конечно, откуда возвращались без потерь.
— Лекцию собрался читать? — не без иронии заметил Шлейсер. — Из таких мест, как известно, если и возвращались, то лишь экзоты. И у нас есть все шансы пополнить их ряды. Говори проще и по существу.
— Так я и говорю… — Снарт, похоже, был сбит с толку замечанием командора, поэтому надолго замолчал. Наконец, собравшись с мыслями, он продолжил: — Теперь, когда я вижу это, то не исключаю ничего из сказанного об этой дыре раньше.
— И чему ты отдаешь предпочтение? — Голос Сеты уже достаточно окреп; в ее серых необычайно красивых даже после уродотрансформирующего овердрайва глазах проснулся интерес.
— Поживем — увидим, — не стал углубляться в детали Снарт. — Скажу одно: окружающая нуменал область субстабильности растет. И мне это не нравится. Закладка этого TR-канала производилась по всем правилам — в пределах допуска инвариантного пласта космоса, откуда в любой момент можно переформатироваться. Почему мы оказались внутри метаконтура, для меня, например, полнейшая загадка.
— И вовсе не загадка это, — отозвалась на слова универсала Грита. — Объект живет, дышит. Что мы о нем знаем? У нуменала могут быть иные, неизвестные нам циклы, исчисляемые сотнями, а то и тысячами лет.
— Но наша программа планировалась на середину минимума, — напомнил Астьер.
— Накладка, — объяснила Сета. — Такое бывает. Сейчас важней другое. Как обстоят дела со связью?
— Связь в порядке, — объявил Шлейсер. — Готовлю первую передачу.
Вынужденная, а главное, преждевременная активизация вымотала кампиоров. Убедившись, что аллоскаф надежно “привязан” к фильере канала, а внешняя среда не оказывает на космиадоров негативного действия, Шлейсер прервал обсуждение и предоставил возможность каждому заняться, чем заблагорассудится. По правилам на реабилитационный период отводилось трое земных суток. Но при необходимости он мог быть продлен на неопределенное время. Обычно этого хватало. Нередко аллонавты даже раньше срока включались в работу. Но в тот раз (и это, пожалуй, был единственный случай) экипажу на восстановление сил была предоставлена целая неделя.
Пользуясь случаем, ожившие, посвежевшие, переборовшие цитострессовый синдром кампиоры старались с наибольшим авантажем проводить предоставленное для отдыха время.
Астьер, как всегда, большую часть времени проводил за клавиром управления аллоскафом, как бы примеряясь к тому, что вскоре предстояло исполнять.
Снарт был поглощен ловушками, пытаясь уже второй десяток лет разглядеть в шифровках годоскопов улыбку суперквазимерности. В тот раз у него, как никогда, были на то основания. В метазоне оказалось много частиц, в том числе и ультрарелятивистских. Это изобилие навело его на определенные размышления: больше частиц — больше сил отталкивания-притяжения между ними. И как следствие, отличная от известной природа гравитации.
Аина с Гритой часто собирались в лаборатории, где выращивали и консервировали запас микрокультур. Как ни странно, но даже здесь, в условиях развития гетероструктур несконденсированного мира, экипажу вменялось в обязанности расселять органические формы жизни. Правда, как это делать никто не знал, потому как ни планет, ни других спутников у нуменала не было.
В целом, все было как и должно быть, когда души, соприкоснувшись с чуждой укладу жизни альтернативой, пытаются сохраниться в неизменном виде, и путем скрепления генетических норм с новой явью, свыкаются с возникшими переменами и приспосабливаются к ним.
Шлейсер и Сета в те дни не разлучались. Будто предчувствовали разлуку.
Изучать нуменал и полярные ему потеки звездного крема брались все. Но в основном этим занимались Шлейсер и Сета как инфорт-навигатор.
Еще недавно Шлейсер относился к нуменальной теме, как к некому отвлеченному, не имеющему реальной основы понятию. Вокруг этой темы столько было наворочено всякой неверояти, что окажись вдруг это правдой, в мире не осталось бы ничего, что можно было бы увязать с детерминистскими законами.
С такими мыслями он летал к звездам, открывал планеты. И даже вид время от времени возвращающихся из “ниоткуда” экзотов или известия о бесследно исчезнувших экспедициях не могли заставить его думать иначе.
Но теперь, когда не кто-то, а он сам с партнерами оказался в преддверии квазистенциального гамбита, отношение к вопросу паратропизма, не говоря уже о непосредственных носителях проявлений метагенеза, существенным образом изменилось.
В памяти всплыли волнительные минуты, когда они впервые наводили телескоп в направлении загадочного астроформа. Тогда ему даже показалось, что “Ясон” оказался в объятьях Полифема, но не того, с которым столкнулся Одиссей, а другого, чудовищных размеров и с гигантским глазом-нуменалом во лбу.
В отличие от Снарта с его математическим складом ума, Шлейсер метакосм не понимал. Системы, где господствует засилье утративших явь физических законов, где на всех уровнях господствуют вероятностные процессы и где совершенно непостижимым образом расщепляется время, не стали ему ближе даже после посещения Анцельсы. Для него время везде текло одинаково. Это уже дальше разделялись судьбы, сердца, души… На долю каждого судьба отводила свою долю испытаний…
Еще тогда, как только артинатор отметил эффекты, несовместимые с законами оптики, он ощутил исходящую от ксеноида гипнотическую силу. И это ему не понравилось. Но, раз за разом возвращаясь к этой мысли, он уже предчувствовал проникновение в сознание чуждого своей психике космофизического начала.
Находиться в искривленном пространстве и сознавать это, было непросто даже для закаленных испытаниями кампиоров. Следствия квазиконтинуальности проявлялись во всем, начиная от разлада внутреннего состояния разведчиков и кончая изменением геометрии внешней среды.
За примерами дело не стало.
Первое же сканирование окрестностей нуменала подтвердило паранормальные свойства его номы. Сначала на экран что-то навеяло… потом махнуло… окружило… и обозначилось. Но совсем не то, что ожидалось. Артинатор вывел на панель управления индекс “акрифестр” — особо замысловатый иероглиф, означающий искажение характеристик фундаментального поля. Далее из его заключения следовало, что в пределах гало, по масштабу превышающего размер юпитерианской орбиты, континуальный квадр переходит в квинтр, а возможно и в многомериум. Математические символы мало чего объясняли, подразумевая смысл формулируемых понятий лишь как вещь в себе, не имеющую ни конкретного определения, ни образного выражения. Изъясняясь доступным языком, выводы исинта следовало понимать так: «Пока ты здесь — с тобой ничего не случится. Сунешься дальше — костей не соберешь».
Дальше выяснилось, что слагающая гало субстанция пребывает в сложноорганизованном перманентном движении. Подробности разобрать не удалось. Причина была очевидной. Телескоп “Ясона”, как и все системы такого рода, страдал существенным недостатком. Обладая способностью вглядываться в глубины космоса и отыскивать объекты на расстоянии миллиарды световых лет, он не мог при исследовании относительно близких структур воспроизводить не выражающиеся в ЕМ-спектре детали.
Не менее загадочно выглядел и сам нуменал: фиолетового цвета шар с неразличимой структурой в обрамлении концентрически-зональной короны, чем-то напоминающей одно из редких явлений — гравитационную радугу. Оттуда на всех частотах бил мощный поток излучения и дул ураганный “ветер”. Поскольку проверить данные нейтриноскопии возможности не было, приходилось принимать на веру тот факт, что основная масса нуменала приходится на его корону и прилегающую к ней часть гало. Понять это было трудно и даже невозможно. Однако по ряду признаков артинатор подтвердил предварительные данные.
Дальнейшие наблюдения выявили еще ряд нестандартных явлений. Например, структура магнитного поля, напряженность которого оказалась сопоставимой с галактической, не имела ничего общего с формой самого ксеноида. Создавалось впечатление, что природа магнитной ауры связана с какими-то невидимыми крупными структурами, находящимися не только внутри номы, но и за ее пределами. Снарт предложил рассматривать это явление как фотографию катастрофы, произошедшей миллионы, а может и миллиарды лет назад, и вызвавшей образование по соседству с нуменальным окружением релаксирующих “фата-морган”.
Необычными оказались и некоторые примеры метатропности топологического ряда. У нуменала отчетливо прослеживались исходящие из центра лучи, которые складывались в симметричную правильную фигуру — одинадцатигранную звезду. Такая фигура не могла образоваться в эвклидовом пространстве путем наложения более простых геометрических форм: трех — четырех — пяти — или шестиугольников. Более того, лучи имели не оптическую, а вещественную природу. К сожалению, их состав, как и состав нуменального наполнения, определению не поддавался. Снарт был склонен расценивать такой знак либо как принадлежность нуменала к особому классу фиолетовых звезд, которых никто раньше не видел, поскольку их существование если и предсказывалось, то далеко за пределами ограниченного квазарами горизонта, либо как окно в другой мир, в иное измерение, либо как… да-да… как изобретение Разума.
Примерно такое же геометрическое несоответствие, только в меньших масштабах, нашел и Астьер. Призмоскопия вакуума выявила в ячейках силовой сети кристаллические конденсации с гранями из семи — и девятиугольников. Проверка показала: существование таких структур в природе принципиально невозможно.
Не упустила своего и отличающаяся особой наблюдательностью Сета. Поскольку Шлейсер запретил выход в открытый космос, она с помощью призмокамер занялась обследованием ближнего окружения. Вскоре ее старания увенчались успехом. Не прошло и несколько дней, как перед иллюминатором ее каюты красовались впечатанные в вакуум инкрустации из крошечных линзочек фотостромов , а также ниточек, шариков, призмочек спасенных ею от дезинтеграции тектитов, которые, как типичный продукт космогенеза, встречаются повсюду, вплоть до самых экзотических уголков галактинариума.
При подсветке ультрафиолетом эти шедевры квазиконтинуального творчества шевелились как живые, переливались красочными цветами, сплетались в сказочный орнамент, магнетизировали и привораживали.
Снарт тоже организовал охоту на проявления всякого рода квазигенеза. Правда, не так удачно. Однажды он стал свидетелем метапада каких-то микрообособлений. Но пока соображал что к чему и перестраивал ловушки, рой умчался, не оставив после себя ни следов, ни памяти.
Но особого внимания заслуживали наблюдения Гриты. Ее гибридомы быстро освоились в непривычных условиях и стали с невероятной скоростью мутировать. Уже в четвертом поколении у базовой разновидности Gafedia muscus  из цитоплазмических выступов, выполняющих функции ложноножек, развились септаподии (семилучевые отростки-щупальца), повысилась репродуктивная способность, а главное, изменился тип фертильности . Теперь вместо простого разделения клеток происходило предварительное деление ядер, после чего организмы сразу распадались на множество особей.
— Чем объясняется такая супертахителия?  — спросил ее Снарт после обработки результатов контрольной серии опытов.
Разговор происходил за ужином, подготовкой и сервировкой которого в тот раз ведал сам универсал. Утолив голод и потягивая коктейль на основе экстракта энерготропина, кампиоры приготовились слушать разъяснение экзобиолога.
— В принципе, эволюционная акселерация отдельных видов не является исключением в развитии органического мира, — отозвалась Грита. — Удивляет другое — скорость, с которой в нашем случае происходит мутагенез. Получается, что за несколько суток Gafedia  прошла эволюционный путь, исчисляемый тысячами, а то и миллионами лет. Поразительный алломорфоз! И это при том, что перестройка мутирующих цитоструктур не сопровождается существенным изменением меры их организации. Насколько мне известно, в обычных условиях ни одна живая клетка на такое не способна.
— И что стало тому причиной? — спросила Аина, которая, ассистируя Грите, так и не смогла в полной мере оценить значение происходящих на ее глазах преобразований.
— Возможно, мои мысли покажутся крамольными. Но по-другому не получается. Живое существо устроено так, что большая часть его наследственного аппарата не работает. У человека, например, на кодирование волногена и жизнеструктурных элементов приходится менее половины записанной в ДНК информации. А что делают остальные гены? Бесполезные с точки зрения участия в производстве белков, ферментов и других комплексов участки ДНК повторяются по длине хромосом сотни и тысячи раз.
Выходит так: значительная часть наследственного материала в формировании фено-генотипа не участвует и вообще существует неизвестно зачем. Так что же это? Генетический “мусор”, скопившийся за время эволюции? Инактивированные или изуродованные мутациями гены, когда-то превратившиеся в будущих могильщиков всего живого? Криптобиологический стабилизатор нуклеотидных молекул? Или действительно балласт — набор случайно сформировавшихся и закрепившихся в репродуктивном аппарате связей? Но если так, то почему бесполезное для организма качество не утратилось? Известно, ненужные живой системе органы со временем отмирают. Но пока мы только констатируем факт, что все передающиеся по наследству признаки разделяются на доминантные и рецессивные, то есть до поры до времени скрытые.
— Ты хочешь сказать, метафаза каким-то образом активизировала “спящую” часть генома микрокультур и побудила их эволюционировать со сверхфантастической скоростью? — Снарту не составило труда понять, куда она клонит.
— У меня нет выбора, — отозвалась Грита. — В свое время, работая над проблемой детерминированных систем, я много чего поняла. Наличие однозначной причинно-следственной связи определяет возможность предсказания будущего. Но это в том мире, откуда мы пришли. Здесь же — и я это чувствую — все не так. Если в этой метафазе и существует детерминированность, то на каком-то ином, непонятном уровне. Я бы назвала это состояние детерминированным хаосом. В таких системах события, казалось бы ничем не связанные и даже при определенных обстоятельствах не подчиняющиеся известным законам, на самом деле объединены в единую неформальную, замаскированную под стохастический уклад совокупность. Такие неявно выраженные соподчиненности отличает еще и крайняя динамическая неустойчивость, хотя внутри себя такие системы могут сохранять квазинормальное равновесие миллиарды лет. Любое же вмешательство извне способно кардинально, а главное быстро переформатировать исходное распределение, из чего следует, что любой прогноз в такой ситуации становится невозможным. Образно говоря, надоедливая мысль у кого-то из нас, через ряд промежуточных каскадов, может спровоцировать катаклизм космического масштаба, а виртуальное желание добавить к эфиру какой-нибудь особой силы катализатор — вызвать дематериализацию сколь угодно объемной части пространства, вплоть до введения в зацепление разрушительных процессов вселенского масштаба.
В данном случае, несмотря на силу защиты “Ясона”, мы тоже стали частью нуменального мира, а значит, подверглись свойственной ему структурной перестройке. Это уже отразилось на микрокультурах. Такая же участь ожидает и экипаж. Причем, нельзя исключать не только физико-химического переустройства наших организмов, но и психических расстройств.
— Постой, — прервал ее Астьер — Выходит, мы как и гибридомы тоже стали эволюционировать тахителическим образом?
— Скорей всего, да. Хотя доказательств у меня нет.
— И как же ты рассчитываешь их получить? — поинтересовался Шлейсер, настроение которого от такой перспективы отнюдь не улучшилось.
— Думаю, метафаза вскоре изменит кодировку наших генов. Хотя внешне это может ни в чем не выражаться.
— Вот и прекрасно! — возвестил Снарт. — Мне, например, давно известно, что я урод. Ну и что? Об этом же никто не знает. И если во мне развалится пара-другая хромосом, никому от этого хуже не станет.
— Дело не в этом, — поморщилась Грита. — Если здесь организовать поселение, то уже через десяток поколений человек превратится в иное существо. То же относится и к другим представителям витагенеза.
— И во главе этого шабаша, в роли так сказать Творца, конечно же будешь ты, — хмыкнул уже оценивший шансы подруги Астьер.
— Пожалуй, — в тон ему ответила Грита. — И можешь быть уверен — для тебя тоже найдется место в виварии.
Кампиоры не без удовольствия приготовились слушать продолжение спонтанно возникшей пикировки, но тут вмешался Шлейсер.
— Пока нет подтверждения словам Гриты, считаю продолжение разговора на эту тему лишенным смысла, — подвел он предварительный итог. — Чем болтать зря, лучше подумайте, как с максимальной пользой нагрузить измерители и применить возможности исинта. При обнаружении изменений, докладывайте без промедления…
Никогда еще регистрационная сеть “Ясона” не испытывала такой нагрузки. Некоторые величины, например, уровень анизотропности пространства или вариации спин-мультиплетности атомно-молекулярных комплексов вообще замерялись впервые. А для таких констант, как коэффициент темпоральной упорядоченности и показатель квант-флуктуационного соответствия надо было подыскивать другие, более подходящие метафизическому окружению эталоны.
Относительно термодинамической характеристики нуменального окрестья автоматы ничего вразумительного сказать не смогли. Разве что подтвердилось известное: в периферической части номы (на глубину лазеры проникнуть не смогли) отмечался дичайший разброс температур вакуума — от абсолютного нуля до пяти миллиардов кельвинов. И это при том, что космическая среда оставалась практически холодной. Причиной казалось бы очевидного несоответствия являлись генерируемые ксеноидом частицы сверхвысоких энергий, которые (как уже отмечалось), в связи с отсутствием в вакууме другого вещества, при соударениях как раз и выступали в роли температурного критерия среды.
Разведка зондами тоже себя не оправдала. Два аппарата, отправленные в сторону фиолетового монстра, канули в shasm ,у , отдалившись всего на полторы световые минуты. Что с ними произошло, осталось загадкой. Они исчезли с экрана локатора, по сути не успев ничего передать.
Однажды на границе видимости Астьер вроде бы зафиксировал смутные контуры какой-то крупной неоднородности. Хотели направить туда зонд. Но пока готовились, размышляли — произошел всплеск нуменального излучения, в результате чего призрачное видение пропало и больше не появлялось.
На исходе седьмого дня экипаж собрался в командном отсеке. Подготовительный период завершился. Настало время действий.
Собственно, кампиоры могли принять только три решения: продолжить продвижение в неизвестность, оставаться на месте или же прервать далеко не просто начавшуюся экспедицию.
Обсуждение начали с общих тем.
Аина выразила опасение относительно возможностей защиты “Ясона” при проявлении признаков хронопространственной ремодуляции.
— Можно ли уберечься от воздействия паратропической системы, частью которой, по словам Гриты, мы уже стали? — спросила она, адресуя вопрос прежде всего к Снарту.
— Вряд ли, — ответил универсал. — Надежда разве лишь на то, что в случае сближения с нуменалом развертка дополнительной мерности будет происходить постепенно и у нас будет возможность это почувствовать.
— А как обеспечить безопасность продвижения в условиях, когда сам не знаешь чего опасаться? — спросил Шлейсер, пока еще смутно представляя трассу предполагаемого маршрута.
— Думаю, такой способ есть, — отозвался Снарт. — Свернутая часть пространства или другими словами свиток добавочной размерности — это прежде всего колоссальнейшая энергетика содержащейся там компоненты, природа которой, как известно, отличается от гравитации и электромагнетизма. Эта энергетика удерживает свернутое измерение от реализации в стандарте континуального распределения. Только этим можно объяснить тот факт, что, обитая по сути дела в многомериуме, мы этой многомерности не ощущаем. Но в экстремуме, создающемся хотя бы по вине той же гравитации, структура континуума может не то что искажаться, а в полном смысле трещать по швам, что в свою очередь дает возможность одному или сразу нескольким измерениям, сбрасывая излишек энергии, облекаться в те или иные “одежды” физического мира. Эти излишки и должны указывать на местонахождение линии раздела.
— По моим расчетам, на границе гало нуменал окружен силовым экраном, — отметила Сета и обвела вирт-курсором круг на призмоскопическом изображении метатропной зоны. — Похоже, в словах Снарта есть определенный смысл.
— Именно так, — без колебаний объявил универсал. — А “черный туман” — это область пусть даже искаженного, но все же цельного пространства, в пределах которого, полагаю, “Ясон” может перемещаться.
— Думаешь, артинатор сумеет уберечь нас от этого клятого квази-мета-параморфоза? — недоверчиво хмыкнул Астьер.
— Вне всякого сомнения, — попытался успокоить его Снарт. — Изменение энергетики вакуума, верней ее экспотенциальный рост, как раз и будет сигналом. Более того, я уверен — войти вот так сходу в полимериум вообще невозможно. Энергетический ток на краю многомерности должен быть настолько велик, что даже мощности “Ясона” не хватит, чтобы его одолеть. Неведомая сила. Она просто отбросит нас. На том все и кончится.
— Почему же тогда другие в сходных ситуациях превращались в экзотов или вовсе пропадали? — возразил Астьер — И потом — что же все-таки случилось с зондами?
— Прежние неудачи надо расценивать, как сбой при трансляции в самой инфорт-системе, — не раздумывая, ответил Снарт. — Ну, и конечно же не обходилось без накладок. В чем они выражались? Да в чем угодно. Хотя бы в непредсказуемости поведения некоторых форм космогенеза. Я не хочу сказать, что нуменал — база для отдыха. Главное — не лезть в пекло и стараться избегать градиентных ловушек. Что же касается зондов, их пример — нам наука. Нома гасит чуждые квазистенциуму волны — это ясно. Значит, с расстоянием связь ослабевает. Выходит, аппараты заблудились, утратили ориентировку. Отсюда вывод — зона радиоприема здесь не превышает тридцати миллионов километров. Это вдвое меньше орбиты Меркурия. Но нам и этого достаточно. Окружив себя зондами, мы сможем не только передвигаться, но и видеть, что творится по соседству. В случае чего — остановимся. Станет жарко — отступим.
— Так-то оно так, — не спешил соглашаться Астьер. — Но где гарантия, что метафаза прежде не сожрет нас или не распылит на квантоны? .
— Нет такой гарантии, — не стал спорить Снарт. — Я и сам думаю о том же. Нома не только гасит сигналы и стирает космофон. Убежден — до нас доходит лишь мизерная часть того, что вырабатывает нуменал. Если судить по кривизне сопредельного “Ясону” пространства, масса ксеноида, а значит и производимая им энергия на десятки порядков превышает то, с чем приходилось сталкиваться раньше.
— Не стоит удивляться, — прокомментировала заключение универсала Сета. — Насколько известно, в скоплениях дальнего плана есть объекты похлеще нашего нуменала. Там тоже в относительно скромных объемах концентрируются массы, сопоставимые с емкостью не только одного Млечного Пути.
— Есть парадокс, который не поддается объяснению, — продолжил развитие темы Снарт. — Массы нуменала недостаточно, чтобы настолько изменить метрику. И осознание этого факта не дает мне покоя.
— Надо уточнить классификацию объекта, — предложил Астьер. — Заодно поделимся мыслями. Выскажем соображения. А тот, кто окажется ближе к истине, получит вознаграждение. Скажем, освобождение от очередной вахты.
— Идет, — без раздумий согласился Снарт.
Главный экран разделили на шесть частей. Теперь каждый мог подкрепить свои рассуждения вирт-моделями и соответствующей графикой.
После этого Шлейсер объявил перерыв.
Пока кампиоры разминали языки и кости, Аина вызвалась приготовить настоящий кофе. Натуральные продукты занимали в рационе экипажа незначительную часть, поэтому к ее предложению отнеслись с подобающим случаю энтузиазмом.
— Это не чернода, — Сета решила начать анализ методом исключения. — У коллапсаров нет магнитных полей. Здесь же напряженность хоть и меньше чем у пульсаров, но все равно огромна. Около десятка мегаэрстед. — С этими словами она вывела на экран таблицу с наиболее характерными примерами. — Такие величины встречаются не у каждой галактики. Вот почему у “Ясона” повышенный энергорасход. Ускоритель, который достал нас в пелленариуме Фоггса, этому в подметки не годится. Не знаю, как сложится дальше. Вроде бы нет разрыва сплошности поля. Отсутствуют и скачки напряженности. Но разгон “ветра” сумасшедший. Почему?..
— Наверное, когда-то здесь действительно случился невероятной силы катаклизм, — предположила Аина. — И свидетельство тому — соседствующие с ксеноидом “фата-морганы”. Всплеск магнитного поля когда-то “заморозился” в искривившемся пространстве и в таком виде сохранился до наших дней. Структура этого поля настолько прочна, что ее не могут разорвать даже перепады гравитации при масс-реверсах нуменала.
— На планкеон эта штука тоже не тянет, — продолжила Сета. — У дозвездной материи другие спектральные характеристики. Нуменал же не только “сияет” на всех частотах. Он еще и генерирует поток ультрарелятивистских частиц. Откуда они берутся? Да еще с таким запасом энергии?
— Надо думать, с реликтом, или как еще говорят “отрыжкой подруги-вселенной”, наш приятель действительно имеет мало чего общего, — согласился Снарт. — Вопрос белад вообще крайне запутанный. Многие считают его надуманным, побочным следствием других, более общих процессов. А вот на том, с чего начала Сета, я хотел бы в нескольких словах остановиться.
Что мы знаем о чернодах? Считай, ничего. Один математический флер. Нет магнитного поля? Ну и что? Это же структуры иного масштаба. Для Земли, например, гравитационный радиус равен одному сантиметру. Для Солнца — около трех километров. Могу представить, сколько таких солнц может уместиться в одном сингулирующем нуменале.
Наш ксеноид может оказаться той же породы, разве что не полностью прикрыт метатропным последом. Почему не допустить: нуменал испаряется, а гравитация рождает из вакуума частицы таких энергий, что те, ускоряясь в колоссальнейшей силы магнитном поле, приобретают ультрарелятивистские свойства.
— Не пойдет, — возразил Астьер — Я проверил. У нуменала действительно нет достаточной массы. Искажение пространства есть. А вот массы, способной вызвать такое искажение, нет.
— Было бы так, здесь и правда образовалась бы галактика в галактике, — поддержала пилота Грита. — И структура космоса была бы иной. Нет, здесь что-то другое…
— А что, если в этом месте когда-то вспыхнула группа сверхновых? — предположила Аина. — Они вполне могли оставить после себя ком слипшихся — как нуклоны в ядре — “фата — морган”.
— У сверхновых должны быть эмиссионные кольца, — возразил Снарт.
— А нома?
— Если нома — эмиссионное кольцо, тогда кто-то из нас энгинатор.
Властителем космоцива никто себя считать не пожелал, поэтому вопрос с обсуждения сняли.
— Послушай, — обратился далее Шлейсер к Аине. — Ты говоришь о чем угодно, и даже о том во что сама не веришь. А почему ни слова не сказано о Тибертисе? Ты же сама занималась там эффектом исчезающей массы.
— После того как Геонис по моей глупости превратился в пойзинариум, я и думать об этом не хочу, — вспыхнула Аина.
— Ладно, — успокоил ее Шлейсер. — Сколько времени прошло. И обошлось. Даже боков не намяли.
— За Геонис мы, конечно, бить тебя не будем, — в своей обычной манере подковырнул Аину Снарт. — По истечению срока давности. И при условии, что поможешь разобраться во всей этой галиматье.
— По правде говоря, я не понимаю, почему в Центре до сих пор не провели аналогии между тем и этим. Видно, что-то не стыкуется в базе данных. На Тибертисе действительно происходили удивительные вещи. Он периодически терял часть массы, а потом совершенно непостижимым образом набирал ее. Мы провозились там два года, но толком ничего и не выяснили. В околозвездном космосе отмечались субвакуумные конденсации: безмассовые, но необычайно энергоемкие. Исходя из этого, Тибертис тоже представлял частично закрытую систему. И за ее пределы, как и здесь, прорывалась лишь незначительная часть генерируемой им энергии.
— И как ты оцениваешь наши шансы? — спросил Шлейсер.
— На мой взгляд, “Ясон” оказался примерно в такой же ситуации. Правда, Тибертис не искажал пространство и не экранировал космофон.
— Думаю, здесь идет не просто перекачка вещества по схеме “континуум-прана”  и обратно, — заметила Сета. — Поэтому ни Метрополия, ни артинатор не спешат с аналогиями.
— Сравнивать действительно не с чем, — отметил Астьер. — Таких картин в ГУРСе еще не видели. Нам крупно повезло. Волей случая устье канала оказалось в метатропной зоне. Сложись по-другому, нуменал не подпустил бы нас так близко.
— Согласен, — тут же сообразил Шлейсер. — Континуальная несовместимость, а значит, переформатирование атомно-молекулярных связей на всех уровнях. Вот почему при сближении с метаформами исчезали аппараты, а люди превращались в экзотов или гибли.
— А что же с нами? — усомнилась в словах командора Грита.
— Мы вроде как сразу стали “своими”, - пояснил Астьер. — Метатропными. Но сами того не замечаем. Я же говорю — дело случая. При трансгрессии нома захватила заложенный космодезистами канал. Поэтому “Ясон” беспрепятственно преодолел структурный барьер. В противном случае на это не хватило бы вселенских сил.
— Значит, мы стали метатропами?! — то ли констатируя, то ли еще сомневаясь, проговорила Грита. — То есть… — она запнулась. — Превратились в экзотов?!
— В антиэкзотов, — уточнил Снарт.
— А какая разница?..
— Интересно, как мы теперь выглядим со стороны? — Астьер вслух подумал о том, что в данный момент его больше всего интересовало, и принялся во все глаза разглядывать лицо Гриты, пытаясь обнаружить там следы особо выдающегося вселенского уродства.
— Никто ничего не заметил, — успокоил его Снарт. — Ремодуляция информационного потока происходит сама собой через инфорт-систему. Сеансы с метрополией подтверждают это. — Он мотнул головой в сторону разливов звездной накипи. — Пока шов канала остается внутри метапаузы, у “Ясона” сохраняются шансы на возвращение.
— А если оболочка снова начнет сжиматься? — спросила Аина.
— Тогда мы окажемся замурованными в этом склепе, — раздельно произнес Снарт. — Навсегда. Без всякой надежды на спасение.
— Это как? — не поняла Аина.
— А вот так! — отрубил Снарт, и кампиоры поняли — универсал не шутит.
Положение дел представилось совершенно в ином свете. Обрисовалась реальная перспектива оказаться даже не за стеклом, а в полнейшей изоляции от мира, да еще и без связи.
— Надо окружить фильеру регистраторами, и в случае чего давать деру, — предложил многоопытный Астьер.
— Это ничего не даст, — возразил Снарт. — Контакт с каналом, а значит и с Метрополией прервется сразу, как только “Ясон” начнет сближение с нуменалом.
— А как мы вообще отсюда выберемся, если останемся без ориентиров? — спросила Грита.
— Не заблудимся. В корону входить не станем. Следовательно, гравитационный центр ксеноида так и останется в виде единого целого. А это и есть ориентир, от которого всегда можно оттолкнуться.
— Есть еще ветер, — напомнила Сета об альтернативном варианте привязки.
— С ветром не так просто, — Снарт отрицательно качнул головой, продолжая комбинировать на своем участке экрана картами распределения полей и параметрическими накладами.
— Я не стал бы утверждать, что поток излучения везде направлен из центра системы, — продолжил он, окончательно освоившись с привычной для себя ролью мозгового центра экипажа. — Здесь могут встречаться магнитные петли. А в этих заманухах недолго и заплутать.
— Насколько мне известно, Астьер однажды побывал в гостях у ксеноморфа, — заметил Шлейсер. — И надо полагать, это был объект не последней категории сложности.
— Вряд ли цефеида сравнится с этим монстром, — отозвался пилот, безуспешно пытаясь отыграть на имитаторе варианты выхода из условно сложившейся ситуации “зет”.
— Но должно же быть что-то общее между тем и этим?
— Разве что отсутствие стабильности. Дальнейшее сопоставление равносильно сравнению детской погремушки с ядерной бомбой.
Судя по виду, Астьер не был расположен к воспоминаниям. Он оторвался от пульта управления тренажером, прикрыл глаза и какое-то время молчал.
— Тот случай навсегда врезался в память, — собравшись с мыслями, продолжил он. — У Палиавестры оказался скверный характер. Хотя чего можно ожидать от звезды, внутри которой ты оказался. Главное — винить некого. В ее астеносфере на максимуме образовался “свищ”, куда нас с Ичетом и засосало. Тогда отказали не только гравистаты, но и система ориентации. Но сервисный модуль выдержал, а Ичет угадал направление разгона. Перегрузки едва не отправили нас на тот свет. Когда подошел орбитальный стеллер, мы были без памяти.
— В ее пульсациях вы ничего не обнаружили странного? — спросила Сета, которая в общих чертах была знакома с этой историей.
— Нет. Типичная переменная. Даже несмотря на некоторые особенности классификационного характера. Развитие по классическому принципу: накопление энергии — сброс. Чем и было вызвано изменение светимости.
— А что с гравитацией? — поинтересовалась Аина. — Нашли что-нибудь интересное?
— Нет, — ответил Астьер, понимая куда она клонит. — Масштабного масс-реверса у Палиавестры не было. Обычные колебания при смене фаз активности. Правда, при этом она “дышала” почти как живое существо…
Надо отметить, Шлейсер, ввиду специфики его деятельности, никогда не имел дела со сверхгигантами. Такие звезды как Палиавестра, по причине отсутствия у них нормальных планет, не представляли интереса для специалистов геологического профиля. Вместе с тем он в полной мере представлял красоту и необычность этих громаднейших образований, атмосферный оклад которых в тысячи раз превышал размеры самих звезд.
После того как у Астьера иссяк запас воспоминаний, он обратился к Снарту:
— У тебя есть, что добавить по поводу ксеногенов?
Универсал поежился так, будто его против собственной воли вытащили из темного угла и спросили о чем-то исключительно личном и тщательно скрываемом.
— Был один эпизод, — с кислым видом проговорил он. — И я тоже не люблю о нем вспоминать.
— Почему? — полюбопытствовала Грита.
— Тому случаю не нашлось объяснения.
— Совсем не нашлось? — уточняя, переспросил Шлейсер.
— Представь себе, — ответил Снарт, отправляя артинатору на воспроизведение посыл текущих расчетов метрического состояния космополя.
— Расскажи, — попросила Сета, которая к своему удивлению и слыхом не слыхала о той истории.
— Повторяю, я не люблю о том вспоминать, а говорить — тем более, — вздохнул Снарт и, по-прежнему не выражая энтузиазма, продолжил: — Тогда я работал в паре со Слебором. Астьер знал его. Так вот, на Адаверане, в системе которого предполагалась закладка узла связи, мы попали под пресс гравитационного инвертора. Мне удалось выпутаться. А Слебор погиб. У Адаверана с его тремя планетами-одуванчиками на дальних орбитах, несмотря на благопристойный вид, тоже оказался характер будь здоров. Сюрпризы посыпались сразу, как только мы десантировались неподалеку от его магнитного замка. Почти все предварительные расчеты оказались неверными. Мы еще удивились — почему на подступах к звезде так пусто. Ни планет, ни метеоритов, ни пыли. Вообще ничего. Да, были какие-то квант-конденсатные пузыри и стяжения силовых эманаций. Но тогда на них не обратили внимания. И еще. Спектральный класс Адаверана оказался совсем другим, возраст его на шесть миллиардов лет превышал расчетный, а элементный состав плазмы уже подобрался таким образом, что в любой момент наш приятель мог ахнуть во всю силу своей звездной дури.
— Не может быть, возразила Аина. — Астрономы в таких случаях не ошибаются.
— Когда-то и я так думал, — хмыкнул Снарт. — По мнению тех, кто потом расследовал это дело, свет от Адаверана, так же как и здесь, пересекал область развития какой-то метаморфной генерации, искажающей информацию и даже поглощающей ее. Думаю, это происходило именно там, где проводилось картирование, хотя никакого внешнего воздействия мы не ощущали. Так прошло около месяца. Мы уже неплохо изучили Адаверан и собирались перебираться на периферию к планетам. Аномалий старались избегать. Действовали по программе: изучали структуру эфира и распределение силовых полей. В тот роковой день я остался на корабле. На трассу вышел Слебор. Его путь пролегал мимо одного из спорадических квант-конденсатных гиперплетов. Размеры этого “блина” не превышали диаметра Марса. Как только Слебор к нему приблизился, этот “ноль-массовый” выродок вдруг ни с того ни с сего стал гравитировать. Меня так тряхнуло, что искры из глаз посыпались. А от сервисного модуля Слебора ничего не осталось. Все произошло так быстро, что я ничего не понял. А когда начал соображать, равновесие уже восстановилось. Если б не приборы, никто бы не поверил, что там произошла мощнейшая эрупция. Причем внезапно, без всякой подготовки. Это уже потом разобрались что к чему. Лопнул квантонный пузырь. При взрыве выделилась неизвестная, обладающая массой энергия, которая тут же опять дематериализовалась. Вспышки не было. Более того, на оллграммах  вообще отсутствовали признаки характерного для энергетических разрядов излучения. Только гравитационный удар. И все.
— Ну, ты даешь! — вылупился на него Астьер. — Столько лет прошло, и ты молчал?!
— Не мог я раньше говорить. Информацию о той экспедиции засекретили. Для изучения флуктуационных взрывов создали специальную группу. В нее вошли эксперты ГУРСа, ТИВЖа и почему-то Амфитериата.
— Ну, если этим заинтересовался Амфитериат, нам остается лишь готовиться к нашествию инопланетян, — рассмеялась Грита.
— Нет, правда, — нисколько не разделяя иронии биолога, продолжил Снарт. — Дело оказалось настолько серьезным, что тему передали под контроль Гексумвирату. Как выяснилось, развертка адаверановых “квант-композитов” происходила по какому-то особому принципу. И этот принцип, в отличие от известных методик, позволял создать компактную бомбу невероятной мощности. Нам заткнули рты. И лишь недавно я узнал, что запрет снят.
— И чем же это вызвано? — спросил Шлейсер, не без удивления признаваясь себе, что озвученную универсалом информацию тоже слышит впервые.
— Вроде бы как нашли способ препятствовать субпространственной детонации. Это все. Больше я ничего не знаю.
Шлейсер посчитал тему исчерпанной и предложил вернуться к обсуждению более насущных проблем. Разработка программы исследования нуменала и обеспечение безопасности экипажа в надкритических условиях — вот вопросы, которые надо было решать в первую очередь. Вместе с тем, рассказ Снарта оставил в его душе глубокий след и в очередной раз заставил задуматься о непредсказуемости поведения стохастид и всякого рода мультимериумов. В немалой мере тревожило и еще одно обстоятельство. В этой, невероятнейшим образом сложившейся ситуации, рассчитывать приходилось только на себя и партнеров. В данном случае исинт “Ясона”, как и Метрополия, были не в состоянии нести ответственность ни за прогноз, ни за выбор средств, ни за определение стратегии поведения экипажа. Что толку в помощи, если приборы регистрируют совершенно неприемлемые для стандартного макроуровня соподчиненности, свидетельствующие об ультраэкзотическом состоянии нуменального вещества, когда излучение сливается с материей, возможно проявляющейся даже не в атомно-молекулярной форме, без участия электромагнитных сил, в виде особой природы дуплексных волн, уподобляемых тем, которые определяют двойственность электрона, фотона и подобных им представителей микромира. Наверное, так было в начале Всего.  И по неведомой причине предстатив такого рода продолжал сохраняться в подобных нуменалу многомерных энформиалах .
Вариант эвакуации, как и возможность стационарного позиционирования у фильеры TR-канала, отмели сразу. Кампиоры жаждали деятельности. К тому же чувство опасности только усиливало желание заглянуть в нутро смертоносного первозданца.
— Надо окружить себя зондами и передвигаться в пределах действия связи, — предложила Аина. — Покрутимся вокруг устья канала, а там видно будет.
— Неплохая идея, — отметил Снарт. — Но бесперспективная. Крутись — не крутись, а толку не будет. Надо двигаться вглубь. Туда, откуда “дует”.
— Пожалуй, — согласился Астьер. — Чего мудрить?! Давайте двинем прямо к центру. За ориентир примем гравитационный вектор. Даже если и потеряем связь с фильерой, обратный путь восстановим по азимутальным привязкам.
— Не выйдет, — возразила Сета. — Ты забыл, где мы находимся. Если пространство здесь только “кривится” — это одно. А если расщепляется?
— Тогда организуем цепь из зондов и растянем ее от устья, насколько хватит, — тут же выдвинул новое предложение Астьер.
— Нет, — в свою очередь выразил несогласие Шлейсер. — Риск не оправдывает цели. Достаточно одного сбоя и цепь рассыплется. Находясь в ее конце, “Ясон” утратит привязку. Даже выбравшись на периферию системы, а ее поверхность огромна, шансы восстановить связь с миром будут минимальными. “Черный туман” превратит нас в слепых котят. Выводы делайте сами.
— Какой же выход? — сакраментальный вопрос Гриты прозвучал как нельзя кстати.
— Выход есть, — ответствовал Шлейсер. — Но он потребует разделения команды.
— Излагай, — подал голос Астьер. — А мы послушаем.
На пульте внутренней связи высветился сигнал вызова. Артинатор сообщал о готовности передать экстренное сообщение. Обычно контакт с исинтом производился в открытом режиме. Но иногда в процессе наиболее серьезных обсуждений и при отсутствии явно выраженной опасности его свободу частично ограничивали (по Снарту — “сажали на кукан”), предоставляя возможность заявлять о себе только таким, исключительно дипломатическим образом.
Шлейсер включил коммуникатор и спросил, в чем дело.
Артинатор доложил результаты запуска двух зондов, отправленных по разным траекториям и с разной скоростью в противоположную от нуменала сторону. Оба, несмотря на совершенно фантастическую с позиций звездоплавания скорость, не смогли преодолеть его притяжение и в конечном счете дематериализовались в “тумане”.
Предположение Снарта о существовании здесь интровертивной ловушки все больше облекало форму непреложной действительности. Если устье канала “уплывет” за пределы системы, им действительно не выбраться. Отклонение траекторий зондов показало: в нуменале должно быть сконцентрировано несколько миллионов солнечных масс. Но самое поразительное — этих масс не было. Паратропизм ксеноида вызывало что-то другое. Только вот что?..
— Нельзя отрываться от фильеры, — подвел предварительный итог Шлейсер. — Нельзя. Чего бы это не стоило.
Кампиоры молчали, ожидая продолжения.
— Мой план прост, но он потребует максимальной концентрации, — продолжил командор после того как вирт-система, имитируя критическую ситуацию, наглядно отобразила аллоскаф в роли таракана под колпаком. — Астьер прав. Надо составить цепь. Только звеньями в цепи будут выступать не зонды, а мы сами. У нас есть три слайдера. Надежные, испытанные аппараты. Выставим их один за другим. Тогда “Ясон” сможет продвинуться раза в четыре дальше.
— И что потом? — стараясь не выражать эмоций, поинтересовалась Грита.
— Не знаю, — откровенно признался Шлейсер. Скорей всего, это максимум того, что удастся сделать. Но выше головы не прыгнешь. Отработаем этот вариант. Сперва потренируемся. А там возможно и другие мысли появятся.
Снарт не скрывал разочарования.
— Обидно, — сказал он, подводя черту. — Редчайшая возможность. Можно сказать, уникальный случай. И такой идиотский финал!.. Знаете, что мне напоминают наши действия? — он едко засмеялся. — Попытку комара овладеть слоном.
— Уймись, — осадила его Аина. — Радуйся, что хоть такой шанс представился. При этом есть надежда выбраться отсюда. Или тебе больше по душе вечный пикник под сенью звездного поп-арта?..
После недолгого обсуждения план Шлейсера был принят. Единственное что вызвало спор, так это вопрос распределения ролей. Каждый хотел быть только впереди и первым совершить открытие вселенского масштаба, хотя толком никто не представлял в чем оно должно выражаться.
В конце концов решили так: сперва устроить тренинг вокруг фильеры, а уже потом определиться, как выстроить последовательность…
На подготовку вылазки ушло около месяца. Первым в открытый космос вышел Астьер. Опасения кампиоров не подтвердились. Структурные искажения как за пределами силового экрана, так и на борту “Ясона” были одинаковыми. Впрочем, этому не стоило удивляться. Защита аллоскафа могла экранировать все что угодно, но только не корректировать геометрию пространства, какой бы она не была.
Нуменал продолжал удивлять. К его непредсказуемости невозможно было привыкнуть.
Исследование окрестностей фильеры не только пролило свет на природу этого несомненно квазиконтинуального объекта, но и поставило перед испытателями целый ряд неразрешимых вопросов. Уже никто не оспаривал тезис, что астроподобная кутикула могла представлять собой еще и “теневой” альконт, несконденсированный фридмон, контактную межпространственную протрузию, галактический центр высаживания экзотических осадков (всякого рода “темноты”) или сгусток предполагаемой у некоторых видов сфейтерских галактик антинейтральной массы.
Эфир тоже вел себя более чем странно. Два его главных наполнителя (космический и квантовый вакуум), сливающиеся в стандартных условиях в одну субстанцию, здесь разделились. Плотность энергии квантовой составляющей оказалась отличной от нуля. “Размазанный” по объему метазоны, характеризующийся ненулевой космологической константой гетероген, во много крат активизировал притяжение локализованной в нуменале материи и, возможно, именно этим объяснялось несоответствие между содержащейся в нем массой и тяготением.
Углубляться в ному остерегались, дабы ненароком не пересечь что-нибудь подобное швардшильдскому радиусу в гравитации. Но и барражирование вокруг фильеры тоже было чревато последствиями. Чем чаще выходили в метакосм, тем в большей мере раскрывался чудовищно сложный, большей частью недоступный пониманию мир. По всему выходило — именно здесь пролегала граница, отделяющая познаваемое от предельной алогвенты Бытия.
Вследствие анизотропии пространства, в метазоне оказался нарушенным закон сохранения вращательного момента. Поскольку ни одно из находящихся там тел не могло покинуть пределы системы, все они (если когда-то и были), растворились в недрах ксеноида. Ни планет, ни пылевых облаков, ни газовых туч, ни метеоритных потоков здесь не было. А значит, если чего и следовало опасаться разведчикам, то разве что вакуумных извержений, энергетических разрядов или еще чего-то такого, от чего здравомыслящему инфорнавту мозги набекрень скрутит.
Несколько раз Шлейсер наблюдал на границе видимости какие-то подвижные мегаструктуры, смахивающие на растекающиеся по фибрам силовых полей струи сверхпроводящей плазмы. В целом же, материальные объекты не препятствовали перемещению космиадоров, поскольку таковых, разве что кроме рассеянных в метавакуунариуме тектитов и квазиматериальных нанокомопозиций просто не было.
Тренировки велись с переменным успехом. Несколько раз образуемая слайдерами цепь готова была разорваться. Максимум, чего удалось добиться, так это растянуть коммуникацию на шесть световых минут. И то лишь по поверхности ксеносферы. Тенденсаторы предсказывали: с глубиной расстояние связи сократится минимум как вдвое. Метафора Снарта об отношениях комара со слоном, обещала вернуться еще более емким сравнением: вальсирование амебы с титанозавром. Иными словами, расстояние только до нуменальной короны более чем в сто раз превышало возможности космиадоров. И это без учета усиления с глубиной метатропизма по нарастающему принципу.
В подготовительных полетах участвовали все, кроме Гриты. Культуры продолжали интенсивно эволюционировать. Грита забыла про сон. Исходная Gafedia muscus  разделилась на ряд самостоятельных подвидов с девяти-семнадцатигональной симметрией. Более того, поскольку подавляющая часть пронизывающих метакосм частиц с ненулевой массой оказалась лишенной спиральности, то нарушился не только “лево-правый” баланс в нарождающихся биомолекулах, но и сам принцип формирования витакинетического информагена. А это в свою очередь активизировало “теневую” часть генома биоструктур. Культуры, причем аномальных размеров, мутировали так, что Грита не успевала регистрировать вырабатывающиеся неогенные признаки. И хотя об обоснованном прогнозе не могло быть речи, артинатор предупредил о возможности самозарождения какой-нибудь особо мерзостной патологии, подразумевая, что из ста триллионов содержащихся в телах кампиоров клеток, только десятая доля характеризует их как вид.
В результате многократных проб Шлейсер остановился на схеме, согласно которой он, Астьер и Сета, как самые опытные пилоты, составят из слайдеров вереницу, один конец которой соединится с фильерой, а другой — с погружающимся в ному “Ясоном”. Астьеру отводилась роль связующего с внешним миром звена. Сета категорически настояла на том, чтобы, занять место посередине и держать связь со Шлейсером. Сам же командор должен был “держать” на прицеле “Ясон” и корректировать его продвижение в сторону нуменала. Снарт, Аина и Грита оставались на корабле. На них возлагалась основная работа по регистрации всего, что производит метаподобное чудовище. С мыслью о том, что глубина проникновения в нутро ксеноида составит не больше половины расстояния от Земли до Солнца, со временем смирились и стали принимать эту установку как должное, потому как по прогнозу тенденсаторов осуществить даже такое погружение будет не просто.
Пробную попытку произвели, соблюдая максимум осторожности. Материальность террастиан хоть и воспринималась средой как нечто чужеродное, но пока не отторгалась ею и не деструктурировалась.
Ни спектральный анализ, ни локация, ни другие дистанционные методы в утратившем детерминистскую предсказуемость пространстве не работали. Полагаться приходилось только на самые общие способы определения различий. Образно говоря, действия космиадоров уподоблялись поведению слепоглухонемого, общение которого с миром осуществляется исключительно с помощью пуансонов.
Тем не менее, разведка дала определенные результаты. Прежде всего выяснилось, что даже на незначительной “глубине” содержащаяся в вакууме энергия на несколько порядков превышает энергию классической космосреды. При этом в полной мере нарушались положения постулатов Клаузиуса. Обшивка слайдеров, забирая теплоту из абсолютно холодного космоса, стала нагреваться, причем так, что теплоотражатели едва справлялись с нагрузкой. Что касается “ветра”, то в его составе преобладали частицы с парадоксальными свойствами, во многом напоминающие гипотетические випс-нейтралино и аксионы. Первые — массивные не взаимодействующие с веществом, излучением и даже между собой порождения нуменальных недр. Вторые — очень легкие, тоже слабо связанные с барионами частицы. По всему выходило, что из нуменала прет “темнота”, включая и тяжелый свет, причем к периферии системы, по мере снижения метатропности пространства, экзотическое вещество трансформировалось в излучение с характерным для стандартного континуума спектром и далее ни в чем себя не проявляло. По степени неоднородности этого “парадокс-продукта”, а диагностировать его удавалось только косвенными методами, в номе выделялись разнознаковые аномальные области. Через одну такую неоднородность, отличающуюся относительно пониженной динамикой, Шлейсер и решил проложить маршрут.
Как следовало ожидать, при попытке рассчитать параметры квазинормального состояния материи, артинатор выдал очередную порцию аналитической бессмыслицы. По его мнению, порождаемая ксеноидом метафаза изначально должна была пребывать в состоянии “ложного” вакуума (некой субстабильной форме, где нет ни волн, ни частиц, ни полей, ни флуктуаций), после чего в результате фазового перехода она трансформировалась в “аквантовый бульон” с набором присущих ему метачастиц — инстантонов и только потом через фазу субвакуумной эмердженты  выплескивалась в нуменальный квазиконтинуум в виде частично свернутого многомериума и потока “странных” частиц. Казалось бы, полная ерунда. Тем не менее, с выводами исинта приходилось считаться, поскольку из глубин ксеноида, очевидно через ряд развертывающихся из вакуума измерений, действительно исходили структурно-динамические волны, причем волны эти были не механического, электромагнитного или гравитационного происхождения, поскольку диагностировать их удавалось только по вариациям все тех же надугольных пространственно-стереометрических искажений. И что самое поразительное: поверхности нуменала невозможно было достигнуть. Чем больше гипотетический исследователь стремился бы к ней приблизиться, тем с большей скоростью она удалялась бы от него. Этот эффект частично проявлялся и на периферии системы. На погружение “Ясона” уходило в три раза больше времени, чем на его возврат к фильере, хоть и маневрировал он с одной и той же скоростью.
— Идеальное место для дислокации потусторонних сил, — то ли в шутку, то ли всерьез предположил Астьер.
Его слова подтвердил артинатор. Он математически доказал факт развития из короны одномерных, ненаблюдаемых из-за огромной энергетической плотности объектов. Исходя из этого, оставалось только согласиться, что нуменал являет собой следствие объективированного проявления гравитационных волн, в экстремумах которых он периодически теряет и набирает массу.
— В этом инклюзив-ксеноиде, даже при условии алогизма того, что с ним происходит, действительно есть все для организации аванпоста инородцев, — не без иронии прокомментировала слова пилота Сета.
— Не смейтесь над тем, чего не знаете, — с абсолютно серьезным видом заявил Снарт. — Насколько я помню, экзот Хартан именно так обозвал метакосмическую сущность, с которой столкнулся в антицентре галактики. Судите сами: здесь развита неуязвимая защита от всякого рода космического хлама; налицо меняющаяся скорость интроэволюции и сопряженное с ней состояние внутриксеноидного таймфера; явно выражена полиразвертка инфинитуальной полифазии и дискретив пространственно-временного абиса. Где еще такое встретишь?.. Если они есть, эти иноизмерцы… если прав был Хартан, а по расчетам аналитиков инверсионный след якобы вступивших с ним в контакт пришельцев ведет именно сюда, то они должны, просто обязаны каким-то образом зафиксировать себя в этом метаконтинуальном субфильтре. И нам остается одно — установить с ними связь.
Шлейсер, абсолютно не разделяя мыслей Снарта, а также, не понимая целей и назначения чуждого его психофазису Вселеноида , послал универсала с его выводами подальше, запретил думать на эту тему и напоследок посоветовал Аине хорошенько “проветрить” ему мозги.
В ответ Снарт обиделся и, обвинив командора в том, что тот крайне примитивно оценивает открывающиеся возможности, до конца вахты ни с кем не разговаривал.
Тем временем артинатор, руководствуясь присущей ему механистически-формальной логикой, преподнес еще один умопомрачительный перл: нуменал, вроде бы как сингулируя в синусоидальный альконт, когда-то с помощью “петли времени” сам себя “надул” из вещества с отрицательной массой.
Этот, особо выдающийся математический идиотизм, окончательно убедил Шлейсера в том, что мудрствование от каких бы там ни было исинт-систем, к добру не приведет, а лишь больше напустит “тумана” в головы кампиоров, и без того забитые ультрапарадоксальным сором.
В отличие от некоторых теоретиков, либо не желающих мыслить по существу, либо мыслящих беспредметно и в абсолюте, он ограничивал полет своей фантазии не более как галактическим масштабом, прекрасно понимая, что метагалактика — это прежде всего набор неких полуабстрактных символов и определений, смысла которых толком никто не понимает. Космос — везде. Куда ни глянь. Пространству нет предела. Тем не менее, в сознании террастиан еще продолжал превалировать средневековый анахронизм: Земля и ее колонии — центр Мира и никак не меньше того. В этом квазиконцептуальном принципе осмысления действительности, содержалось одно из главнейших противоречий теории бытия. Разве можно что-то противопоставить неопределенности, если ее производным являются дериваты все той же неопределенности? Примеров тому не счесть. Мнимые числа, которых в природе просто не существует. Есть и числа, при делении которых результат бесконечно приближается к конечному значению, но никогда не достигнет его. Многие функции асимптотически стремятся к нулю или к той же бесконечности. Диссимметрия и киральность — категории, отделяющие мертвое от живого, но все еще не поддающиеся осознанию. Да мало ли что еще!..
Непроизвольно Шлейсер дал указание артинатору разделить 10 на 3. Решение пришло сразу. На мониторе обозначилось число величиной в полтора гугола . И самое удивительное — оно было завершенным.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил пораженный Шлейсер.
— В состоянии материального инфинитоза цифры обретают иной смысл, — в ровном голосе артинатора, как и прежде, эмоций не проявлялось и сам он продолжал оставаться безликим, но Шлейсеру вдруг показалось, что кто-то невидимый ухватил его за нос и вот-вот начнет возить лицом по столу.
— И ты в один миг решил такую задачу? — Он никак не мог прийти в себя.
— Какой миг, командор?! — ответил артинатор. — С того момента как ты задал вопрос, прошла целая вечность.
Голова не выдерживала. Шлейсер понял — надо сменить обстановку.
«Самое время заглянуть в лабораторию», — подумал он, вспомнив, что Грита уже второй сбор не появляется ни в центре управления, ни в кают-компании.
К его удивлению, вход в хозяйство биолога оказался заблокированным.
— Что за чертовщина?! — Шлейсер уставился в микроствор лучевой сети замка, до этого безошибочно определявшего структуру сетчатки глаз инфорнавтов. Ввел в дубликатор системы регистрации код своего информагена. Безрезультатно. Отметился пальцами на дактилоскопе… поскреб ногтем по экрану видеофейса. То же самое. Потоптался. В висках забушевала кровь… Не придумав ничего лучшего, саданул что есть силы в середину дверного разъема. Прислушался… Уловив изнутри осторожное движение, облегченно вздохнул.
Дверь приоткрылась. Грита толкнула его внутрь и тут же активировала входной интросайд.
— Ты чего?.. — Шлейсер вытаращил и без того округленные глаза.
— Молчи! — Она прижала палец к губам.
В лаборатории никого не было. Голоса ее он не узнал.
— Ты ничего не заметил? — Грита пронзила его настороженным взглядом.
— Нет. Только…
— Что?..
— Артинатор забарахлил. Несет какую-то ахинею.
— Ты уверен?
— Еще бы! — Шлейсер перевел дыхание. — Пока ты возишься со своими бациллами — он успел такого нагородить!..
— Есть сомнения? — Грита усадила его в кресло, после чего, не отрывая глаз от фиксатора входного замка, устроилась напротив.
— Да, — ответил Шлейсер. — Он становится неадекватным.
— Не спеши. — Глаза биолога потускнели. Плечи поникли. Так бывает, если из ярмарочного эйр-завлекая вдруг выпустили часть воздуха. — Артинатор правильно мыслит, — добавила она. — И с его выводами надо считаться.
— Интересно! — вслух, но больше, про себя удивился Шлейсер. — И это говоришь ты?!
— Сейчас поймешь, — стараясь сдерживать чувства и продолжая следить за его недоверчивым взглядом, ответила Грита, после чего оживила на призмоскопе спиралоблоки молекулярной ген-развертки членов экипажа.
— Ты вообще-то как… нормален? — продолжила она, наблюдая как Шлейсер исследует на обтиматоре скопище разнородных и разномастных шариков, колечек, “псевдохиппикусов” и пролегающих между ними ниточек биологических связей.
— Стараюсь быть таким. — Он обратил на нее невидящий взор, пытаясь избавиться не столько от “каши” во рту, как от сумятицы в голове.
— Смотри, — сказала она и активировала программу коррекции клеточной дипло-гаплоидности. Хрупкие геноконструкции пришли в движение, после чего перестроились уже в иной последовательности.
— Что это значит? — Шлейсер пока еще ничего не понимал.
— С нами стали происходить непонятные вещи.
— Еще бы, — пробормотал он, пытаясь интуитивно отгородиться от мысли о пробравшемся на борт и набирающем силу трансцедентозе.
— Дело выглядит сложней, чем я предполагала.
Потерянность Гриты постепенно стала передаваться и флаг-кампиору
— Постарайся меня выслушать, — продолжила она. — А выводы делай сам.
— Один вопрос. — Шлейсер нахмурился. — Ты с кем-нибудь об этом говорила?
— Что ты? — вскинулась Грита. — Есть вещи, которые я даже для себя боюсь сформулировать.
— Рассказывай, — буркнул командор, все больше мрачнея.
— Вариации структурно-пространственного режима отразились не только на поведении микрокультур, — стала объяснять Грита. — Мы тоже оказались вовлечены в перестройку. Каждый по-своему. Насколько ты помнишь, я работаю с генотопсиями экипажа еще с момента выявления энтелехии у гибридом. Так вот. В наших ген-аппаратах выявлен ряд радикальных переустройств. У всех по-разному. Например, твой организм меньше всего подвергся спринт-цитолизу и перерождению клеток. У Сеты и Астьера — средние показатели. А вот я, Снарт и Аина… — она запнулась, но потом собравшись с силами продолжила, — … в общем, мы на грани геронтологического  разрушения.
— Ерунда, — попытался приободрить ее Шлейсер, хотя от такого известия внутренне содрогнулся. — Объясни в чем суть, а дальше разберемся.
— Смысл происходящего мне и самой до конца не ясен, — от поддержки Шлейсера Грита несколько приободрилась, хотя в целом ее вид оставлял желать лучшего. — Твой энцест в той части излучения мозга, которое через геном сохраняет в неизменности отпечатки пальцев и структуру сетчатки, изменился. Поэтому артинатор перестал тебя узнавать. Но в этом, пожалуй, и все твои проблемы. Хуже дела у Сеты и Астьера. В нитях карт их ДНК изменилось количество и даже переформатировался порядок чередования некоторых нуклеотидов. В результате “ожила” часть интронов из числа тех самых незадействованных, ничего не кодирующих и считающихся балластом элементов генома, о которых мы не раз говорили, и как следствие, инверсировался уклад последовательностей содержащейся в генах информации. Но это не все. У них изменилась не только структура кодируемых белков, но и число страниц генетического текста в сторону увеличения. А это может означать только одно: изменилась энергетика клеток. По моим наблюдениям, эта сложнейшая цепочка из окислительных процессов и ферментативных превращений тоже перестроилась в сторону усложнения.
— Ты хочешь сказать, они стали более продвинутыми? — все больше наливаясь недоверием, хмыкнул Шлейсер.
— Не обязательно, — поспешила дополнить свои выводы Грита. — Такая трансформация не всегда ведет к усовершенствованию биома. Сложнее — не значит лучше. Симптом прогресса может быть подавлен негативными последствиями такой активизации. Сейчас увидишь…
И тут он понял.
Первый, недельной давности прилив сенс-экстрима пришел, когда при пробуждении, в перекос привычному осмыслению стандарт-структурного формата, еще с малолетства взадвинутого в сознание самой природой, он не сразу идентифицировал себя в реальном времени. Вскоре ощущение “размазанности” по шкале последовательности событий повторилось. Потом еще… Делиться чувствами он не стал. Мало ли что. Инфортация, при всей ее отвратительной сущности, часто сопровождалась осложнениями, проявляющимися в самой неожиданной форме.
Заключение Гриты в какой-то мере прояснило обстановку.
«Это метатропное козлище мало того, что донельзя изнахратило архитектуру космоса, так еще и до нас добралось», — закипая злостью подумал он, но вслух ничего не сказал.
— … Есть еще вещи, которые не могут не настораживать, — продолжала тем временем Грита. — Наряду с гибридомами стала мутировать и наша внутренняя микрофлора. Последние анализы биопроб это подтвердили. Нельзя исключать общего токсикоза.
— Этого еще не хватало, — выдавил вконец озадаченный Шлейсер. — Похоже, коллекция экзотов и впрямь готова пополниться свежими экземплярами.
— До этого еще надо дожить. А главное, суметь отсюда выбраться.
Грита старалась не выдавать эмоций, но это ей плохо удавалось.
— Не отвлекайся. Рассказывай, что с остальными.
Проклиная в душе не только нуменал, но и все что с ним связано, Шлейсер приготовился к самому худшему.
Какое-то время Грита молчала. Подавленный вид экзобиолога красноречивее любых слов выдавал ее внутреннее состояние. Тем не менее, она собралась с мыслями и продолжила:
— У меня и у Аины выявлена комплексная прогерия , и я не исключаю, что в любой момент она может перейти в обвальную форму.
— Как? И ты ничего не можешь сделать? Ведь проблему старения решил еще Маккрей!
— На Суггесте была другая обстановка. — Глаза Гриты еще больше потускнели. — Там прогерия развивалась вследствие цикличного укорачивания линейной структуры ДНК, что вело к ускоренному накоплению мутаций и ошибок.
— Верно. — Шлейсер попытался вспомнить то, чему учили в академии. — Старение — это прежде всего утрата клетками способности делиться. И происходит это в результате рассеяния содержащейся в геноме информации. Но ты же сама говоришь — здесь все наоборот. Энергетика наших клеток обновилась, а значит обновились и гены. Как с этим увязать старение?
Грита обреченно вздохнула.
— В данном случае причиной является не перепроизводство клетками мутаций или накапливающихся от цикла к циклу витагенных ошибок, а вызванное той же активизацией избыточное окисление клеточных липидов. Сопутствующий этому процессу негативный фактор сводит на нет эффект приращения качества. Клетки стали засоряться избыточными продуктами окисления: радикалами и органическими перекисями. Вымести этот “мусор” антиоксидантами не удается. Попытки коррекции геномов органопластикой тоже ничего не дают. Подавленные продуктами собственной жизнедеятельности клетки наших организмов перестали делиться. Они живут, потребляют энергию, продолжают синтезировать РНК, белки, гликоген и липиды. Они дышат. Но не делятся.
— Последствия этой формы обратимы? — спросил Шлейсер, придирчиво изучая лицо и фигуру биолога. Пока, кроме дополнительных складок на шее и пигментных пятен на руках, изменений в ее облике не наблюдалось.
— Надежда есть. Только действовать надо быстро. И не в этих условиях.
Последняя фраза показалась ему лишней. И без того понятно — программу надо сворачивать. И как можно скорей. Вот только…
— Что с остальными? — спохватился он, уже в полной мере представляя, чем могут завершиться подобные метаморфозы.
— Хуже всех дела у Снарта. — Голос Гриты прозвучал глухо, как из подземелья. — У него открылся клеточный апоптоз. К чему это ведет — объяснять не надо. — Она подкрепила выразительным жестом свою мысль и умолкла.
— Может, он просто облучился, когда работал с ловушками? — Шлейсер попытался подступиться к проблеме с другой стороны. — Случайно. Ты же знаешь: в этом пекле, если вдруг что с защитой — враз сгоришь.
— Нет, — Грита отрицательно качнула головой. — Кассеты менялись автоматически. За пределы контура он не выходил. Да и симптомы не те.
— Да-а, — протянул Шлейсер, будучи не в силах по-другому выразить чувства. Не иначе как судьба отвернулась от них. А ведь так хорошо начиналось. Даже несмотря на более чем прохладный прием. И что теперь делать?..
— Как это могло произойти? — спросил он, обретая способность связно формулировать мысли.
— Причина та же. Потеря коррекции ошибок при дублировании клеток. И как следствие — искажение структуры матрицы информационного поля.
— Почему я узнаю об этом только сейчас? — он почувствовал, как внутри закипает волна раздражения, но усилием воли погасил ее.
— Симптомы появились неожиданно. — Грита выдержала тяжелый взгляд командора. — Предварительные выводы подтвердились только утренними пробами. Пока изменения проявлены в латентной форме. Поэтому никто ни о чем не догадывается. Но, надо полагать, патогенез будет прогрессировать. И тогда…
— Сколько времени у нас в запасе? — прервал ее Шлейсер, уже окончательно смирившись с неизбежностью досрочного финала.
— Думаю, пару суток выдержим… если надо…
— Надо! — твердо сказал он. — И это не моя прихоть. Мы должны совершить хотя бы одно погружение. У меня все готово. Понимаешь?
— Понимаю, — чуть слышно проговорила Грита. — На твоем месте я поступила бы так же.
— Держись. — Шлейсер сжал ее руку и попытался приободрить взглядом, хотя в его помертвевшей душе уже испарилась последняя капля надежды на благополучный исход. — Без моих указаний — никому ни слова, — добавил он. — Артинатора перекодируй и дай ему соответствующие инструкции.
— А если он объявит “зет”?
— Значит, так тому и быть, — ответил Шлейсер, понимая, что в критической ситуации, нравится это кому или нет, исинт возьмет управление программой на себя…
Как и следовало ожидать, известие о начале наступления на метафазу вызвало в команде всеобщее одобрение. Поскольку, с учетом полученной от Гриты информации, расположение участников в цепи оказалось наиболее оптимальным, Шлейсер не стал менять первоначальный план. Предварительно он переговорил с каждым. И принял окончательное решение только после того, как убедился в отсутствии у кампиоров внешне выраженных физических и психических отклонений.
Правда, странности с замками кают и переходов не остались незамеченными. Но Шлейсер и Грита после перевода охранной системы на ручное управление объяснили это вынужденным перепрограммированием артинатора, голосовая и телепатическая связь с которым сохранилась в неизменности…
Как только слайдеры Шлейсера, Сеты и Астьера заняли исходную позицию, Снарт, как заправский пилот, вы`резал изящным маневром траекторию полета “Ясона” так, что все они оказались у него на хвосте. Стремительно набирая скорость и оставляя за собой вспученную микрофлуктуациями пустоту, импровизированная кавалькада устремилась в направлении фиолетового ока.
Шлейсер хорошо запомнил особенности того перехода. Сперва истаяла стелящаяся позади звездная накипь. Исчезли оттенки синего, потом серого. Наступила чернота с единственным ориентиром по курсу — нуменалом. Горизонт событий сузился до размеров системы: “Ясон” — слайдеры. Везде, куда ни глянь, предполагалась слаженная неразбериха квазиматериальных сущностей и силовых полей.
Убедившись, что все идет по плану, он включил бортовой анализатор на определение характеристик ближнего космоплана, после чего настроил тенденсатор на все виды поправок, исходя из поглощения расстоянием генерируемой метафазой информации.
Первое время на призмоэкране разливалась все та же однородная мгла, в глубине которой ничего нельзя было разобрать. Потом, когда миарт определился с частотным режимом сканирования и фильтрации сигналов, глаза стали различать в ”черном тумане” игру полутеней, отражающих развитие ранее скрытых эндопроцессов.
Слева по курсу на фоне черноты угадывались по-особому упорядоченные, уходящие корнями в недра вакуума веерные структуры, вероятней всего зародившиеся в местах фокусировки гравитационных линз либо же являющиеся продуктом спонтанных извержений в узлах экстравертивной инвариантности.
Декор справа тоже не отличался разнообразием и складывался из фрагментов растекающихся течений неизвестной природы. Здесь в области пересечения циркулирующих потоков отмечалось тяготение сгустков энергии тоже непонятного происхождения. Миарт зарегистрировал их как энергены. А ряд слабо выраженных космоглифов Шлейсер склонен был расценивать как реликты исторжения вакуумной “лавы” или каких-то других разновидностей квантовых производных.
В шлейфах слайдеров и аллоскафа приборы отметили истечение из флуктуирующей среды каких-то субатомных частиц без явно выраженной структуры и свойств.
Сам же нуменал — единственно видимый материальный объект — вроде как одновременно давал красное и синее смещение.
Так, вглядываясь в сформировавшийся по особому принципу космоуклад, отражающий наиболее радикальное из известных переустройство материи и определивший здесь непостижимый феномен метатропного распорядка, он исподволь настраивал себя на осознание категорий нечеловеческих масштабов.
Яркий луч трижды прочертил оберег безграничного массива “черного тумана” — каждый раз другого цвета. Это Астьер лазером извещал о готовности занять место первого связующего с фильерой звена, после чего, отделившись от группы, запустил свой слайдер в противоускорительную спираль.
Тандем, сократившись на одну единицу и не снижая скорости, двинул дальше.
С погружением в ному контраст между окружающим и стандартным космосом становился все более разительным. Наблюдающийся кинематоз уже не имел ничего общего с тем, что доводилось видеть раньше. Фоновое излучение было разогрето до такой степени, что даже испускаемые нуменалом фотоны не то что ионизировали, а уже разрывали рождающиеся в метатропном лоно атомы. Собственно атомных структур как таковых здесь не было. Все что возникало в более-менее целостном виде, тут же под градом ультрарелятивистских частиц превращалось в осколки ядер. Ни один материальный объект не способен был выдержать такой бомбардировки. И если бы не защита, аппаратура в считанные мгновения была бы дезинтегрирована в аттоструктурную пыль.
Но, как выяснилось, главные чудеса ожидали их впереди.
Приборы все чаще стали отмечать структуры, которые уже и частицами нельзя было назвать. Скорее это были составные части частиц. Протонно-нейтронный субстрат рождался и трансформировался прямо на глазах. Фактически, это была уже кварковая материя, “гравитонный газ”, субстанция крайне хаотичная и неупорядоченная, но активированная до такой степени, что в ее составе излучение уже было неотличимо от вещества.
Снова радужной побежалостью отметился луч. Сета отделилась и, расписавшись следом в “чернотуманной” занавеси, легла в дрейф.
Еще раньше Шлейсер отметил, как стереометр зарегистрировал усиление искажений по осям, но занятый наблюдением превращений первооснов сущего, не придал тому значения. По мере углубления в ному, он все больше проникался чувством сопричастности к таинству зарождения мироздания, и как бы на запущенной вспять машине времени все ближе подбирался к моменту зарождения величайшего из начал.
По курсу наметилась невидимая, распознаваемая лишь тенденсатором граница какой-то неоднородности. Опасаясь атаки метаформов из запределья, Шлейсер приказал Снарту снизить скорость “Ясона”.
Явной угрозы вроде бы не было, но мало ли что может случиться. Например, адронный удар — эффект сопутствующий некоторым видам энергораспределения — способен деструктурировать все проявления материальности в огромных масштабах. Бомбардировка позитронием девизуазирует материальные объекты, обращает их в некое подобие призраков. Встреча со стаей экзотонов тоже не сулит ничего хорошего. Эти сверхрекулятивные частицы — “убийцы” протонов — обладают колоссальнейшей энергией и не имеют в микромире аналогов. Самыми безобидными в таком амальгамате считались мезоатомы. Но и контакт с ними чреват как минимум термоядерным разрядом.
Восторгу Снарта не было предела. Оказавшись в глубине кишащего микропротоквазисом вакуунариума, он болтал без умолку, тем самым отвлекая командора от контроля за ситуацией.
Плевок метатропной дряни застал Шлейсера врасплох. Но защита выдержала. Экран амортизировал удар, благо что слайдер, даже находясь вдали от “Ясона”, продолжал находиться под его прикрытием. Вместе с тем, расход энергии оказался потрясающим. Что это было?.. Выброс космоута? Ошметок астрония?.. Нет. С продуктами такой выпечки аллоскаф справлялся без проблем. Еще несколько мгновений… и от энергомассы емкостью тысячу мегатонн памяти не осталось. Но откуда в условиях господства энергоценоза взяться фрагменту цельного вещества?.. Все что когда-то здесь находилось или попало сюда извне, давно рассыпалось или, претерпев утилизацию, обрело статус частиц и квантов.
— Привет из соседнего измерения, — так прокомментировал Снарт визит дивовидного гостя.
И правда, эта гиперфлуктуация состояла не из камня, льда, металла или звездных выделений. По определению исинта она являла собой сгусток антитерия — вещества, пребывающего в доатомной форме, прежде не наблюдаемого и возможно отражающего состояние материи в предначальной стадии формирования Мира.
Информация относительно этого обстоятельства была скупа и отрывочна. Тем не менее Снарт выдвинул предположение, что поступающий из недр нуменала антитерий, после обработки ультраэнергичным спамом, распадается на составные части, которые затем реинтегрируются и далее соединяются в метаобразные комплексы, определяющие наблюдаемый колорит местного энергофона.
Миарт активировал функцию пространственной неоднородности, после чего вновь переключился в режим отслеживания градиента событий.
При виде того, что открылось глазам, Шлейсер обомлел. Континуальная развертка, которая до этого воспринималась как система из координирующихся связей, приняла вид то ли седла, то ли катеноида, и продолжала меняться. При этом, возглавлявший вереницу “Ясон”, представился обособившимся от сопроцессии к действительности микроколлапсаром.
Что-то случилось и со временем. Скорость истекающего от нуменала света упала в десять раз. Это произошло настолько быстро, что он не успел проследить за переходами.
«Заторможенный, набирающий массу свет, — сообразил Шлейсер. — И чем ближе к нуменалу, тем меньше скорость распространения информации. Знакомая ситуация. Здесь тоже, как и в астеносфере многих звезд, производимые недрами сигналы достигают периферии номы только через тысячи, а то и миллионы лет. А значит, то что видится, отражает лишь отголоски прошлого и не более…»
Его размышления прервал миарт. Он в очередной раз скалькировал структурный метауклад, после чего воспроизвел сложившуюся на текущий момент обстановку. Граница ранее обнаруженной неоднородности придвинулась вплотную. Аналитические выкладки свидетельствовали о еще более сложном распределении динамических компонент эфира. Уже здесь, а не как представлялось ранее, континуальный квадр переходил в квинтр, а может и в сам полимериум.
Еще миг, и кавалькада оказалась внутри массива набора неопределенностей. На экране отобразились хронотени, в отражениях которых проявились фрагменты ранних, изолированных, но возможно контактирующих и даже взаимопроникающих циклов развития нуменального естества.
Неожиданно лиловый глаз нуменала разделился. Шлейсер насчитал семнадцать копий. Слева, справа, впереди и сзади. Все они гравитировали. Оригинал не выделялся. Что это?.. Еще одно сволочное новшество из числа чудес позапространственного метаморфизма?.. Следствие ксенофикации континуальных гармоник?.. Клонирование нуменала в системе гравитационных зеркал?.. Или еще какой-то не менее гнусный выверт космодинамической топологии?..
Последнее сообщение миарта только усилило тревогу. Во-первых, слайдер вышел из зоны влияния защиты аллоскафа. А во-вторых, деактивировалась развертка связи трансляционного портала, вследствие чего голоса партнеров в аудиорежиме так расплылись, что большую часть слов нельзя было разобрать.
«Волны времени? — попытался он сориентироваться в изменившейся до неузнаваемости обстановке. — Резонанс от взаимодействия совокупностей реальности?.. Таких версий существует бессчетное множество…»
Хлопья ксеноподобных сгустков — инстантонов — обретающихся в принявшей вид квантонной оболочки номе, подтвердили факт не отрицания природой такого, казалось бы абсолютно бессмысленного с позиций непарадоксальной физики определения, как мнимое время. Куда-то исчезла ультрарелятивистская энергетика вакуума. Метатропная метель уже кружила так, будто и “Ясон”, и маркирующие его трассу слайдеры находились в едином мегаскопическом ламинариуме. Мягкий “снегопад”. Легкий “ветерок”. Едва различаемые тенденсатором мазки космозоля. И ничего более.
Но так продолжалось недолго. Накат то ли дуплексных, то ли структурно-динамических волн снова оживотворил причуды метатропного квазиценоза. Обозреваемая перспектива вновь наполнилась сверхпарадоксальной мутью, а вместе с тем и неподдающейся отождествлению с чем-либо (но являющейся неизменным спутником пульсаций кривизны пространства-времени) инфинитозной пеной.
Что-то случилось и с сознанием. Появилось ощущение причастности к множеству объективированных, расщепленных темпоральным потоком событий.
Лавина паралогизмов продолжала набирать силу. Окончательно подтвердился факт истечения из номы тех самых одномерных, ранее ненаблюдаемых из-за чудовищной энергоемкости объектов. Причем, диагностировать это явление удалось только по двумерности их состояния вследствие переплетения траекторий отдельных пар.
Но это было еще не все. Вопреки ожиданиям, сопутствующая переходу в полимериум развертка дополнительной мерности проявилась не в аналоговом, а в дискретном режиме. Вроде бы только что он смотрелся в обычном виде. И вот! В рефлекторном отражении он уже не узнал себя.
А дальше случилось то, чего никто не ожидал.
Предрекаемые аналитиками Метрополии ужасы ксеноидных обращений стали воплощаться в самую что ни на есть настоящую явь.
Расшитый нуменальными копиями вакуунариум, вдруг без всяких переходов превратился в энформиал : скопище трансцедентальных соотношений. Одновременно репликатор пространственной метрики отметил скачок энтропии. А это означало одно: метафаза утратила признаки различий.
Принцип казуальности рушился на глазах. Границы микро-мезо-мегауровней не то чтобы куда-то сместились. Они вообще деструктурировались. Тенденсатор и стрип-детекторы, утратив цель наблюдений, отказывались производить локацию будь каких координирующихся систем, а значит не могли обеспечить прогноз событий. Остатки сферической геометрии окончательно инверсировались в геометрию гиперболическую, где космологические расстояния становятся сопоставимыми с расстояниями между компонентами атомных ядер. По заключению миарта, в таких условиях мегамир должен закономерно перетекать в микромир, тем самым формируя иной регламент мультиплетности и вытекающую из новосложившегося космоуклада кварк-лептонику атомных и мегаподобно сопоставимых с ними структур.
Еще мгновение, и со стороны нуменала накатил очередной прилив несообразностей. Из коридоров бесконечности, генерирующих очаги высаживания уподоблений подпространства, вытянулись в поисках наживы щупальца инферногенеза.
Впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно.
Защита слайдера работала на пределе. Уровень контролируемого разгона реактора достиг критической отметки. Захлебывался в суферсте  гравистат. В условиях сформировавшейся несоразмерности Шлейсер уже не испытывал ни равновесия, ни пароксизма ускорения, ни свободы парения. Под градом космоутирующих ударов, занятый осмыслением последствий обрушившегося шквала интердемента, он окончательно запутался. В чьих же тенетах они оказались?.. Таймфера?… Заплутавшей в заворот-переворотах метакосма суперстохастиды?… Эмердженты?.. Отколовшегося от единого начала хрономодулятора?.. Эвентуальной гиперпротрузии, оказавшейся на стыке разнополюсных пространств?.. Или еще чего-то не менее ужасного из разряда того, о чем предупреждали эксперты Метрополии?
На полотне раскрашенной нуменальными альтернаформами тьмы след “Ясона” отмечался в виде едва заметной царапины. Состав метафазы и принцип ее энергообмена уже не поддавался обоснованию даже математически.
Судя по всему, он вошел в диссонанс с окружающим космоукладом, потому как почти ничего не соображал. Времени для переговоров со Снартом не оставалось. Опасаясь, как бы не уйти взакрай сознания, он решился на крайность — пользуясь правом командора, попытался произвести реверс аллоскафа к фильере.
К удивлению, ни первая, ни последующая попытка к успеху не привели. Снарт и артинатор на команду не реагировали.
Только тогда он понял: ситуация окончательно вышла из-под контроля. Видеосвязь пропала. И если речь Сеты еще можно было разобрать, то со стороны “Ясона” коммуникатор доносил только помехи и синтезированную в гротескные тона разноголосицу.
Кляня себя за увлеченность квазиподобной предстатью, Шлейсер отрегулировал звук… и одеревенел…
— Не смотри в зеркало! — донесся до него истошный крик Аины. — Грита!.. Заклинаю!.. Выключи фейс!.. Не смотри!..
Шлейсер мимо воли отметил свое отображение в рефлекторе тыльной стороны панорамы и его чуть не хватил удар. Даже самый страховитый монстр из числа тех, которые только могла воссоздать фантазия законченного психопата, в сравнении с ним выглядел милейшим персонажем из развеселой сказки. Триплет лица, прежде с такой любовью оживляемый взглядом и прикосновением губ Сеты, перерос в аллоинферниум, в строении которого не осталось не то что человеческих черт, но и вообще свойственных трехмерной геометрии признаков.
— Что у вас происходит? — едва ворочая языком прохрипел он и почувствовал как покрывается испариной.
— Шлейсер! — одновременно вскрикнули обе. — Мы тебя потеряли!
— Что у вас происходит? — тупо переспросил он. — Я не могу развернуть корабль.
— Что-то случилось со связью, — голос Аины был на грани срыва. — Мы не могли настроиться на твою волну.
— Что с артинатором? И почему не отзывается Снарт?
— Беда, командор! — в голосе Аины прозвучало отчаяние. — Артинатор самопроизвольно перестроился в режим n-мерности и перестал реагировать на команды. Снарт заблокировал доступ к блокам управления и заперся в командном центре. Я слышу, как он там орет и беснуется. Никого к себе не подпускает. На мои просьбы одуматься, несет какую-то ахинею.
— !!!
Пожалуй, ничто на свете не могло до такой степени потрясти Шлейсера. Перед открывшейся перед внутренним взором несуразицей отступило даже превращение его самого в жуткое исчадие.
— Что он задумал? — выдавил Шлейсер, еще больше холодея при мысли о том, что уровень метагиперболизма на “Ясоне” на порядок выше, чем на отрезке трассы его слайдера.
— Похоже, он свихнулся. Говорит, будто вышел на контакт с меганоидом. И ради встречи с ним готов на все.
— Проклятье! — прорычал Шлейсер. — Это ему даром не пройдет. Но вы!.. Вы хоть что-то делаете?
— Пытаемся. Но не можем отключить блокираторы переходов. К тому же он свернул причалы.
— О, боже! — У Шлейсера помутилось в голове. Теперь выходило так, что ни он, ни Сета с Астьером не смогут без команды изнутри попасть на корабль.
— Снарт, — стараясь сдерживать себя, попытался он обратиться к универсалу. — Не валяй дурака. Нам столько еще предстоит сделать. Верни все, как было. Мы соберемся. Отметим. Обсудим…
Он говорил еще что-то, обещал, уговаривал и даже пытался перевести свой монолог в шутку, предложив провести конкурс “полимериальной” красоты, в котором тот, кто окажется страшнее, получит звание главного метатропного чудища вселенной.
Тщетно. Слова оставались без ответа. Шлейсер не понимал причины сверхстранного поведения универсала, но уже окончательно утвердился в мысли: на борту аллоскафа творится какое-то, недоступное даже его безмерно развитой фантазии несообразие.
Тем временем разгул космической стихии продолжал набирать силу. Странное дело. До этого физики как только не изощрялись в поисках путей реализации предсказанных теорией эффектов. А тут, в самодостаточном состоянии нуменальной системы, чего только не было. Неведомо откуда возникали и рассеивались электронные облака — свидетельство резонанса разнонаправленных хроноаномалий и энерговыделения потоков времени различной плотности. В поле их влияния появлялись контуры каких-то субматериальных обособлений, которые тут же смазывались, расплывались, после чего деструктурировались, оставляя после себя лишь вспышку супержесткого гамма-излучения. В космотектоническом раскладе появились признаки инфляции времени по отношению к пространству. Сомнений не оставалось: нуменал — это темпоральный флуктуатор, что позволяет ему одновременно находиться в нескольких альконтах. В условиях атригональной развертки происходит смещение хода времени, сопровождаемое выпадением из континуума части нуменальной материи с последующим ее возвратом.
Апофеоз необычайности, крайняя мера возможности соизмерения несоизмеримого — так впоследствии Шлейсер охарактеризует разверзшееся нутро нуменального естества. Но тогда он еще только подбирался к границе не имеющей аналога трансцендентности.
Настал момент отделения последнего звена тандема. Шлейсеру ничего не оставалось, кроме как подчиниться условиям им же подготовленного сценария.
Классическим маневром он перевел слайдер в режим парения. “Ясон” помигал напоследок навигационными огнями и пропал в глубине всепоглощающей тьмы. Шлейсер нацелил вслед ему объектив телескопа и вывел изображение на экран. Согласно намеченному плану аллоскаф должен был отдалиться на полторы световых минуты, зарегистрировать все, что поддается регистрации и лечь на обратный курс.
Удар первого максимона  пришелся вскользь. Последующие удары буквально изрешетили силовой экран. Расход емкости энергозащиты слайдера возрос до критического уровня. Он знал, от максимонов нет спасения. Они настолько тяжелы, что проваливаются сквозь дно любого сосуда и могут удерживаться только в магнитных тисках. Заряд максимонов высокой плотности пробивает любую защиту, отчего в свое время пострадал не один космический аппарат. К счастью, поток, не набрав достаточной силы, распался на взаимокомпенсирующиеся фрагменты, а потом и вовсе рассеялся.
Стараясь не фиксировать внимание на своем отражении, Шлейсер облегченно вздохнул. Но не успел он поблагодарить судьбу за проявленную благосклонность, как получил новый, еще более сокрушительный удар.
— Шлейсер! — вдруг донесся из коммуникатора торжествующий вопль Снарта. — Я нашел их!.. Нашел!..
— Что ты несешь?! — Шлейсер готов был разорвать его на куски. — Разворачивай корабль. Немедленно!
— Я знал: Они  существуют! — не обращая внимания на приказ командора, продолжал выкрикивать свое универсал. — Всегда знал! И я разговаривал с Ними . Как с тобой. Только через самого себя. Это непередаваемо!..
Шлейсер, ничего не поняв из отрывочных возгласов Снарта, окончательно потерял над собой контроль. В голове билась только одна, невозможная, но вместе с тем единственно объясняющая пассажи взбунтовавшейся действительности мысль: «Он сошел с ума. Права была Грита. Апоптоз помутил его рассудок. Что же теперь будет?..»
— Передай управление, — взяв себя в руки и стараясь не выдавать эмоций, приказал он. — Я сам поведу “Ясон”.
— Нет! — отказался Снарт. — Они  ждут меня. И я должен довести нашу миссию до конца.
А дальше последовало такое, от чего у Шлейсера вообще глаза полезли на затылок. “Ясон”, взмахнув распустившимися пантографами и стремительно набирая ускорение, ринулся в глубину квазиконтинуального чрева.
— Снарт, остановись! — все еще не теряя надежды, простонал Шлейсер. — Не делай этого!..
— Я открою вам новый мир! — донесся до него забиваемый помехами крик. — Заставлю поверить в невозможное!..
По мере роста разделяющей аллонавтов дистанции стали набирать силу структурные искажения в пространстве, отчего голос универсала звучал все тише.
Онемевшими пальцами Шлейсер до предела форсировал движитель и рванул следом.
Еще немного, и “Ясон” вошел еще в какую-то отметившуюся на радаре область неоднородности. Послышались душераздирающие крики: то ли Аины, то ли Гриты — не разобрать. Картина на экране потускнела. Оборвалась связь с Сетой.
Много чего довелось повидать Шлейсеру. Обстановка не раз складывалась для него крайне неблагоприятным образом. Но то, что открылось в следующие мгновения, вообще описанию не поддавалось.
Кажущийся до этого воплощением мощи и непревзойденного совершенства “Ясон”, вдруг заметался как щепка в бурунах, а затем раздираемый какими-то немыслимыми силами стал разваливаться на части.
Какое-то время Шлейсер остановившимся взглядом наблюдал за происходящим. Чувства отключились. Сознание если и тлело, то на грани беспамятства.
Между тем слайдер тоже пересек ту самую вроде бы неосязаемую, но упругую границу. Лицо, если конечно то что отражал рефлектор можно было назвать лицом, вспыхнуло от прилива крови. В ушах разлился звон. В позвоночнике что-то хрустнуло. Икры свела судорога. Сократились сухожилия, отчего голова вдвинулась в плечи, а кисти рук скрючились как у конченного полиомиелитчика.
Отчаянно засигналил тенденсатор, извещая о критическом изменении пространственного габитуса, после чего с экрана исчезли остатки “Ясона”, за которыми он все еще продолжал гнаться. Лишившись последнего узнаваемого в “черном тумане” ориентира, идентификаторы поисковой системы смешались в скопище нуменальных клонов, а миарт стал проецировать на экран хаотичную, лишенную смысла картографию.
В следующий момент грудь вывернуло так, что на спине сошлись лопатки, морду лица еще больше перекосило, уши оттопырились, а глаза вылезли из орбит. Если бы не КЗУМ, его бы уже разорвало изнутри и переломало кости. Послышался треск. Трещало все: обшивка корпуса, приборы, детали интерьера. Так бывает разве что в условиях сверхдавления или при запредельных ускорениях. Казалось, вот-вот начнутся необратимые деформации. Но Шлейсера это уже не волновало. Единственное, что тогда ему хотелось, так это умереть, рассеяться в прах, обратиться в пучок инстантонов.
— Внимание! Объявляется состояние “зет”! Параметры поля не соответствуют уровню сохранения целостности молекулярных структур… Повторяю… Объявляется состояние “зет”!..
Сперва он не понял чей это голос. Потом дошло: «Это же миарт. Только к кому он взывает? Поздно… “Ясона” уже нет. Значит нет и пути к спасению…» Усилием воли Шлейсер перевел управление слайдера в форс-режим и застыл в эйдетическом оцепенении.
Как и следовало ожидать, рассчитать траекторию полета оказалось невозможно. Миарт, также как и чуть ранее исинт аллоскафа, перестроился в режим n -мерности. В метатропном мороке, кроме равномерно распределившихся на небесной сфере копий ксеноида, других признаков различий не наблюдалось, а если что и выделялось, так это беспорядочные потоки квазичастиц и вкрапления пустоты на холсте еще более разреженной пустоты.
Тем временем влияние анормальных эффектов продолжало усиливаться. Кажется, слайдер был уже на грани смещения в раздел внепричинных связей, условного времени и условных величин. Структурные искажения достигли такой степени, что окончательно утратили смысл каноны геометрического языка. Поступающая информация уже не поддавалась актуализации, хотя миарт все еще пытался совместить несовместимое, согласовать несогласуемое, обязать к исполнению необязуемое, привлечь для анализа непривлекаемое и наконец отторгнуть то, что до этого было неотторгаемым. Воистину, более впечатляющую чем сотворенную этим метатропным Гадесом  несимметрию, невозможно было представить. Все то, что можно было назвать “окружающим миром”, превратилось в полный неузнавариум. Кругом пустота. И в этой пустоте — только неистовствующее мессиво микропорций вещества, энергии, гравитации, обрывки полигенных, в том числе и темпоральных полей, где уже не разделяются такие понятия как “меньше”, “больше”, “раньше”, “позже”. И как теперь все это понимать? Как агонию распада некогда сформировавшегося суперпланкеона? А может наоборот, это и есть кровь вселенной, циркулирующая в артериях трансцендентности?.. Развертка наследственной программы, уложенной в умонепостижимые гены?.. После такого, если уцелеешь, невольно станешь пассеистом…
Но тогда он об этом не думал. Потрясенный чудовищным ударом фатума, он вообще ни о чем не думал.
Миарту каким-то чудом удалось замедлить падение в тиражированную индетерминальным квазиценозом бездну.
— Исчезла “ноль-компонента” в разделе “поле-вещество”, - прокомментировал он далее обстановку. — По-прежнему не могу определиться с курсом и координатами. Геометрия проявляет признаки квантовости; время — дискретности. Мы находимся в режиме волнового движения, а значит, одновременно движемся во все стороны.
«Полный абзац, — равнодушно подумал Шлейсер. — Теперь точно не выбраться. Да и надо ли…» Перед мысленным взором на миг обозначилось лицо Сеты. Но какое-то застывшее, неживое. В обожженной душе ничто не ворохнулось…
И тут под обшивкой приборной панели зародился свист: тихий, мелодичный, чем-то напоминающий звук флейты. Постепенно он усилился, да так, что заложило пылающие как от хорошей трепки уши. Одновременно возросло влияние метаструктурного переуклада. Теперь перекрученного и чуть ли не вывернутого наизнанку командора стало еще и трясти как в лихоманке. Он попытался перевести КЗУМ в режим скафандра, и таким образом отгородиться в последние минуты жизни от обратившейся в ад реальности, но из этой затеи ничего не вышло. Швы не герметизировались, а шлем, в который едва просовывалась деформированная и распухшая голова, не состыковывался с комбинезоном.
В кабине наметилось какое-то движение. Скосив глаза, он заметил в кресле второго пилота смутный силуэт. Разрывая набухшие связки, повернул голову, и…
За дублирующим клавиром, обратившись к нему и воплотив в себе весь кунстнабор что ни на есть кошмарнейших глюков, неподвижно (в отличие от него, трясущегося в конвульсиях) восседал страховитый истукан, не имеющий ничего общего даже с обезьяной. Вытаращенные остекленевшие глаза, вывернутые ноздри, настороженные уши-лопухи, ощеренная пасть… Такой отталкивающей наружности, такого изощренного уродства встречать ему еще не приходилось.
Какое-то время Шлейсер как завороженный пялил глаза на неведомо откуда взявшегося гостя. Потом в зашкаленном сознании шевельнулась смутная догадка. Потом еще раз…и еще…
И тут его осенило. Да это же он сам! Как есть. Во всей красе. Такая же одежда. Скорченное тело. А взгляд!..
С величайшим трудом он вернулся в исходное положение и хотел было обратиться к миарту за пояснениями, но не узнал своего голоса.
Из наполовину разинутого рта-пасти вырвалось несколько бессвязных звуков, среди которых угадывались только гласные:
— Ы-а-у-э-а-ы…
Тогда, едва ворочая онемевшим языком, он нащупал стык двух нижних моляр и, нажав на выступ десны, включил вживленный в мозг биочип телепатической связи.
Еще раз поймал в рефлекторе свое отражение. Экзот! Всем экзотам экзот! Да еще и клонирован… Волна ужаса окатила его. Воображение нарисовало образы тех, кто уже прошел этой дорогой. Себя он увидел в первом ряду. После этого, не отвечая на готовность миарта к продолжению связи, окончательно впал в прострацию.
Сколько так продолжалось, он не помнил. С осознанием непоправимости случившегося, чувства окончательно атрофировались, и даже притупилась боль в истерзанном скалярно-векторным раздраем теле.
Но он был жив. Психика его не была разрушенной, а хромосомный аппарат продолжал держать нагрузку.
Первое о чем подумалось, как только вернулась способность соображать, было следующее: «Что это за омерзительный тип? — он не сразу вспомнил, что это он сам. — И потом, как он сюда попал?..»
В опустошенную голову ничего путного не приходило. Отражение хрональной ретроспективы?.. Следствие разделения временных течений?.. Но если так, то почему в отличие от оригинала болван не движется, не копирует его движения?.. А может это следствие действий перестроившегося в n-мерный формат миарта? Тем более, что приборы показывают откровенную белиберду.
Собрав силы, он развернул кресло в сторону сохраняющего монументальную неподвижность монстродомуса и, стараясь избегать гипнотического взгляда, потянулся к нему.
Малейшее движение давалось с величайшим трудом. Казалось, при каждом вздохе грудь набивается абразивной крошкой, бронхи протыкаются ребрами, а сам он вроде как находится внутри разлива полужидкого стекла.
Пальцы коснулись комбинезона копии и, не встретив сопротивления, вошли вглубь тела.
«Черт! Да это же голограмма! — нашел в себе силы удивиться он. — Миарт!.. Его работа. Похоже, в этой вывертомерности и он свихнулся».
Только тогда Шлейсер обратил внимание, что свист, который продолжал давить в уши, исходит от двойника. Он поводил рукой внутри бесплотной копии и, убедившись, что она не имеет телесной оболочки, облегченно вздохнул.
В этот миг тембровая окраска свиста изменилась, частота звука понизилась, а сама копия сперва сократилась в размерах, побледнела, утратила четкость очертаний, а затем и вовсе девизуализировалась. Вместе с ней пропал и звук.
Исчезновение “симпатяги-близнеца” поразило Шлейсера не так, как его появление. И он готов был признать, что его уже ничто не может удивить.
Но то, что последовало дальше…
— Чи-у-ла-и-ли-и… чи-у-ла-и-ли-и… — пропел на высоких тонах невидимый Голос , после чего звук снизился до уровня обертонов человеческой речи.
— Ы-у-а-у-э-а-и… — ответил Шлейсер, не понимая, куда следует обращаться и что надо говорить.
И тут как ударило.
«Зачем пришли? Здесь вас не ждут», — отчетливо и ясно прозвучало у него в голове.
«Ну, все, — пронеслось в замутненном сознании. — Галлюцинативный бред. Наверное, так уходят из жизни те, кому довелось стать экзотом».
Он сжался и приготовился к концу. Но хуже почему-то не становилось, хотя трясло и корчило не меньше.
Потом что-то произошло. Сперва он даже не понял что именно. Потом сообразил: просветлело в голове. Откуда-то взялись силы связно формулировать мысли и различать в информативе алогических связей признаки различий.
«Вы обрекли себя на смерть, тем самым нарушили главное условие организации живых систем», — снова пронеслось у него в голове, да так отчетливо, будто тот, кто это произнес, находился у него внутри.
— Ы-а-у-а-э-ы… — Шлейсер попытался продолжить свой доисторический речитатив, но Голос  прервал его.
«Отвечай через сателлита».
Действуя скорей по инерции, он послал миарту телепатический сигнал — первое, что пришло на ум: «Снарт и те, кто с ним… Они погибли?..»
Ответ последовал незамедлительно: «Переход трехмерных структур в состояние “статус-ноль” сопровождается распадом связей, поэтому в принципе необратим».
Сообщение было ужасным. Вместе с тем вернувшиеся в обычный формат посылы исинта, придали ему сил. «Если завязался этот сверхстранный разговор, значит не все потеряно», — трепыхнулась в уголке вздыбленного сознания еще не до конца сформировавшаяся мысль.
«Кто вы?» — догадался он сформулировать главное и пожалуй единственно правомерное в той ситуации послание.
«Постановка вопроса исключает возможность ответа».
«И все-таки?» — Несмотря на пароксизм отупения, он все еще пытался шевелить мозгами.
«Естество, открепленное от материи», — в Голосе,  похоже, наметились признаки одушевленности, чего раньше у миарта не наблюдалось. Но опять же, что это было: надменность, снисходительность, презрение?..
Шлейсер верил и не верил. Такой спектакль в его жизни еще не разыгрывался. Но телеквантор извещал о записи диалога. А если так, то события действительно происходят в режиме реальности.
«Неужто и впрямь Меганоид ?» — ударила в темя еще одна шальная, но уже готовая обрести форму непреложности мысль. — Да. Все сходится. Миарт, если и окончательно слетел с катушек, сам до такого никогда не додумается. Да и не заложено в нем это…»
Он вспомнил о пропавшем двойнике и отправил следующий посыл: «Это вы меня скопировали? Зачем?».
«Электромагнитный дубль был сформирован так, чтобы репрезентировать формат представляемого вами витаценоза. Твое неуместное вмешательство заставило его разрушить. Но это несущественно. С представителями вашего сапиенариума и до этого были контакты».
«Вы имеете в виду Снарта и Даниила Хартана?»
«Не только».
Шлейсер порылся в памяти, но ничего другого не припомнил. Голос  по-прежнему оставался невидимым и это конечно же не способствовало рассеиванию тумана иррациональности.
«В каком виде вы существуете? И почему не показываетесь в своем истинном обличье?» — передал он далее, чтобы окончательно развеять сомнения.
«Любая форма реализации для нас, не более чем инфаза, — последовал ответ. — Мы можем проявляться абсолютно в любом качестве, наделяя предмет воплощения признаками чего угодно».
«Это как?» — не понял Шлейсер.
«Есть определенная мера состояния информационного поля. И она не испытывает зависимости от геометрических, физических или темпоральных начал».
«Невероятно!» — несмотря на сверхкритическое положение, поразился командор.
«Но такой путь необязателен для всех. — Голос  выражал мысли простым и понятным Шлейсеру языком. Ему уже казалось, что он просто дискутирует с исинтом, как приходилось делать не раз. — Все определяет эволюция и условия среды. Для вас, например, наиболее приемлема та форма, в которую вы на данный момент облечены».
«Какая же это форма, если уже при таком колебании констант меня разрывает на части?!» — послал мысленный ответ Шлейсер.
«Способы формирования связей формируют и соответствующие запреты. Для каждой системы отношений — свои. И с ними следует считаться. Для вас проникновение в ареалы развития многомерных пространств еще надолго, если не навсегда останется за гранью возможного. И даже способность к сверхскоростному перемещению ни на шаг не приближает вас к полимериуму».
«Но здесь то мы как-то оказались?!»
«Дело случая. В целом, такого рода переходы возможны только при энергозатратах, на порядки превышающих расщепление атомных ядер».
«Почему я еще жив?», — задал он следующий вопрос, понимая, что ни одна биосистема не способна сохранять целостность в таких условиях.
«По всем правилам тебя уже не должно быть, — последовал ответ. — К тому же, вмешательство в дела инфант-цивилизаций не входит в круг наших интересов. Мы обитаем в разных распределениях, часть границы между которыми проходит здесь. Но наблюдение за вашим миром ведется. Когда-то представитель вашей цивилизации вызвал гравитационный резонанс космических масштабов. Мы были вынуждены позаботиться о том, чтобы подобное не повторилось. Так вот — и в этом видится еще одно феноменальное стечение обстоятельств — ты являешься потомком того, кто один уцелел после контакта и впоследствии описал его . Только по этой причине ты сохранен как раритет межцивилизационных отношений».
Всеведение Голоса  поражало. Шлейсер даже представить не мог, как можно было, считай в одно мгновение, не только разобраться в его личности, досконально изучить генеалогию (он, кстати, понятия не имел, что у него был такой незаурядный предок), но и создать всеобъемлющее представление об уровне развития террастианской цивилизации.
Об этом он и спросил, пытаясь вразумительно сформулировать мысль.
«Управление временем превращает миг в вечность, и наоборот, — ответил Голос . — Пробой межпространственной мембраны в этой части раздела произошел впервые. Дорелятивистское вещество распадается здесь еще на подступах к стыковочному шву».
«Почему же удалась эта сверхвозможная при нестандартной геометрии трансфикция?»
«Трансляционный портал или то, что вы называете TR-каналом — безмассовое образование. На структуры такого рода ограничения n-мерности не распространяются. Что касается вас… — Голос  помедлил, как бы размышляя. — Вам повезло, — продолжил Он.  — Опять же, стечение обстоятельств. Если бы переход произошел в зоне сопряженности, от вас бы уже и следа не осталось».
Воображение Шлейсера еще раз воссоздало последние мгновения тех, кто был для него не только партнером, коллегой, но и частью души. Как это было? И что последовало после разгерметизации КЗУМов?.. Испепеляющиеся в клочьях квантовой пены обломки “Ясона”. Взрывное падение давления. В таких условиях смерть наступает даже не от удушья, а от мгновенного вскипания содержащейся в организме жидкости. Он не раз видел такое… Разинутый рот, заткнутый комом свернувшейся крови. Вырванные декомпрессией глаза. Сгустки крови в ноздрях, ушах. Разорванные тромбами вены. Отслоившаяся от плоти кожа. Оскольчатые обрубки конечностей…
«У них был шанс на спасение?» — Шлейсер еще не понимал, какую роль в разыгравшейся трагедии сыграли те, кого он не видел, не ощущал, а лишь воспринимал как бестелесный Голос. 
«В той ситуации — нет. Здесь, где посредством шлюзовой трансформации происходит выравнивание энергетики сообщающихся распределений, находится регистрационный терминал. Вас как инородное включение обнаружили сразу. Но сближение не производилось. Когда же ваш носитель достиг предельной черты, мы решили вмешаться. Но эффект оказался противоположным ожидаемому. Реакция на дублирование, а по иному не было возможности синхронизировать уровни мышления, вызвала у двух контактоидов состояние ступора. А тот, кого вы называли Снартом, вообще повел себя неадекватно. Да, с ним пытались установить связь. Но вместо того, чтобы отреагировать на опасность, он почему-то повел транспорт в обратную сторону».
«Но почему? — отчаянию Шлейсера не было предела. — Что побудило его принять смертоубийственное решение?..»
«Возможно, сыграла роль неверная трактовка предостережений. А может, в каких-то определениях и с нашей стороны была допущена ошибка. Вышло так, что из-за негативной реакции на репрографию  и прогрессирующую деструктуризацию оригиналов, ключ к взаимопониманию был подобран не сразу».
«И все-таки, можно было остановить распад в начальной стадии?»
«Действия того гоминида исключили возможность продолжения параллелизма. Он переоценил свои возможности. Таким как вы вообще противопоказано находиться в узлах сочленения разномерных структур».
«А как же я? — спросил Шлейсер, все еще не до конца понимая отведенную ему в этом необычном диалоге роль. — Почему я жив, если вслед за ними переступил границу распада?»
«Как уже отмечалось, в отношении тебя принято беспрецедентное решение. После того как выяснилось, что ты потомок контактоида, тебя решено было сохранить как личность».
«А если бы я не был правоприемником?»
«Если бы ты отказался от приобщения к Нам , то последовал бы вслед за своими гоминидами».
«И это все что вы можете сказать?»
«А чего ты хотел? У каждого свой путь. И он определен изначально сложившимся набором обстоятельств. Между нами нет ничего общего. Какой смысл вести диалог, если у него нет будущего?»
«Выходит, мне уготована роль подопытного экземпляра? Или, если хотите, амплуа агента Вселеноида ?»
«Ни то, ни другое. При желании мы сами можем освоить ценоз любой сложности и, если надо, оказать на него влияние. Условия нашего обитания универсальны. Энергетические возможности неограниченны. У Нас  нет повода кого-то завоевывать, подчинять или уничтожать. Но за порядком в этом разделе инфинитума приходится следить. Кстати, при первом посещении Земли в оболочке вашей звезды был оставлен силовой компенсатор. Потом связь с ним оборвалась. Причина осталась невыясненной. Декинетикум просто исчез, не оставив следов».
Шлейсера вдруг осенило. Он постарался как можно более четко сформулировать мыслеформу, после чего транслировал ее миарту: «Не тот ли это тор из нестабильных элементов, который мы обнаружили при исследовании солнца?»
«Именно он, — последовал ответ. — Что с ним произошло?»
Шлейсер невольно сконфузился: «Он провалился в конвективную зону, как только мы попытались к нему приблизиться».
«Ваша тяга к вандализму, в том числе и неосознанному, свидетельствует сама за себя, — отозвался Голос  после продолжительной паузы. — Теперь, может хотя бы у тебя хватит ума сделать соответствующие выводы?»
«Да. — Шлейсер почувствовал себя полным идиотом, и с тем, чтобы хоть как-то выправить положение, попытался перевести разговор на другое. — Скажите, есть ли у нас шансы хотя бы в будущем приблизиться к структурам, подобным нуменалу?»
«Абсолютно никаких. По крайней мере, в пределах той формы материализации, в которой вы сейчас пребываете. В мире развития нефункциональных связей все без исключения процессы подчинены закону вероятностей. Поэтому, оказавшись внутри полимериума, любой основанный на молекулярных связях объект будет деструктурирован и обращен в энергию».
Продолжая находиться под гнетом тягостных дум и невзирая на более чем ужасное состояние души и тела, Шлейсер все же передал: «Возможно ли продолжение нашего диалога в свете ваших знаний об эволюции разумной жизни?»
«Нет, — отрезал Голос  и, как ему показалось, в нем прозвучали металлические нотки. — В этом нет необходимости. Со времени первого контакта вы ничуть не изменились. Разве что научились создавать еще более разрушительные технологии. При первом посещении Земли, контактоидам было предложено приобщиться к нашему Существу , контаминироваться в нем. Но они отказались. То же самое предлагается и тебе. В случае согласия, ты обретешь бессмертие. Время твоей жизни станет сопоставимым со временем существования атомных структур. Тебя могут ожидать невероятные открытия и бесконечное познание в области формирования и распределения основ сущего».
«Нет! — поспешил отказаться Шлейсер. — Как бы не сложилась моя доля, пусть это будет в мире понятных мне вещей и определений».
«Как знаешь, — безразлично ответил Голос . — Тебя к тому не принуждают. Но и доказательств диалога ты не получишь тоже…»
И все!.. Вселенная дрогнула, рассыпалась на мириады сполохов и куда-то понеслась с невообразимой скоростью. Сознание Шлейсера померкло, мысли спутались, а тело окончательно отказалось повиноваться…
Первые мгновения после возвращения в реальный мир осели в памяти черно-красной полосой, в которой не прорисовывались детали. Он открыл глаза, не понимая, где он… кто он… С одной стороны неба — выстланная чернотой космоса и тусклой бесконечностью даль нуменала-сингулятора, брызги субатомного конденсата и квантонный “ветер”. С другой — опятнанная звездным крапом высь, вливающиеся в универсум струи пространственно-временного сублимата и “спейс-миражи” на фоне притворяющегося пустотой вакуума.
Он попытался сориентироваться. Голова раскалывалась, в горле пересохло, в глазах двоилось, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Тело болело так, будто его пропустили через мельничные жернова, но руки и ноги повиновались, хотя несмотря на ослабление ксеноконтинуальной выкрутки, он продолжал биться, как в припадке падучей.
Поймал в рефлекторе свое отражение и глазам не поверил. На зеркальной поверхности обозначилось бледное, изможденное… но лицо… Его лицо, а не какое-то монстроподобное мурло.
После этого дал миарту команду определиться с координатами, но убедившись, что исинт плохо воспринимает невнятную речь, снова перешел на телепатическую связь.
Удивительное дело, но в силу неведомых причин, его слайдер оказался рядом с инфортационной фильерой. Объяснить такой казус миарт не смог, потому как с момента отделения от “Ясона” ничего не помнил.
Шлейсер кинулся к телеквантору — та же картина. Запись событий, следующих за разделением тандема, оказалась стертой.
«Вот так номер! — мысленно изумился он. — Выходит, кроме моей памяти, этот кошмар нигде не запечатлелся?»
От неоднозначных размышлений его отвлек голос Астьера, вызывающего на связь Сету. Спохватившись, Шлейсер отладил коммуникатор и послал встречный вызов.
— Шлейсер!.. — Астьер захлебнулся от захлестнувших его чувств. — Наконец-то! Ты где?
— Здесь я, — через силу выдавил командор. — У фильеры.
— Как ты туда попал? — изумился Астьер. — И где остальные?
— Возвращайтесь, — только и смог сказать он, чувствуя как горло перехватывает спазм.
Через три часа слайдер Астьера пришвартовался к аппарату Шлейсера. А еще через три часа к ним присоединилась Сета.
Весть о гибели “Ясона” потрясла кампиоров. Раз за разом они заставляли Шлейсера воспроизводить детали трагедии, дублировать переговоры и вновь воссоздавать наиболее драматические моменты. Пришлось изворачиваться. То, что на самом деле произошло, включая диалог с Вселеноидом , он даже не пытался объяснить. Свое же чудодейственное спасение объяснил случайностью, а отсутствие записи — происками метаценоза.
— Но почему?.. Почему Снарт пошел на этот безрассудный шаг?.. — повторял один и тот же вопрос почерневший от горя Астьер.
Шлейсер молчал или в отвлеченных тонах комментировал принятое универсалом решение. А что оставалось делать? Разве он мог без доказательств поведать о последних, наполненных безумной решимостью воплей съедаемого цитологическим распадом Снарта? Или передать выражающие безмерный ужас крики Аины?.. Гриты?.. Они ведь тоже видели свои, донельзя обезображенные копии. И с ними пытались наладить диалог. Но не смогли. Или не успели… Как это объяснить? И потом, как теперь не оказаться в рядах свихнувшихся от непомерных нагрузок экзотов? Можно ли поверить в то, что довелось ему на самом деле пережить?.. Сам бы он в такое не поверил… Даже наказание за провальный финал пугало его меньше, чем перспектива пополнить своей особой коллекцию кунсткамеры, стать учебным пособием для сосунков-практикантов.
Как выяснилось, в рамках системного времени он отсутствовал более двух суток, между тем как его хронометр оценил этот тайм-интервал лишь в два с половиной часа.
Все это время Астьер и Сета утюжили космос, оставляя где только можно навигационные падраны. Неизвестность настолько вымотала их, что держались они исключительно на тилерафосе. К счастью, они не знали о происходящем в их организмах переустройстве, иначе вызванные гибелью “Ясона” психические травмы были бы еще более тяжелыми…

Реакция Метрополии на события в энвиате Анцельсы была сдержанной. Но даже самая богатая фантазия не могла передать шок, вызванный известием о разыгравшейся здесь трагедии. После непродолжительного молчания из Центра поступило распоряжение: «Работы свернуть. Приступить к эвакуации».
Состояние кампиоров оставляло желать лучшего. Но, несмотря на приказ и уже сказывающиеся последствия клеточной интоксикации, они еще не меньше недели вели поиски следов “Ясона” в пределах доступного обследованию инфернатива. Казалось, осмотрен был каждый уголок вероломной метафазы, идентифицирована каждая, будь сколько выраженная аномалия. Но тщетно. Остатков аллоскафа обнаружено не было.
Впоследствии, несмотря на сверхтщательное расследование, поступок Снарта так и не нашел объяснения. Сбой программы артинатора списали на ревальвацию метрики пространства. Убытки отнесли на счет страхового фонда.
В итоге пришли к выводу: действия экипажа признать неправомерными, экипаж расформировать, флаг-кампиора отдать под суд.
На том и завершилась карьера одного из лучших разведчиков ГУРСа. Ушло ощущение исключительной значимости не только в своем самосознании, но и в глазах близких, друзей, бывших коллег. Наступило пресыщение жизнью…

4

На станции в очередной раз накалилась обстановка. Причиной тому стал конфликт между Шлейсером и Тибом, разгоревшийся казалось бы из-за пустяка. Надо отметить, в последнее время характер биолога окончательно испортился. Он и раньше не отличался любезностью: хамил, язвил по всякому поводу и без повода. Шлейсер старался не обращать внимания на его, да и остальных тоже выходки, подлаживался, уступал в чем только мог. Но всему есть предел. И он не выдержал.
После последнего погружения он решил заночевать на Главной станции. День выдался тяжелым. Вместо запланированных трех-четырех часов он пробыл под водой до темноты, порядком вымотался и сильно проголодался. В это время на Главной находились Тиб и Рон. Пользуясь тем, что место стоянки аквацикла находилось неподалеку, Шлейсер иногда заглядывал на законсервированную базу, где всегда можно было передохнуть и чем-нибудь разжиться.
Причалив к берегу, он закрепил аппарат и поднялся на вершину уступа, где размещался центральный модуль лаборатории.
К его удивлению, вход оказался заблокированным изнутри. Это показалось странным, потому как раньше такого не наблюдалось. От кого прятаться? От стегоцефалов?.. Но от этих тварей вреда не больше, чем от муравьев.
На стук долгое время никто не отзывался. Шлейсер был в растерянности и не знал что предпринять. Наконец, вмещающая дверной проем диафрагма раздвинулась. На пороге вырос разъяренный Тиб. Таким Шлейсер его еще не видел. Из-за спины биолога выглянул Рон. Его вид тоже не предвещал ничего хорошего.
— Какой черт тебя принес?! — вместо приветствия прорычал Тиб. При этом лицо его исказила гримаса, а глаза налились кровью.
Такого приема Шлейсер не ожидал. Да, отношения в коллективе складывались непросто, и он понимал это как никто другой. Бывали стычки, порой нешуточные. Но такого враждебного отношения к себе он еще не испытывал. И это, надо полагать, не было случайностью. Похоже, он оторвал их от какого-то важного занятия, в суть которого они не собирались его посвящать.
— И долго будем так стоять? — спросил Шлейсер, уже в полной мере осознавая, что Тиб не собирается освобождать проход.
— Проваливай! — раздраженно бросил биолог. — Нечего тебе здесь делать.
— Может, все-таки войдем, поговорим? — Шлейсер через силу улыбнулся, все еще надеясь уладить неожиданный инцидент дипломатическим путем. Обычно ему это удавалось.
— Убирайся! — взревел Тиб и, отступив на шаг, активировал входной замок.
Застоявшиеся от многолетнего бездействия лепестки диафрагмы с лязгом сомкнулись, осыпав кампиора обрывками стеблей мгновенно заполняющей любое незанятое пространство растительности.
«Какая наглость! — закипая в свою очередь яростью, подумал он. — Все! С этой минуты — никому никаких поблажек». Сгладившаяся было со временем неприязнь к коллегам по несчастью, вспыхнула с новой силой. В памяти всплыли неоднократные попытки разобраться в паутине связей колониантов, выявить истинные причины смерти Янза и Схорца, сорвать маски с лицемерных лиц, вызвать хотя бы у одного если и не симпатию, то хотя бы нейтральное (не на словах — на деле) отношение к себе. И что в ответ? Косые взгляды. Недомолвки. Язвительные ухмылки за его спиной… Нет! Унижать себя он не позволит. Никогда. И ни при каких условиях…
Так, накачивая себя злостью и перекраивая уже не отвечающий прежнему состоянию души уклад мыслей, он добрался до аквацикла, преодолел участок моря до места его стоянки, и лишь потом, всадив микролет в ночное, истекающее звездной капелью небо, окончательно выстроил программу действий.
Отныне что бы ни случилось, он будет вести себя исключительно как подобает кампиору. И если кто-то из этих мимикрирующих охлабуев еще раз попытается выставить его дураком, то останется одно: плюнуть на установки эстетствующих уродосоциологов, спроектировавших здесь жалкое подобие научно-преступного эдема и принять решительные меры, вплоть до разрыва отношений.

5

Тягостные думы, связанные с бесславным концом “Ясона” всегда приводили Шлейсера к мысли о преходящем, а значит вызывали разлад в душе и обострение хандры. Так случилось и в этот раз. Первым признаком надвигающегося кризиса было скверное настроение и как следствие отвратительное самочувствие. Внутренние, определенные генетикой тормоза вроде бы держали, но все что в последнее время попадалось на глаза, включая и лица соседей, вызывало раздражение. Лиловые тона растительности невольно ассоциировались с нуменалом; тест-анкетирование ультиматора — с всеведущим Меганоидом; архив информатеки — с патримониальной  темой. Тот факт, что он оказался десцендентом  проживающего еще в двадцатом веке и ставшего первым в истории Земли контактером Стефаном Циммером, сначала повергло Шлейсера в шок. Это уже здесь, на Каскадене, после того как в информатеке нашлось подтверждение известию великих аргонавтов, он пришел в себя. И теперь, когда ничего не оставалось, кроме как вспоминать события тех дней, он уже ничуть не сомневался в их достоверности. Но делиться мыслями по-прежнему ни с кем не желал. История Циммера, который даже книгу написал о том контакте, была во всех отношениях поучительна. Ему не поверили, а следов пришельцы не оставили. С ним, Шлейсером, случилось то же самое, если не вдаваться в детали. Так стоит ли колотиться, что-то доказывать не имея доказательств, тем самым рискуя загреметь после освобождения в палаты Амфитериата или того хуже?
Отношения с Тибом окончательно испортились. После возвращения с Главной биолог перестал его замечать: при встречах отворачивался, в разговор не вступал и вообще вел себя так, будто вместо Шлейсера перед ним было пустое место. Следуя его примеру, остальные тоже стали избегать общения с кампиором. Даже Фил, до этого часто донимавший его болтовней, и тот прикусил язык. Такое поведение должно было содержать подоплеку какой-то интриги. Шлейсер чувствовал неладное. Ему все чаще, причем без видимых причин, становилось не по себе. Какая-то скрытая, а главное необъяснимая угроза таилась в окружении, витала в воздухе. Как-то даже возникла мысль активизировать защиту КЗУ. Правда на этот шаг он не решился, представив какой шквал издевательств и насмешек вызовет, явившись на глаза делинквентов в полугерметичном скафандре.
День выдался не из лучших. С утра разболелась голова, но он из принципа не стал обращаться к Рону. Работа тоже не клеилась. С тех пор как был введен в действие нейтринный телескоп, он почти перестал выбираться за рамки периметра. Желание разобраться с “s-фактором” настолько захватило его, что в жертву были принесены даже излюбленные геологические изыскания. Верилось — разгадка где-то рядом. Стоит лишь правильно организовать поиск. В связи с этим южная часть неба была разбита на секторы, которые теперь методично и тщательно исследовались.
Где-то в районе полудня, устав от безрезультатного копания в космологическом хламе, он решил сменить обстановку. От долгого пребывания в неподвижности ныли мышцы, а застоявшаяся кровь требовала разгона. Перспектива принять массажную ванну энтузиазма не вызвала. Заниматься на тренажере тоже не хотелось. Поскольку иных вариантов не было, он решил прогуляться по окрестностям станции.
По пути из лаборатории никто не встретился. Снаружи тоже никого не было, хотя оба микролета стояли на приколе. «Наверное, спят, — равнодушно подумал он. — А может, опять о чем-то договариваются».
Узкая, скрывающаяся во мхах тропинка, привела его к реке, выше по течению которой находился недостроенный рудник. Миновав утес, откуда сорвался Схорц, Шлейсер вышел к устью ручья, зажатого с бортов обрывами. Он давно хотел обследовать эту местность, поэтому свернул с тропы и стал пробираться по осклизлым валунам в сторону возвышающихся вдали обнажений.
Солнца не было, но жара стояла адская. Горячий влажный ветер не приносил облегчения, пот лил в три ручья. Шлейсеру ничего не стоило сформировать из КЗУ такой комплект одежды, который мог бы компенсировать любые неудобства. Однако он не стал этого делать, исходя их рекомендаций ультиматора, предписывающего время от времени осуществлять мероприятия по адаптации к естественным условиям. Панама и шорты. Из обуви — ботинки. Вот и все, что на нем было.
Земля дрогнула. Подземный удар напомнил о неспокойном нраве владыки недр. Через минуту толчок повторился, уже сильнее…
«Наверное, будет извержение, — отметил он. — Надо бы наведаться к жерлу, взять пробы».
Неподалеку от ручьевого прижима путь перегородила полоса спускающейся к воде кустарниковой поросли. У границы, обозначенной сплетением корявых стволов, он остановился и стал настороженно прислушиваться. Неизвестно, какие твари там водятся. Потом вспомнил где находится и расслабился. Ерунда! Здесь еще нет ни крокодилов, ни тигров, ни акул. Настроение улучшилось. Даже голова перестала болеть. Он блаженно закинул руки за голову, потянулся и от избытка чувств рассмеялся. Идиллия!
Действительно, из ощетинившихся стигмариями  кустов не доносилось ни звука. Зато там, откуда он пришел, беспрерывно звучала разноголосая какофония, создаваемая обитателями речной долины.
Клацанье; звуки молотка, вбивающего гвозди; скрип дверей…
«Такх-х… такх-х!..» «Оф-ф-ф!..» «Клэк-к!.. клэк-к!..» «Мэр-р-кс… мэр-р-кс!..»
Шлейсер давно привык к этим звукам и в отличие от Фила даже получал удовольствие от наиболее впечатляющих рулад. В безвредности местной живности сомневаться не приходилось. Поэтому он не стал задерживаться и, в очередной раз поплескавшись в студеной воде, шагнул в раздавшиеся кусты.
Против всех ожиданий, выделения минералов оказались немногочисленными и малоинтересными. Обычный набор, сопровождающий породы габбро-перидотитовой формации: хромит, магнетит, ильменит. В составе водного галечника тоже ничего привлекательного не обнаружилось.
Он собрался было возвращаться, но тут заметил на излучине отвесный обрыв. Не испытывая особого желания и только лишь для того, чтобы окончательно убедиться в бесперспективности этой части массива, он решил осмотреть его.
Следы оруденения в отпрепарированном камне действительно отсутствовали. Он остановился у подножья обрыва и задумался, пытаясь мысленно представить, что и как здесь когда-то происходило.
В следующий момент случилось такое, от чего былые представления о сложившемся здесь порядке вещей перевернулись с ног на голову.
Наверху что-то сдвинулось, после чего послышался шум падающих камней. Он вздернул голову и… Реакция сработала мгновенно. Прыжок в сторону. Удар боком о край скального выступа. Пронзительная боль в левой руке…
Глаза фиксировали происходящее, но как-то отвлеченно, в отрыве от сознания. На место, где он только что стоял обрушилась не менее как полутонная глыба.
Еще секунда и раздался грохот нового обвала. Шлейсер бросил тело в сторону от скалы и покатился по камням, пересчитывая ребрами остроугольные грани.
И опять вовремя. Рядом, сметая все на пути, пронеслась лавина обломочной массы. В лицо сыпануло каменной крошкой, глаза запорошило, на зубах заскрипел песок. Что это? Оползень? Камнепад?..
Он приподнял голову и прислушался. Руки дрожали. Дыхание срывалось в хрип. Сверху еще продолжали падать камни, но уже в стороне, на безопасном расстоянии. Потом послышались новые звуки. Треск кустов?! Ему даже показалось, что на краю обрыва показался и тут же исчез смутный силуэт. Так ли? Он не был уверен, потому как вызванный обвалом пылевой столб еще не рассеялся.
Наконец, каменная твердь успокоилась. Наступила тишина.
Какое-то время Шлейсер лежал, раздавленный, разбитый. Потом, как бы собирая себя по частям, сел. На колено стекла струйка крови. Сначала он не понял. Потом дошло. Это же его кровь. При этой мысли сознание расфокусировалось, виски сдавило, а в уши ударил колокольный звон. Его ранило?.. Позвоночник не поврежден. Ноги целы. Рука!..
Он сделал над собой усилие и поднялся на ноги. С минуту стоял не двигаясь. Взгляд рассеянно скользнул по верхушкам вересковидных кустов, подступающих к самому краю обрыва, потом опустился до подножья и уперся в монолит, который чуть не превратил его в лепешку.
Ломота и боль в теле напомнили о неблагополучии. Он спохватился и осмотрел себя. Ребра целы, хотя болят — сил нет. На теле синяки и ссадины. Правая рука в порядке. А вот левая… Он вывернул локоть и увидел, что наружная часть предплечья содрана до мяса. Отсюда и кровь.
Не придумав ничего лучшего, нарвал пучок энаций? , расслабил мышцы и приложил листья к ране. Боль отступила, но ненадолго. Ничего! У него припрятано немного словацита. Главное, добраться до станции. Две-три примочки и никаких болячек. Пока же остается одно: трансформировать КЗУ в закрытый комбинезон, ввести ксирил в контакт с биополем и двигаться в обратный путь.
Он еще раз оглядел десятиметровый откос и снова перевел глаза на угловатый оковалок, который при падении как наждаком ободрал руку. При мысли о том, что вопрос жизни и смерти решила доля секунды, Шлейсера передернуло. Что же вызвало обвал? Подземный толчок? Но в тот момент подвижки не было. Это он точно помнил. Случайность?.. И потом этот шум наверху. Такое впечатление, будто медведь, которого здесь быть не может, продирался сквозь кусты. Стегоцефал?.. Нет, не то. Такому увальню на эту кручу не забраться. Неужели?..
Страшная мысль пронзила его до глубины души. Нет! Не может быть! Это какая-то чудовищная бессмыслица. Разум продолжал противиться осознанию поразительной догадки. Его хотят убить?! Как бы там ни было, но несмотря на расхождение во взглядах с депортантами, он уже привык думать о месте своего обитания, как о самом безопасном уголке вселенной. Теперь же оно неожиданно предстало перед ним огромным, таинственным, преисполненным угрозой материком — Нордлендом.
Постепенно в голове прояснилось, мысли успокоились. «А что? — попытался он взглянуть на случившееся с другой стороны. — От этих уродов, считающих себя подвижниками научного поиска, всего можно ожидать. Их побуждения иррациональны, коварство непредсказуемо. Им ни в чем нельзя доверять». В памяти всплыли обстоятельства смерти Янза и Схорца. Тот же почерк. Различия лишь в деталях. И ничего нельзя доказать. Если это спланированное покушение, то спрашивается: кто за этим стоит?.. Какие преследует цели?.. И вообще, что может стать здесь поводом для убийства?.. Как ни пытался Шлейсер вскопошить мозги, ничего путного на ум не приходило. И от этого сомнения только усиливались.
Обстановка на станции подозрений не вызвала. Состав был в сборе. Тиб, Арни и Фил возились у причальной мачты с микролетами. Его встретили гробовым молчанием. На вопрос — «где Рон?» — Фил махнул в сторону медкабинета. И все. Ни встречных вопросов, ни комментариев.
Рон тоже не проявил любопытства. Ограничился пространным ответом кампиора о неудачном падении со скалы, после чего обработал рану и ссадины, назначил снадобья и пояснил, как ими пользоваться.
Шлейсер закрылся в комнате. К ужину не вышел.
Бессонная ночь выскоблила мозги. Вообще-то он не считал себя алармистом* (*Алармист — лицо склонное к панике). Как-никак прошел хорошую закалку. Все выдержал. Все испытал. И вместе с тем случай с обвалом выбил его из колеи. Что делать? Как себя вести? В чем следует искать причину принявшей угрожающую форму враждебности?..
Если это действительно их рук дело, то кто именно пытался отправить его на тот свет? Рон?.. Нет. Такое дело эскулапу не по силам. С его физподготовкой только сверчков ловить. Фил?.. Тоже маловероятно. Этот рыхлый тюфяк с признаками талии на уровне сосков способен только разглагольствовать. Тиб?.. Уже теплее. Такой мордоворот, когда захочет, способен что угодно сотворить. Арни?.. Этот вообще конченый. Ему убить, что плюнуть. Да! Арни самый что ни на есть подходящий кандидат. И он, похоже, больше всех его ненавидит. Шлейсер вспомнил последнюю стычку, случившуюся примерно с месяц назад. Тогда, возвращаясь с рудника, он услышал доносящийся из зарослей мучительный рев стегоцефала. Раздвинул стебли и оцепенел. Глазам открылась дикая картина. На поляне лежал псевдоящер величиной с овцу и судорожно дергал конечностями. Вокруг него бегал сопящий от удовольствия Арни и что было силы колотил зверюгу палкой по бокам. Шлейсер, ничего не понимая, попытался его унять, но майор оттолкнул его, схватил лежавший на земле самодельный излучатель, с которым он никогда не расставался, и направил его в сторону бедного зоофита. Удар! Еще удар!.. И стегоцефал стал заживо покрываться золотистой румяной корочкой. В ответ на обвинение в садизме, Арни обозвал его последними словами. Потом, правда, сменил тон и пояснил, что придумал рецепт приготовления нового блюда. Для смягчения, мясо еще живой дичи отбивается, после чего превращается в сочный гриль, который останется лишь украсить специями и подать к столу. Панцирь создает эффект “горшка”, а внутренние соки после перемодификации белков должны придать мясу дополнительную нежность и аромат. Главное, правильно рассчитать силу тепловых ударов, чтобы не превратить заготовку в мешок обугленных костей. Шлейсер не оценил новаторство майора и крепко с ним повздорил.
Арни затаил злобу, но издеваться над стегоцефалами перестал. Да, только Арни способен на такую пакость. Больше некому. И сделать это он мог даже не из каких-то совместных, а своих личных побуждений. Обвал, несчастный случай, естественная смерть. Поди докажи, что было не так. Хитер, сволочь!. Значит, двух его предшественников тоже он убил?! Вот волчара! Такого мерзавца и впрямь по другому не назовешь. Выходит, это он здесь правит бал. Причем тайно, не выдавая себя. И его боятся. Недаром Фил и Рон с лица сошли, когда увидели рынду — свидетельство убийства Схорца. Наверное, тот сопротивлялся. В пылу борьбы кулон был сорван (обрывок шнура это подтверждает) и остался незамеченным убийцей.
То же касается и загадочной надписи. В ней содержится тайный смысл, иначе говоря, ключ к разгадке таинств разыгрывающейся здесь мистерии. И Янз, и Схорц знали что-то такое, чего им знать не полагалось. За что и поплатились. В этом нет сомнений. Но он- то тут причем? Он точно ничего не знает. И даже не догадывается об их дьявольских секретах. Значит, его хотят убрать из-за того, что он засомневался в естественности смерти тех, чье место занимает? Пожалуй, так. Другой причины нет…
Рассвет не принес облегчения. Наоборот, сумбур в голове усилился. Обрывки приправленных сомнениями мыслей так и не выстроились в сколь ясно выраженную последовательность. Окрас жизни перестроился в мрачные тона. Будущее представилось безрадостным и неопределенным.
Трудно сказать, что оказалось эффективней — препараты Рона или вытяжка из чудодейственного словацита. Как бы там ни было, но к утру боль в руке утихла, рана стала затягиваться. Разгорающаяся заря обещала погожий день. В отливающем изумрудной зеленью небе одна за другой гасли утренние звезды. Измученный тягостными думами, Шлейсер погрузился в состояние отрешенности. Усталость брала свое. Отметив напоследок, что полностью находится во власти обстоятельств, он предоставил событиям развиваться своим чередом и провалился в беспокойный, обильно сдобренный кошмарами сон.

6

В лучах полуденного солнца рельефно отпечатывались горы, ревностно оберегающие вековечную тайну сравнимой разве что с двуликим Янусом планеты. Два полушария — два разнородных, не сочетаемых, враждебных мира. Что из чего произрастает, и что во что обращается? В чем причина различий и что могло бы стать основой для сравнений? Ответов нет, поскольку невозможно даже умозрительно представить неразличимые накаты безинерционных волн на острова субквантовой развертки, спонтанно рождающиеся в разливах структурной гетерогенности.
Пробуждение больше походило на выход из обморока. Незатейливый, но по-своему уютный интерьер комнаты вдруг показался безвкусным и убогим. Утратившая былую безобидность явь представилась чистилищем, где по велению судьбы ему отведено отмаливать грехи.
Согнать зарядкой накопившуюся дурь в этот раз оказалось непросто. Наконец он справился с собой, после чего сформировал из КЗУ спортивный комплект одежды, обработал зарубцевавшуюся рану и вышел во двор.
Причальная мачта пустовала. Микролетов не было. Со стороны строений не доносилось ни звука.
Он почувствовал голод и стал искать Дзетла, чтобы тот приготовил обед. Обшарил станцию, но никого не нашел. Это показалось странным, так как еще не было случая, чтобы колонианты всем составом, да еще и с Дзетлом впридачу, куда-то выбирались.
Он зашел на кухню, покопался в поисках съестного и, удовлетворившись горстью концентрата, отправился в лабораторию, где просидел до вечера.
Работа с телескопом успокоила, помогла отделаться от навязчивых мыслей. Нейтриноскопирование южного неба приближалось к завершению. Остался участок в полярной области, с которым он рассчитывал развязаться в ближайшие дни. Пока ничего, претендующего на роль генератора “s-фактора” не наблюдалось. Тайна неподдающегося классификации Молоха  продолжала оставаться за семью печатями.
Завершив плановые наблюдения и отметив на карте координаты исследованной части неба, он переключился на другие диапазоны. В этот раз ничто не мешало отслеживать млечные россыпи, копаться в мешанине созвездий и надзирать за ордами перемигивающихся звездных стрекулярий . Тишину в лаборатории нарушало лишь слабое дыхание космоса и сигналы от сопредельных звезд. Бездонный, бескрайний космос. Чередование сплошностей насыщенности и пустоты: галактические свитки, газопылевые фибры, магнитные и гравитационные заверти… Созерцая скопище слагающих вселенскую мультикомпозицию структур, он чутко реагировал на проявление космических импровизаций, вспоминал себя в былые годы и думал о тех, кто вместе с ним ходил в глубокий поиск.
После обзора далеких, и оттого кажущихся загадочными элементов космографии, оказавшийся в поле зрения сосед Каскадены — пятая по счету планета — показался заурядным и неинтересным. Это был газовый гигант, опоясанный крест-накрест двумя крио-литокластическими кольцами — самая крупная в системе планетная структура. Вообще-то классифицировать его было достаточно сложно. Когда-то сюда стянулся весь газ, “сдуваемый” излучением при формировании Даира. Но самому объекту не хватило силы, чтобы разогреться, самозажечься и, набрав массу, стать второй компонентой Даира. Вот и получилось неизвестно что: ни звезда, ни планета или даже полукарлик. Вместе с тем, его тяготения хватило на то, чтобы раскрошить часть своих спутников и сформировать магнитное поле таким образом, что образовалось как бы две эклиптики — случай достаточно редкий, но тем не менее не относящийся к разряду исключительных. Вещественный состав колец тоже особого интереса не представлял. Обычный набор из каменных обломков, пыли и частиц сверхпроводящего льда, дифференцированный в плоскости колец по классическому принципу: концентрация — разрежение. В общем, как и в случае с другими планетами, ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысли о природе “s-фактора”. Единственное, в чем не было сомнений, так это то, что умирали не только те, кто не был на Эстерии, но и те, кто принимал участие в исследовании сопредельного с Каскаденой космоса. На этот факт поначалу не обратили внимания. И только недавно по связи передали, что он подтвержден статистически. Хотя, что толку? Этот факт ничего не объяснял. “Засветиться” можно было случайно при взлете, посадке или уже находясь на орбите. Нет! Искать надо в другом месте. Планеты не могут быть причиной этого противоречащего логике антитезиса. Но что тогда генерирует убийственное нечто? Что?..

7

ИЗ КОМПЕНДИУМА МАККРЕЯ
…Из положений физики следует: чем дальше система отклоняется от состояния равновесия, тем сильнее меняются ее макроскопические свойства, и в определенный момент возможно их скачкообразное изменение, сопровождающееся изменением энтропии (периодическая смена планетарных полюсов, глобальный вулкано-плутонизм, срыв объекта с орбиты, взрыв космологического тела или перевод его в трансцедентальное состояние и др.). 
До недавнего времени мы были уверены, что открыли закон, ответственный за стабильность мирового порядка и упорядоченную направленность процессов природы. И он, казалось бы, полностью согласовывался с началами термодинамики: от хаоса космической пыли до высокоорганизованной органической жизни. Но в связи с ростом научного прогресса, в частности с открытием Каскадены, мы уже не вправе утверждать, что этот закон, так же как и другие известные науке законы есть абсолютно достоверная истина. Скорей всего это лишь некоторая приближенная форма тех законов, которые еще предстоит открыть. В качестве пояснения можно привести следующий пример. Чем, например, отличается энтропия компьютера или парабиандра от энтропии мозга? В принципе, они могут быть даже равными, но это какие-то явно разные величины. И нет приборов для измерения этих величин. 
Наблюдая имеющий место быть на Каскадене феномен, мы должны осознавать, что сущность, именуемая “s-фактором”, помимо неких неизвестных физсвойств, должна быть наделена еще и мерой состояния этих свойств, то есть энтропией. И есть все основания полагать, что термодинамические параметры этой сущности по уровню и значимости сопоставимы с термодинамикой известных полей: электромагнитного, гравитационного, информационного. Что из этого следует? Такого рода допущение дает возможность предполагать, что в данной области галактики существует часть пространства, возможно даже превышающая размеры системы Даира, которая интегрирована с этим “s-фактором”. А это в свою очередь означает, что здесь наличествует некое условное “s-пространство”, которое по ряду признаков отличается от пространства, пригодного для терра-нордлендской жизни. Следуя принятой логике рассуждений, вполне уместно допустить существование в природе нового типа физического поля, аномальные значения которого, так же как аномалии электромагнетизма и гравитации, губительны для вышеупомянутых витаструктур. Исходя из вышесказанного, нельзя исключать, что проявления этого поля, а его вполне естественно было бы назвать интерсионным полем , могут охватывать значительные области пространства, а это, при отсутствии методики его обнаружения, представляет дополнительную опасность для персонала служб дальнего поиска. 
Как и все виды физических полей, интерситация должна не только содержать в себе определенный запас энергии, но и обладать способностью переносить ее. Что это за энергия и как она воздействует на вещество?.. Прежде всего не вызывает сомнений тот факт, что этот вид поля препятствует упорядочению сложноорганизованных биоструктур. Кроме того, планетарная толща нейтрализует действие “s-фактора”. Следовательно, интерсионный агент некоторым образом реагирует с наполняющим пространство веществом, а значит представляет собой не какой-то эфемерный посыл из некого позапространственного полимериума, а вполне конкретный, реально существующий набор материальных связей… 

8

Возглавляемая Тибом компания заявилась только к исходу следующего дня. Отправив Дзетла на кухню готовить ужин, возбужденные илоты, оживленно переговариваясь, скрылись в кабинете Рона. При этом, присутствие Шлейсера было проигнорировано, хотя во время швартовки микролетов он находился у санпропускника и не заметить его было невозможно.
Такое пренебрежение к своей особе не могло не озадачить. Шлейсер прошел на кухню и попытался разговорить Дзетла. И, удивительное дело, парабиандр будто тоже пропитался к нему неприязнью. На вопросы отвечал односложно, в детали не вдавался. Конечно, негативная реакция Дзетла ему только показалась. Парабиандры, как известно, эмоций не выражают. Похоже, под воздействием пережитого в нем пробудилась мнительность, и на этой почве он стал комплексовать.
Как следовало из отрывочных ответов Дзетла, время они провели на Главной станции, где занимались опытами с культурами некритов. Больше ничего выяснить не удалось. Подробности исинт не освещал, действия илотов не комментировал. Невольно создавалось впечатление, что Тиб его каким-то образом перепрограммировал. Шлейсер вполне допускал такую возможность, так как благодаря покойному Схорцу, биолог наловчился оказывать влияние даже на самого ультиматора.
Последнее вскоре подтвердилось. Ультиматор не добавил ничего нового к тому, что сообщил Дзетл. И вообще, в последние дни главный исинт-координатор вел себя более чем странно: перестал вести тестирование, отстранился от наблюдения за поведением колониантов, часто был не в состоянии ответить на элементарные вопросы или отвечал невпопад. Такой разлад в его работе не мог не насторожить. Налаженный годами быт грозил обернуться хаосом.
Следуя окончательно сформировавшемуся внутри себя правилу отвечать на действие противодействием, он никому не стал навязывать свое общество и вернулся в лабораторию. До этого в зените южного полюса выявился объект, который не на шутку заинтересовал его.
Объект отличался от соседних космологических тел прежде всего спектральной характеристикой. Как выяснилось, он одновременно “светил” во всех нейтринных диапазонах: “тау”, электронном и мюонном. При этом отличался малыми размерами и находился неподалеку от Даира — на расстоянии полупарсека.
Разглядеть нейтринный “фонарь” в оптическом диапазоне не удалось даже при максимальном увеличении. Если на его месте и был светогенерирующий объект, то он терялся в мареве, создаваемом миллиардами звезд галактики, других галактик и их скоплений. В радио — и гамма-спектрах он, в отличие от нейтринных сцинтилляторов, тоже не выделялся.
«Джет-гироид из разряда лацертид», — таким был ответ ультиматора. — Волчок, выбрасывающий в направлении близком к полюсам релятивистские струи — “джеты”. Сравнение с лацертидами свидетельствовало о том, что излучение гироида, так же как излучение сейфертидов и квазаров имеет не звездную, а какую-то другую природу, причем сосредоточено оно в очень узком диапазоне.
О джет-гироидах с одной стороны было известно достаточно много, с другой почти ничего. В принципе, любой быстровращающийся объект, например, пульсар или чернода уже относился к разряду гироидов. Что же касается ”джетов”, то многие астрофизические и газо-пылевые объекты обладали тенденцией к испусканию излучения или вещества из тех или иных центров. Это явление считалось достаточно распространенным, поэтому особого интереса не вызывало. Вопрос же о том, что именно испускается в “джетах”, тем более с близкими к световым скоростями, оставался неизученным, потому как из-за огромной ЕМ-гравитационной напряженности и сверханомального рентген-гамма фона в окрестностях таких объектов, экспедиции к ним не снаряжались.
«Что же получается? — подумал Шлейсер после того как изучил сообщение ультиматора. — Выходит, этот галактический “москит” испускает какие-то “джеты”, причем сам он висит на планетарной оси подобно Полярной звезде относительно северного полюса Земли».
Далее мысли выстроились в четко обозначенную цепь. Немудрено, что гироид не разглядели при составлении звездной карты. Его размеры сопоставимы с размерами Луны, светимость мизерна. Более того, у него нет линий поглощения на спектрограммах — отпечатках атомов и химсоединений, свойственных подавляющему большинству космообъектов. Если бы не сцинтилляторы, его бы вовек не распознать. Что касается массы, то она оказалась весьма приличной: более сотни солнечных масс. Гироид вращался с бешеной скоростью. Период его обращения не превышал десятитысячной доли секунды. По этому признаку, да еще с учетом исключительно низкой светимости в ЕМ-спектре, ультиматор выделил его в разряд объектов, равного которому среди разномастных пульсаров не было. Дальнейшие рассуждения Шлейсера сводились к следующему. Гиперскоростное вращение волчка должно сопровождаться колоссальнейшим энерговыделением. И эта энергия должна излучаться в пространство. Но если активность гироида в ЕМ-спектре почти нулевая, то избыточная энергия должна сбрасываться каким-то иным путем: то ли излучением в других спектрах, то ли путем ее концентрации в “джетах”. Последнее представлялось наиболее вероятным, поскольку в подобных случаях большей частью так и происходит. И еще одно интересное наблюдение провел Шлейсер. Гироид, мало того что находился на полярной оси планеты, так еще и один из его “джетов” был направлен в сторону Каскадены. Из этого следовал важный вывод: если “джет” фонтанирует в этом направлении, строго вдоль луча зрения, и в процессе каких-то интроструктурных преобразований испускает потоки нейтрино, то это дает основание без натяжек объяснить явление лацертидности, то есть “незвездности” источника излучения. Что это за излучение? Однозначно можно было допустить лишь то, что исходящий из “джета” энергопоток, имеет не корпускулярную, не гравитационную и не электромагнитную природу. Он подпитывает некритов, но при этом не диагностируется ни одним из известных науке способом и распознается лишь косвенно по аномалиям нейтринного ветра. Сложившаяся здесь ситуация все больше обретала ясность. Распространяясь вдоль полярной оси планеты, это излучение должно не только охватывать по экватору южное полушарие, но и способствовать созданию на полюсе наиболее благоприятных условий для обитающих там некросуществ. Именно такое положение дел наблюдается в действительности. Более того, становится понятным назначение усиков-антенн у некритов. Их направление и угол наклона на любой широте указывают на гироид. А в полярной области они вообще ориентированы вертикально.
Краешек величайшей из тайн начинал приоткрываться. Уникальное стечение обстоятельств. Ели бы гироид занимал иное положение или ось вращения Каскадены не была бы перпендикулярна эклиптике, то и ареал распространения “s-фактора” был бы иной. В таком случае вся поверхность планеты могла оказаться под его воздействием и тогда жизнь на ней (в классическом понимании), несмотря на исключительно благоприятные условия, никогда бы не зародилась. Каскадена навсегда осталась бы планетой некритов и убийцей земной жизни.
Итак, все ясно! В голове Шлейсера мгновенно произошла переоснастка мыслей. Даир с его семейством планет находится в конусе излучения джет-гироида (мощнейшего и не имеющего аналогов деструктогена), благодаря чему на Каскадене сформировались два независимых структурала , в пределах которых стало возможным существование специфических, присущих только им типов витаорганики.
Все просто. И никаких чудес. Иерархически упорядоченный космос извечно был и остается единственно возможным отражением реальности, безальтернативной формой бытия, где сущее подчинено законам эволюционной последовательности.
Но как происходит перенос генерируемой гироидом энергии? И что это вообще за энергия? Какой принцип использует природа для ее производства?
И тут на ум пришла мысль о том самом интерсионном поле, о котором упоминал в компендиуме Маккрей и проявления которого он связывал с “s-фактором”. Да, ничего не остается, кроме как признать существование интерситации, а также волн, являющихся носителем интерсионного сигнала.
Шлейсер мысленно похвалил себя и только тогда стал осознавать значимость своих заключений. Без нейтриноскопа он никогда бы до такого не додумался. Там, где в ходу было более двух сотен гипотез, его мозг тонул в океане информации, большей частью бесполезной, поэтому в лучшем случае оставлял ее в подсознании, не выводя на “монитор” мышления или же вовсе выбрасывал за ненадобностью. И пожалуй только благодаря врожденному чувству синестезии , случилось то, что вызвало прорыв: произошло объединение информации от разных источников в более или менее целостную систему. И вот, прозрение!.. Осталось только подтвердить догадку фактами. Надо же! Открытие цивилизационного масштаба. Таких вообще — раз-два, и обчелся. Выходит, иногда и правда худа без добра не бывает. Кто бы мог подумать, что ссылка в эту чертову дыру, обернется фантастической удачей?! Такое выпадает один раз. И то не каждому. Кого благодарить? Себя за стойкость и упорство? Судьбу? Хозяина вселенной — Меганоида , который может до сих пор за ним следит?..
Как бы там ни было, но в нем тут же проснулся оппонент. «Открытие не стоит и горсти космической пыли, — безапелляционно заявил внутренний голос. — Если бы так было, то и остальные планеты Даира, включая кометы и астероиды, были бы сплошь усеяны некритами. А это не так». «Да, — согласился он с самим собой. — Кроме как на Каскадене, некритов действительно нигде больше нет. Это установлено еще пионерами. Почему? Все просто. Даже примитивнейшие органокомплексы способны к самоорганизации только в интервале умеренных температур. Здесь же, кроме Каскадены, ничего подобного нет. Условия в системе — как и вообще присуще космосу: либо абсолютный холод, либо испепеляющий жар». Внутренний голос не нашел контраргументов и заткнулся. А душа уже требовала праздника. Такое открытие!.. И тут оглушающая истина обрушилась на плечи. Эксперимент!.. Теперь ни у кого не вызовет сомнений то, что эксперимент надо прекращать. А это значит… У него закружилась голова. Свобода!.. Долгожданная свобода!.. Сета… сын… друзья… работа… Все вернется на свои места. Воскреснут чувства, те, что раньше наполняли смыслом жизнь. Рассеются истачивающие мозг сомнения. Возродится вера в оправданность ставшего уже нормой полудикого существования. Он чувствовал, еще немного и его разорвет от избытка чувств. Нет! Радостью надо поделиться, пусть даже с теми, кто возжелал его погибели. Теперь-то они точно образумятся. И еще будут жалеть, что так жестоко к нему отнеслись.
Он выглянул за дверь и только тут сообразил: время перевалило за полночь. На станции царила тишина. «Спят, — подумал он. — Ну, ничего. Так, даже лучше. Тем радостней будет пробуждение, тем ярче запомнится грядущий день».
Мысли, получив неожиданный разгон, отгоняли сон. В голове помимо воли выстраивались радужные, один смелей другого планы. Еще ничего не было ясно, а душа уже истекала истомой в предчувствии желанных встреч, замирала в предвкушении объятий Сеты. Все то, что раньше хранилось в тайниках сознания, вдруг выдралось наружу. Эмоции захлестывали. Казалось, еще немного, и рассудок пойдет вразнос…
Усилием воли он подавил чувства. Подумалось: «Дорассуждался! Поставил себя на уши, и ликуешь как последний фалалей».
Забыться удалось лишь на рассвете. С последними проблесками мыслей на ум пришла идея сегодня же закатить грандиозную вечеринку, самому выговориться и вызвать на откровение остальных… Пришла и ушла, растворившись в ощущении незримой, исходящей откуда-то из ближнего окружения опасности. «Так жить нельзя, — мелькнуло под конец. — Да, я устал применяться. Но неужели на необъятном просторе этой планеты пятеро далеко не тупоголовых людей не сумеют найти между собой общий язык и не смогут ужиться?..»

9

Как и в последние дни, проснулся он, когда время отмерило полдень. За окном растекался лиловый туман. Солнца нет. Ветер. Дождь. Молниевые разряды. На границе периметра различаются лишь тени от колыхающейся сиреневой поросли, и то в размыве. В голове ничего примечательного. Только тупая, вызванная недосыпанием боль. В носу вязкая слизь. Во рту прогорклость от несварения концентратов.
Встал. Прошел по коридору. Вышел на площадку. Никого! Справа — игла трансформа . Слева — мачта для микролетов. На причале один аппарат. Второго нет…
Пока таращил глаза по сторонам, дождь перешел в ливень. Туман еще больше напитался влагой. Полуденный сумрак сгустился.
Не получив от окружения эмоционального заряда, он решил поискать Дзетла, чтобы выяснить кто куда отправился. Обшарил территорию. Никого! По дороге в лабораторию заглянул в столовую, потом на кухню. Но там тоже никого не нашел.
Устроившись за диспетчерским пультом, включил коммуникатор связи с ультиматором. Ответ последовал с запозданием в полторы минуты. Черт! Надо же! Такого еще не было.
Исинт полувнятным языком объяснил положение дел. Тиб и Фил убыли в неизвестном направлении. Рон и Арни остались, но где они сейчас находятся — неизвестно.
«Что происходит? — Шлейсер с трудом подавил накат волны раздражения. — Неужели в ГУРСе не понимают — в инфорт-системе сбой? Это даже не “хаф-лайн”. Это что-то другое, более серьезное. О чем там только думают?..»
Он глянул на таймер коллектора TR-связи, и поразился. Оказывается, обмен информацией с Землей прервался еще сутки назад. При этом он, оставаясь наедине с самим собой и неподконтрольным биению сердца “s-фактором”, ничего не заметил. Вот так номер! И как теперь быть?..
Снедаемый нехорошими предчувствиями, он направился к трансформу, в надежде отыскать там причину отсутствия TR-связи.
Неожиданно в плечо ударил и отразился от ксирила тепловой луч. Волна отбросила его на стенку санпропускника. Сознание рассеялось, но только на мгновение. Мелькнула мысль: «Пригни секундой позже голову, и растекаться бы моим мозгам по обшивке преобразователя». Сомневаться в справедливости этого заключения не приходилось. КЗУ спасает от чего угодно, только не от ударов на открытые участки тела. Он же после недавнего покушения вернул ксирил в состояние спортивного “ди-комплекта”, причем оставил эту форму сознательно, исходя из решения ничего в своем облике не менять.
Реакция сработала молниеносно. Он упал в низкорослую поросль и ударился головой о камень. Феноменальное невезение. На этой идеально выровненной площадке даже мелкие обломки — большая редкость, не говоря уже о глыбах и валунах. Чертыхнувшись, он откатился под основание постройки и только тогда понял: «Арни! Больше некому. Только у него есть излучатель». Вспомнилась сцена с поджариванием бьющегося в судорогах стегоцефала. Обвал… Глаза майора, всякий раз наливающиеся лютью лишь при упоминании о таких вещах как добро, совесть, честь. Шлейсер задохнулся: «Вот мерзавец! Да я тебя!..»
От былого благодушия следа не осталось. Прилив бешенства охватил его: «Кто ты такой, мразь, чтобы поднимать на меня руку? Мерзкая тварь!»
Подгоняя себя яростью, он ползком обогнул квадрат санпропускника и, стараясь не высовываться, осмотрел территорию станции. Никого. Никакого движения. Лишь легкое, в такт дуновениям ветра колыхание вайеобразной листвы.
Рассчитать место, откуда стреляли, труда не составило. Кусты на границе периметра! Там заросли выше, а значит и спрятаться легче. Но где же сам стрелок? И потом, уверен ли он, что поразил цель? Арни может и дальше скрываться, выдерживая паузу или желая поиграть с ним, как тигр с недобитой антилопой. Пока он тут соображал и, уподобившись пресмыкающемуся, волочил по земле брюхо, майор вполне мог прошмыгнуть на станцию. И теперь там его поджидает.
«Ладно, — скрипнул зубами Шлейсер. — Теперь у меня есть стопроцентный казус белли. И до Мафусаилова века ты точно не доживешь».
Перед тем как начать действия, он решил создать вокруг себя максимальную защиту. Из всех заложенных в программу КЗУ моделей одежды, к данному случаю больше всего подходил костюм дайвера, обеспечивающий почти полную герметизацию. При использовании этой модификации контакт с внешней средой осуществлялся только через отверстия в области рта, носа, глаз и ушей.
Убедившись, что ксирил принял заданную форму, он активировал языком вживленный в мозг биочип, с помощью которого вел диалог с Меганоидом  и который перед отправкой на Каскадену почему-то не был изъят. Забывчивость космоантропологов пришлась как нельзя кстати. Теперь путем подачи мыслеформ можно было не только менять параметры КЗУ, но и путем подключения к спецсерверу, переводить себя в состояние невидимости, чего другие колонианты делать не могли.
Приняв необходимые меры предосторожности, он включил КЗУ в режим оптического камуфляжа и, ухватив булыжник — единственное оказавшееся под рукой оружие — пробрался в обитаемую часть модуля. На станции по-прежнему царила тишина.
Стараясь не производить шума, прошел по коридору и, собрав силы, остановился у комнаты Арни. В проеме сквозила щель. Рывком распахнул дверь и тут же, опасаясь испепеляющего удара, убрался под защиту стены.
Ответной реакции не последовало. Состояние окружения не изменилось. В пределах обозримого интерьера даже пылинки не шелохнулось.
Не ослабляя внимания, Шлейсер вошел и осмотрелся. Окно закрыто. Ничего не нарушено. Мебель на своих местах. Вещи не тронуты. Постель… На кровати под одеялом выделялось возвышение, похожее на контур человеческого тела.
«Попался, гад! — злорадно подумал Шлейсер. — От меня не уйдешь. Спрятаться хотел?…»
Он рывком сорвал покрывало и… камень вывалился из поднятой для нанесения удара руки. Кампиор дернулся и замер, будучи не в силах отвести завороженного взгляда от невероятнейшей из самых, что ни на есть невероятных картин.
На него в упор смотрело лицо. Неподвижное. Застывшее. Как маска.
— Арни! — голос Шлейсера дрогнул. — Арни, что с тобой?
Его слова прозвучали в пустоту и откровенно говоря не к месту. Достаточно было взгляда, чтобы понять — майор мертв.
Шлейсер коснулся одеревенелого тела, и у него по спине пробежали мурашки. Если чертами труп и походил на человека, то на человека из кошмарного сна. Белое как мел, искаженное гримасой лицо; выпученные глаза; вокруг рта залегла сероватая тень; руки, покоящиеся на груди, сцеплены в замок.
Какое-то время Шлейсер являл собой бездумный столб. Потом, судорожно вздохнув, сел в кресло и попытался собраться с мыслями.
В том, что события последних дней организованы особым способом, сомнений не вызывало.
Итак, его хотят убить, причем пытаются сделать это профессионально. В одном случае имитируют смерть под обвалом. В другом — организуют летальный исход в результате удара молнии.
Грохот очередного грозового разряда подтвердил вероятность последнего предположения. Гроза усиливалась. Непогода набирала силу.
На его взгляд навязанная сторонней силой игра не имела смысла. Вернее, он не видел в действиях вероятного противника ни логики, ни целесообразности и вообще считал эту сверхсволочную задумь проявлением полнейшего идиотизма.
Но если это не Арни, то кто?..
«Рон! — подвел он итог размышлениям. — Серийный убийца в медицинском халате. Хорош гусь! Да и я не лучше. Забыл, с кем имею дело. Это же злодей, напяливший на себя маску праведника».
Он встал и с бессмысленной тщательностью оглядел комнату, перебрал вещи. Объяснения происходящему не находилось. Окружение выглядело нереально. Излучателя в комнате майора не было.
«Но что же стало причиной смерти Арни?» — Шлейсер осмотрел тело. Одежда — стилизованная под армейский комбинезон двойка — цела. Обувь снята. Механические повреждения и следы от ожогов отсутствуют. Интересно! Что же могло угрохать такого матерого волка? Причем без признаков физического воздействия.
«Естественная смерть? — он попытался взглянуть на случившееся с другой стороны. — Нет. В свете последних событий в такое слабо верится. К тому же лицо у трупа так искажено, будто майора перед смертью пытали самым зверским способом».
Чем больше он старался разобраться в том, чему стал свидетелем, тем больше запутывался. Выводы, даже самые предварительные, не лезли ни в какие ворота. Одно не вызывало сомнений: все что здесь с недавних пор происходит, следует относить к разряду событий из области логической невероятности. Другого сравнения не подобрать. Даже нуменал, до сих пор казавшийся верхом самых что ни на есть невероятнейших метаморфоз, в сравнении с наблюдаемым абсурдом ушел на задний план, затушевался, утратил грозную значимость. Теперь его со всех сторон поджидала другого рода опасность: закодированная неизвестным способом, замаскированная под обыденность, а главное, абсолютно неподдающаяся объяснению.
Стараясь соблюдать максимум осторожности, он обошел боксы. Никого! Снаружи тоже, кроме зыбящейся под ветром растительности, не отмечалось никакого движения.
Время шло, а он продолжал пребывать в растерянности. К тому же чувствовал себя полным идиотом. Если эту “камарилью” устроил Рон, то первый раунд он выиграл: лишил его, неустрашимого кампиора уверенности в себе, перепутал мысли и вдрызг разнес представления о сложившемся здесь порядке вещей.
Решив не искушать судьбу, он вернулся в лабораторию. Ультиматор по-прежнему вел себя сверхстранно. В дополнение к ранее проявившимся несообразностям, он до минимума сократил прием информации от регистраторов глобальной сети и перестал вести контроль за окружением. Если раньше на территории станции всегда можно было не только отыскать любого илота, но и ознакомиться с его физиологическими параметрами, то теперь даже проследить за тем, кто и где находится, не представлялось никакой возможности.
Взгляд случайно наткнулся на зеркало. Он сконцентрировал зрение и отшатнулся. Вместо отражения из глубины зазеркалья вытаращились два по-рыбьи выпуклых и как бы парящих в невесомости глаза.
Он не сразу справился с оторопью. Потом сообразил — это же он сам себя перевел в состояние невидимости. А значит, утратил черты индивидуальности и стал неузнаваем. Вообще-то в косморазведке принцип оптического камуфляжа использовался редко. Там, в отличие от армейских структур и спецслужб, не было необходимости от кого-то прятаться. За время работы в ГУРСе Шлейсер прибегал к такому способу маскировки не более двух раз, и то лишь в учебных целях.
Но что же делать?.. Если эскулап где-то рядом и продолжает охоту, то не остается ничего другого, кроме как переправиться на Главную станцию. В воспаленном сознании пронеслась лихорадочная мысль: «Тиб… Фил… Если эти недоноски не прояснят ситуацию, я вышибу из них мозги».
Микролет мирно чалился у прикольной мачты. Времени для раздумий не оставалось. Сейчас или никогда!..
Несколько бросков по съедаемой туманом полосе низкорослого кустарника… и он в кабине.
Что дальше?
Подчиняясь велению непослушных рук, аппарат набрал скорость и устремился в сторону скрывающегося за горной цепью океана. На высоте трех километров облачный покров разорвался. В предзакатном мареве плавилась гранатовая масса Даира. Атмосферный поток донес неприятный запах. Вулканическая сера! Значит, где-то рядом готовится эрупция. Радиация?.. Он сверился с приборами. Фон превышал норму и был на грани допуска. На мониторе высветились расчеты. Такую активность создают примерно пятьсот тонн содержащегося в кубокилометре породы урана. Эмиссия от такого взрыва может вызвать эффект, эквивалентный взрыву тысячи атомных бомб. Такое здесь уже случалось. И он помнил, как это было: завеса пепла на несколько недель; синее солнце; зеленые, как и небо звезды.
Но даже осознание грандиозности масштаба энерговыделения в готовящихся к взрыву недрах, не шло в сравнение с потрясением, которое он недавно пережил. Да, уже ничего нельзя изменить. Карты розданы, остается лишь играть в ту игру, которую ему навязали. И никаких изворотов, соглашений, уступок. Ультиматум! Только так. А там, будь что будет…
Где-то на середине пути тучи отступили. Восходящие атмосферные токи перекрыли путь непогоде. Видимость улучшилась. Появилась возможность разглядеть с высоты рельеф разделяющего континентальное море и океан участка суши.
Контуры горных кряжей расплывались в сизоватой дымке. В прорезях извилистых, залитых глубокой тьмой ущелий, угадывались очертания скальных выступов и каменных осыпей. Когда-нибудь эти горы погрузятся в океан или разрушатся в песок. На их месте возникнут новые структуры. Так будет продолжаться не раз. И никакая иная сила не прервет череду завязавшихся когда-то велением вселенских сил событий.
Все это так. Но кому от этого легче?
Пытаясь сконцентрироваться, он старался отогнать мысли о значимости сущего, поскольку был уверен: стоит заострить внимание на деталях, как тут же переформатируется весь внутренний мироуклад, и он непременно станет или самоускоряться или опаздывать к моменту совершения событий. А раз не вхож в формат событий, то и удачи не видать. Таково правило жизни. И если для кого-то это пустой набор определений, то для него — самая что ни на есть явь, зловещая, сформировавшаяся самым что ни на есть паскуднейшим образом реальность.
От бессилия что-то изменить в себе и ненависти к сложившемуся окружению, он заскрипел зубами. Вещи, которые до сих пор представляли какую-то ценность, утратили значение. То, к чему он относился как абсолютно невозможному, произошло на самом деле.
Как же теперь сплести из этой чудовищной мешанины фактов более-менее правдоподобную версию? Сознание расслаивалось. Внутри себя разгоралась борьба против обстоятельств, против самого себя, да еще и против всех. Раздражение набирало силу. Чувства захлестывали.
Пока он так рассуждал, микролет достиг прибрежной полосы. Солнце садилось в иссиня-пурпурные горы, очерченные ореолом никогда не оседающих здесь вулканических взвесей. На небе зажглись первые звезды. На неровном вздыбленном грунте играли многорукие, отражающиеся от оскольчатых граней утесов тени. Куда ни глянь — мрачные щели провалов, угрюмая бесприютность скал.
Он проскользнул меж спадающими в сторону океана отрогами, сложенными из остатков когда-то взгромоздившихся под небо складчатых структур, обогнул кратер просыпающегося, засыпанного до краев туфом вулкана и далее, минуя сливающийся с береговой кромкой чехол гляциальных отложений, заложил широкий круг над серой, взбитой бурунами водной поверхностью.
Подчиняясь, выверенным командам, аппарат приземлился в центре посадочной площадки неподалеку от находящегося здесь же микролета Тиба.
Шлейсер выбрался из кабины. Осмотрелся. Вокруг никого. На первый взгляд все как всегда. Привычной формы конструкции. Накопители. Терминалы. С одной стороны у горизонта сверкают бледно-голубыми отблесками вечные льды глетчеров. С обратной — необъятный простор океана. Запах морской воды, йода. Испарения от выброшенного на берег штормами плавника и водорослей.
Прежде чем заняться главным делом, он вышел на берег. Не заметив ничего подозрительного, набрал в пригоршни воды, освежил лицо. Сел на разметаемый порывами ветра песок. Задумался. И опять что-то дрогнуло, а потом и сдвинулось в его внутреннем мире. «Я же сам принадлежу этому окружению. И уже слился с ним. И потом, я сделал то, что никому еще не было подвластно. Тайна “s-фактора” раскрыта. Со временем миллионы переселенцев обретут на Каскадене родину. Надо лишь приспособиться к местному космоукладу и не нарушать сложившееся здесь равновесие. И что в ответ? Почему эти люди ненавидят не только меня, но и свою же собственную сущность? Что их к этому привело? Генетический сбой? Окружение? Обстоятельства?.. Но моя-то в чем вина? И какую опасность я могу для них представлять?»
Он попытался собрать себя в кулак, но мысли опять разлетелись. «Кто убил Арни? Если это дело рук Рона, то почему, при его уме и знаниях он сделал это самым что ни на есть идиотским способом? Отравил? Удушил каким-то иезуитским, не оставляющим следов способом? Ввел вызывающие предсмертные муки препарат?.. Но если так, то почему не спрятал труп? Или не уничтожил его? В Амфитериате, когда получат тело, все равно разберутся. При бездействии ультиматора и в условиях отсутствия связи, все концы можно было спрятать».
Янз и Схорц! От осознания того, что раньше здесь творилось что-то страшное, в голове помутилось.
«Будь осторожен, — напомнил внутренний голос. — Не расслабляйся. Максимум концентрации. И постарайся все-таки понять, что происходит».
В отличие от Четвертого комплекса, на Главной станции были расконсервированы лишь два блока: хозяйственный и лабораторный. Ночевать тут приходилось, где придется. В качестве спальных принадлежностей использовался любой подручный материал: чехлы для оборудования, упаковочный пластик, грунт, растительность. Поэтому встретить здесь дрыхнущих, предающихся размышлениям или просто не знающих чем себя занять делинквентов можно было где угодно. Тиб к примеру питал слабость к флоре. Всякий раз выбираясь на Главную, он обновлял выстроенный рядом с трансформом шалаш, украшал крышу и стены узорами из экзотической формы веток и стеблей. Наблюдая со стороны крепкое, загорелое, обросшее от пят до макушки густой шерстью тело, его вполне можно было принять за австралопитека. Сходство Тиба с автохтоном дополняло еще и утверждение, что он будто бы видит два цвета, которые остальные не выделяют: смесь зеленого, синего и фиолетового, а также нечто среднее между желтым, оранжевым и кофейным. Арни в основном проводил время там, где его заставала лень: у занесенного песком транспортного ангара, под коллектором бездействующего энерговода, на пороге станции и даже в переходах между блоками. Фил предпочитал проводить досуг в тех местах, где велась извечная борьба стихий и где неясно было: то ли прибрежные холмы набегают на морской разлив, то ли пенные ненасытные волны теснят пляжную россыпь. Что касается Рона, то меркурианец вообще не нуждался в благах цивилизации. При необходимости он просто укладывался на лабораторный стол, где мог беспробудно проспать шесть-восемь часов.
Пляж оказался пустынным. На прибойной полосе следов нет. На вершине уступа, где обосновалась станция, по-прежнему никакого движения.
Мысленный посыл вернул его в состояние действия. Принятое ранее решение обрело окончательную форму.
Бросок тела: влево… вправо… Тишина! В ответ ничего не изменилось.
Шалаш пуст. Следы борьбы или разрушений отсутствуют. Лишь привядшие ветки сочатся фиолетовой мокротой.
Вход!.. Зев диафрагмы распахнут. Окна зашторены. Что там, внутри?..
От нехороших предчувствий сжалось сердце. В хозяйственном блоке четыре модуля: склад, кухня, утилизатор и гигиенический отсек. Все они, как и на Четвертой станции, расположены на одной стороне слева по коридору. За ними лаборатория. Дальше хода нет.
Стараясь не производить шума, он прокрался вдоль стены холла и выглянул в коридор.
Лампы освещения едва тлели. Так могло быть только в случае отсутствия на станции людей или при целевом переводе работы энергосервера в автономный режим.
Первое, что бросилось в глаза: двери во все помещения открыты. При отсутствии звуков извне, здесь царила абсолютная тишина. Так бывает или под завалом, или когда оказываешься замурованным в склепе. Он даже оглянулся. Нет. За спиной, как и минутой раньше, высвечивался контур входного проема.
Заглянул на склад. Никого! Кухня тоже оказалась пустой, хотя повсюду отмечались следы недавнего присутствия. Утилизатор и санузел… Опять никого!..
Лаборатория!.. В полумраке аварийного освещения детали не различались. Он стал обследовать помещение. При завершении осмотра нога за что-то зацепилась. От неожиданности он отпрянул. Потом присмотрелся. На полу неясно выделялась какая-то масса. Что это? Гибернационная вакуоль!.. Рука нащупала в податливом пластике щель и скользнула вовнутрь. Пальцы наткнулись на что-то холодное и неподвижное. Черт возьми! Еще один труп?..
Сердце бешено заколотилось. Под горло подкатил комок. Что делать?..
Какое-то время он пребывал в оцепенении. Потом, действуя скорей интуитивно и уже не думая об опасности, возможно таящейся в затушеванных тенями углах, ухватил массивный, смахивающий на саван куль, и, хрипя от натуги, поволок его к выходу.
Вечерний бриз отрезвил и в какой-то мере вернул способность соображать. С заходом солнца окрас небесного холста изменился. Яблочный налив сменился болотной топью.
Надвероятная история!.. Он задрал голову, и все не мог отдышаться. Прислушался к себе. Внутри било как в колокол: «Жив! Справлюсь! Разберусь!»
Немного успокоившись, он перевел взгляд под ноги, где, примяв сфагноподобную поросль, лежал грузный мешок. Откинул клапан и…
То, что открылось в следующий момент, снова повергло его в шок. Тиб!.. Неужели такое может быть?! Вид биолога был ужасен. Выкатившиеся глаза, ощеренный рот, покрытая гноящимися фурункулами кожа. Ниспровергатель авторитетов был мертв. И чтобы это понять, Шлейсеру хватило несколько секунд.
«Та-а-к! — он ошарашено мотнул головой и, остерегаясь касаться трупа, опустился на каменистый грунт. — Ну, дела! Спектакль в жанре «Овер-хоррор»! Как же теперь быть? И где искать второго исполнителя?».
До этого, несмотря на сумбур в голове, он был уверен: главный распорядитель событий здесь — Рон. Как бы это дико не звучало. Он же и убийца.
Новый расклад опять поверг его в смятение.
«Проклятье! — понимая, что на самом деле ничего не понимает, Шлейсер в очередной раз взвился от ненависти к самому себе. — Сколько же это может продолжаться?»
Давая волю чувствам, он в очередной раз ощутил прилив агрессивности. Агрессивности инстинктивной, животной, унаследованной от предков. Кто организовал этот бесовский аттракцион? Кто отключил ультимат-систему? Почему нет связи с Метрополией? На чем строятся планы этих безумцев, и как они увязываются с общей идеей эксперимента?.. Эти и не только эти вопросы, продолжая терзать зашлакованное сознание, требовали незамедлительного разрешения.
«Хватит!» — в конце концов он осадил себя, и попытался привести в порядок мысли. Факты не замедлили сложиться в новую цепь. И эта цепь выстроилась в такую последовательность, что ему стало совсем плохо. Единственно подходящая к осмыслению версия отличалась от прежней лишь тем, что была еще более несуразной. По всему выходило, что Рон действует не один. У него есть сообщник. И этот сообщник — скрывающийся где-то неподалеку Фил. Подтверждение тому — микролет на приколе. Первый укокошил Арни и после этого пытался расправиться с ним, Шлейсером. Второй убил Тиба, но почему-то не спешит на встречу с Роном. Почему?..
Такая трактовка событий ошеломляла. Удивлению Шлейсера не было границ. Ход мыслей и действия организаторов этой затеи настолько не вязались со здравым смыслом, что он опять готов был взвыть от досады. Хороша парочка! Один рохля, другой доходяга. И кто из них протагонист?... Нет. Здесь что-то не так. И с этим надо разбираться.
Стараясь сдерживать эмоции, он раскрыл вакуоль. Облаченное в бриджи тело Тиба пребывало в ужасном состоянии. Нарывы оказались не просто гнойниками, а внедрившимися в эпидермис микрокапсулами неизвестной природы. Их было так много, что кожный покров выглядел как сплошной очаг поражения. От тела исходил едва уловимый запах. Он нагнулся и принюхался. Запах напоминал смесь нашатыря и битума. Такое, он был уверен, уже встречалось. Вот только когда и где?..
Взгляд скользнул по верхушкам напоминающих фригану  зарослей и остановился на шпиле инфортационного эмиттера. Связи нет. Рассчитывать на помощь не приходится. Если до этого в душе еще теплилась надежда на то, что есть выбор и есть возможность если не повернуть события вспять, то хотя бы развернуть их в другой плоскости, то теперь этого выбора уже не было. Шаг навстречу неизвестности сделан. И пути назад нет.
«Но где же Фил? — всколыхнулось зашкаленное сознание. — Тиб мертв. Где искать это многостворчатое исчадие? И что последует в ответ?»
Сумерки сгущались, а вместе с тем менялось и окружение. Из воды на отмели выступала скальная складка. В свете угасающего дня она все больше походила на пасть изготовившейся к броску пантеры. Там бились, пузырились и шипя пеной откатывались волны. Чуть дальше, где кропились острова-песчинки, дыбились нерукотворные, обращенные в сторону экватора дальмены, менгиры . Безотрадная картина дикого, неухоженного, не ведающего окраса цивилизации прибрежья.
Обследование близлежащих и примыкающих к главному корпусу станции комплексов ничего не дало. Основная и вспомогательная аппаратура бездействовала. Ультиматор Четвертой станции не отзывался. Датчики и регистраторы физических полей на окружение не реагировали. Нонсенс! Но так сложилось. И с этим надо было считаться.
У горизонта, в разливах чернил, куда недавно село солнце, высились две куполообразные горы — будто гигантские куличи, облитые сверху вулканическим варом. Какая из них изготовилась к взрыву? У каждой гигатонный заряд. А если обе ахнут?..
Линейные, перепончатые, стрельчатые энации, беспорядочно мотающиеся на стеблях выстилающихся под ветром низкорослых крон, уже вроде как смирились с уготованной им участью, и если не могли противостоять готовящемуся разразиться катаклизму, то по крайней мере имели шанс волей случая запечатлеться отпечатками в туфе, которые возможно когда-то будут обнаружены и отождествлены.
Оставаться здесь не имело смысла. Ситуация продолжала оставаться неясной. Но чтобы спасти себя, надо возвращаться на Четвертую. Бросив напоследок взгляд на застывший труп, он закрыл чехол. В таком состоянии, благодаря структуре гибернат-упаковки, тело продержится несколько суток. А там видно будет.
По пути к площадке, где стояли оба микролета, надо было обогнуть решетку вольера. У ближней стенки в луже бурого цвета жидкости лежал дохлый, покрытый струпьями и слизью стегоцефал. Он-то как сюда попал? Обычно тут содержались некриты, на которых Тиб ставил опыты. Теперь их нет. Даже останков не осталось. Вольер закрыт. Как пробралось за решетку это неуклюжее создание? Для такого действия даже у примата не хватит сноровки. Оставалось допустить одно: выпестка местной эволюции поместили сюда специально. А что было до этого? И что последовало дальше?..
Он не стал отвлекаться. Со временем всему найдется объяснение. Вот, только запах… От стегоцефала густо несло нашатырем и битумом. Сознание снова отметило схожесть этого запаха с тем, что когда-то уже имело место.
На отвороте выпуклого бока микролета, там где кабина соединяется с корпусом, смутно выделялось какое-то постороннее образование. В этот раз биочип координации мыслеформ отреагировал своевременно. Что это? Куст оторвавшегося от колонии псилофита? Ветка плауна?.. Но при посадке он действовал аккуратно, старался ничего не зацепить. Да и меток не оставлял. Откуда это взялось?..
Шлейсер подошел ближе, и глазам открылось то, что в данный момент меньше всего предполагалось увидеть.
Из приоткрытой прозрачной сферы, которая собственно и была кабиной, торчал ящик-этюдник с принадлежностями для рисования. Рядом с ним стоял подрамник с холстом. Здесь же лежала коробка с кистями и красками. Внутри ионофлайера кто-то находился.
«Черт возьми! Это же Фил! — У него перехватило дыхание. — Вот это да! Как он сюда попал?»
Объяснение последовало сразу. Оказывается сгоряча, не разобравшись, Шлейсер перепутал микролеты. Только сейчас вспомнилось, что при посадке он занял место, откуда не мог видеть Фила. А когда осматривал местность, на площадку заглянуть не догадался.
Нептунолог был жив, но находился в беспамятстве. Времени на раздумья не оставалось. Надо спасать Фила и убираться, пока не случилось еще что-нибудь из области сверхневозможного.
В том, что Фил собирался куда-то лететь, сомнений не было. Шлейсер был уверен — все прояснится, как только модификатор жуткой гризайли  придет в чувство. Не теряя времени, он затолкал в кабину художественные принадлежности океанолога, которые тот по всей видимости хотел взять с собой. Хотел, но не успел, потому как, судя по активированному состоянию инсайд-кодификатора, этот инокрит  только перед взлетом потерял сознание.
Убедившись, что опасности нет, кампиор занял соседнее с пилотом кресло и, пользуясь дублирующей системой управления, поднял микролет в воздух.
На Четвертой было темно, как в чреве кита. Куда ни глянь — ни огонька. В окнах жилого корпуса тоже ни одного проблеска света. Даже навигационное обеспечение не работает.
Изготовленный Арни излучатель был примитивен. Но он был где-то рядом, и тот, в чьих руках он находился, мог в любой момент поразить микролет. Опасаясь подвоха, Шлейсер включил на максимум систему обзора и стал медленно, вглядываясь в детали, кружить над периметром.
Первый круг. Второй. Третий… Ничего подозрительного. На четвертом, неподалеку от транспортного ангара, куда давно никто не наведывался, в междурядье заброшенных куртин поляризованный луч выхватил из темноты распластавшееся лицом вниз тело.
«Этого не может быть! — как бы не соглашаясь с собой и в то же время не возражая себе, подумал он. Похоже, ранее охвативший душу пароксизм, готов был перерасти в умоисступление. — Рон?! В таком виде?..»
Неестественное положение головы и рук доктора свидетельствовали о неблагополучии.
Подчиняясь безотчетному позыву, Шлейсер закрепил микролет в полуметре от поверхности и спрыгнул на землю. Как и предполагалось, его ожидал очередной камуфлет .
«Ну, и находочка! — вздрогнул он, переворачивая тело. — Еще немного, и мозги мои закипят».
То, что раньше было Роном, теперь представляло слепок человеческого тела в натуральную величину, но не муляж, а искаженную копию. Обтянутый будто пергаментом череп, иссохшие фаланги, вывернутые из корней ногти. На коже сыпь, пузырьки, гнойнички. Лицо обезображено, как у Тиба и Арни. В отблесках мертвых глаз удивление, мука, невысказанная боль. Излучателя рядом с телом не было.
«Кто же тебя так?..» — Шлейсер в очередной раз убедился, что детектив из него никудышный, и ему вовек не распутать этот клубок. Будто злой рок нанизывал на вертел одну жертву за другой. А он ничего не мог сделать. Как ни пытался, но не мог понять, что за всем этим стоит. Если Рон мертв, то кто его убил?..

Затащить Фила во внутрь станции стоило немалых усилий. Но, в конце концов он с этим справился. Комната последнего из оставшихся в живых участников жуткой феерии как всегда являла верх беспорядка. Но кровать и предметы мебели стояли на своих местах. Первые попытки привести его в чувство успехом не увенчались. Только теперь, вглядевшись в одутловатое, синюшного цвета лицо океанолога, он понял, что тот находится в состоянии глубочайшей дипсомании . Исходящий от него дух не оставлял в том сомнений. Фил был мертвецки пьян.
Шлейсер знал: если организм пропитан алкалоидами, не помогут ни тилерафос, ни физическое воздействие, ни инъекции энерготропина. Но выход был. Один-два грамма чудодейственного словацита, остатки которого еще хранились в запаснике — это именно то, что надо. Содержащиеся в уникальной минеральной смеси мембранные фильтры не только способствовали заживлению ран, но и нейтрализовали все, что мешало естественному току крови и плазмы. Дозу конечно придется применить убойную. Но если этот мастер мадригалов хочет жить, то инкреционный  удар выдержит. Да, только так. По-иному не выйдет. Еще не осознав до конца ужас случившегося, он уже пытался заново выстроить ход своих мыслей. Обстоятельства опять загнали его в прижим, где могли быть значимы и различимы только два цвета: черный и белый. Без оттенков и побежалостей. Но он был тверд и преисполнен решимости идти дальше, до конца, чего бы это не стоило.

10

— Где я? — прохрипел Фил, окидывая мутным взглядом предметы нехитрого интерьера и явно не узнавая окружения.
— На Четвертой, в своей комнате, — отозвался Шлейсер, стараясь придерживаться нейтрального тона.
— Что? — Фил вздрогнул и в испуге уставился в то место, где у кампиора должна была быть переносица.
Только тут Шлейсер сообразил, что находится в состоянии невидимости. Понятно, парящие как бы в невесомости глаза, кого угодно вгонят в ступор. А если еще зубы показать…
Он присел у изголовья кровати, на которой лежал Фил, отложил шприц и дал команду КЗУ отключить систему оптического камуфляжа.
Появление будто из ниоткуда запакованного в ксирил кампиора поразило океанолога еще больше.
— Ты кто? — дернулся он и в глазах его разлился непередаваемый ужас.
— Это я, Нат, — попытался успокоить его Шлейсер.
— Нат?! — во взгляде Фила появились признаки осмысленности. — А почему в таком виде?
— Так надо. — Шлейсер понимал, что выглядит сейчас как ангел смерти из дешевого боевика или на худой конец как ниндзя в ратном облачении, но в объяснения решил не вдаваться.
Фил застонал и расстегнул сдавливающий горло ворот рубашки. Лицо его покрылось потом, открытые по локоть руки заметно дрожали.
— Как я сюда попал? — спросил он срывающимся голосом.
Шлейсер не удостоил его ответом.
— Где остальные? — снова подал голос океанолог.
— Рон и Арни здесь. Тиб на Главной.
— Что с ними?
— Они мертвы. — Последние слова дались Шлейсеру с особым трудом.
— Я так и знал, — прошептал нептунолог. — Знал, что этим кончится.
— Что знал? — Шлейсер подался к нему с намерением узнать правду.
— Стой! — Фил предостерегающе выбросил руки. — Не прикасайся ко мне.
— Почему?..
Лицо Фила исказила гримаса, и это заставило кампиора отступить.
— Скажи, ты действительно оттуда? — вместо ответа спросил океанолог.
— Откуда? — не понял Шлейсер.
— Из службы безопасности.
— С чего ты взял? — удивился Шлейсер.
— Скажи, так или нет? — повторил вопрос Фил.
— Какая к черту безопасность, если я отправлен сюда по решению суда!
— Но тебя могли послать с заданием.
— Что?.. — Шлейсер удивился еще больше. — Одумайся! Что ты несешь?
— Впрочем, какая теперь разница. — Фил снова застонал и прикрыл глаза.
— Можешь ты, наконец, объяснить, что здесь происходит? — Шлейсер вернулся к вопросу, который в данный момент его больше всего интересовал.
— Это все Тиб, — не открывая глаз, прошептал Фил.
— Послушай, — Шлейсер решил сменить тактику и перешел на более сдержанный тон. — Давай договоримся. Я решил проблему “s-фактора”. Теперь у нас появились шансы выбраться отсюда. Мы выдержим, дождемся помощи. Но ты должен все рассказать. Понимаешь? Абсолютно все. Я должен знать, почему так случилось. И еще — кто и за что хотел меня убить?
— Хорошо, — Фил сделал попытку подняться, но тут же без сил рухнул на постель. — Да! Теперь нет смысла что-то скрывать или отрицать очевидное. — Он проговорил это медленно, с придыханием, и было видно, что слова даются ему с большим трудом.
— Мне крышка, — добавил он после короткой паузы. — Но и ты вряд ли выживешь. Не надейся.
— Неужели все так плохо? — у Шлейсера заныло в груди.
— Хуже не бывает.
— Давай по порядку. С чего все началось? О какой опасности идет речь? И потом — зачем ты убил Тиба?
— Нат, — на лице Фила отразилось бледное подобие улыбки. — Скажу правду — ты всегда мне нравился. С тобой было интересно. Не то что с этими… — Он попытался завершить свою мысль жестами, но, не добившись результата, снова уронил руки. — Исполни просьбу умирающего.
— Ты умираешь? — не поверил Шлейсер. — Я же ввел тебе двойную дозу препарата, которому нет равных.
— Не знаю, что ты ввел, но меня уже ничто не спасет. — Фил распахнул облегающую тело рубашку, но, судя по всему, легче ему не стало. В груди нептунолога продолжало что-то клокотать и булькать.
— Когда я собирался сматываться с Главной, со мной были вещи, — он перевел дыхание. — Они целы?
— Да. Подрамник. Ящик.
— Вот-вот, ящик, — заволновался Фил. — Принеси его.
Шлейсер вышел к микролету. Ветер утих. Он прислушался. Где-то здесь, в ночном окружении таилась угроза, от которой, по словам океанолога не было спасения. Что это может быть? И потом, почему так тихо?.. Из окрестных зарослей не доносилось ни звука. Странно. Раньше такого не было.
Он собрал вещи и не отвлекаясь, возвратился в бокс.
— Открой, — попросил Фил, ткнув пальцем в сторону коробки этюдника.
Вместо ожидаемых кистей и красок, внутри ящика оказались вместительная фляга, курительная трубка и пакет с табаком.
— Дай сюда. — Лицо Фила оживилось, в глазах появился блеск.
Шлейсер хотел было воспротивиться, но потом махнул рукой. «Черт с тобой, — подумал он. — Пей. Только выкладывай все как есть и не пытайся делать из меня лоха».
Фил схватил флягу и надолго присосался к горлышку.
— Единственное, что я когда-то хотел, так это прикупить концессию, — отдышавшись, сказал он. — Хотел, но не вышло. Видишь, что получилось?!
Шлейсер промолчал, ожидая продолжения.
— Знаешь, почему мы с тобой еще живы? — Фил собрался с силами и, опираясь свободной рукой в изголовье, сел на кровати.
— Почему?
— Тебя спасает оболочка. А меня вот это. — Он встряхнул флягу и отпил еще несколько глотков.
— В отношении меня так и есть, — Шлейсер придирчиво осмотрел свое герметичное облачение. — Если бы не это, меня бы уже поджарили или превратили в кучу костей. Что же касается тебя… — он с сомнением посмотрел на нептунолога. — Боюсь, излишнее возлияние вряд ли тебе поможет.
— Еще как поможет, — возразил Фил. — Я вовремя сообразил. А то бы валяться мне сейчас рядом с Тибом.
— Начнешь ты, наконец, говорить по существу? — Шлейсер стал терять терпение.
Фил устроился поудобней, набил трубку и, окутывая себя клубами дыма ответил:
— Мне, например, даже двух лет не хватило, чтобы прийти в себя. А Тиб сразу застегнулся. Мы еще говорили: если кому и суждено здесь тронуться умом, то он будет последним. С его энергией действительно можно решать любые проблемы. За что бы Тиб ни брался — все получалось. Он занялся некритами, и мы стали ему помогать. Замысел состоял в том, чтобы создать некрокультуру, которая не испытывала бы зависимости от “s-фактора”. Предъявив Метрополии ультиматум, он рассчитывал на освобождение. Естественно, такой вариант мы поддержали. А что оставалось делать? Полагаться на чью-то милость? Гнить здесь годами без малейшей надежды изменить свою судьбу? Да и козырь бы у нас появился — будь здоров! В случае отказа Тиб собирался устроить здесь некритовый пожар. Жизнь на Каскадене была бы уничтожена некромутантами. Представляешь?..
«Они и правда безумцы, — пронзила Шлейсера мысль. — Их обуяла мания. Они вознамерились противопоставить себя цивилизации и добиться победы там, где победителей нет и быть не может. Что стало бы с остальными, если бы в руках таких инициаторов оказался потенциал, сравнимый с возможностями Меганоида ?..»
— … Работы были поставлены так, чтобы информация не попала в Центр, — продолжал тем временем Фил. — Для этого не потребовалось особых усилий. Еще до нас при эвакуации влияние ультиматора было свернуто до границы прямой видимости. Обо всем, что происходит дальше, он получает сведения с орбиты, где нет аналитических систем, способных контролировать наше поведение и воздействовать на него. Главная станция, а транслятор ее отключен, оказалась самым подходящим местом. Там было все, от крыши над головой, кончая лабораторным оборудованием.
Первые годы ничего не получалось. Другие давно бы бросили это и занялись чем-то другим. Но мы были зациклены на идее. И это давало силы держаться. Потом что-то стало складываться. Живучесть некритов на Главной возросла. Все было бы хорошо, но тут сдали нервы у Янза. Как-то он проболтался мне, что в обмен на свободу готов передать в Центр информацию о проводимых здесь опытах. Естественно, я передал наш разговор Тибу. Через несколько дней Янза не стало. Я никогда не возвращался к этой теме. Остальные тоже старались ее избегать. Версия о несчастном случае устраивала всех, хотя в нее никто не верил… Потом прислали Схорца. Этот парень был с головой и многому нас научил. Но особенно он сблизился с Тибом. Они часто уединялись и результаты их действий не замедлили сказаться. Они нашли возможность обходить запреты ультиматора и научились модифицировать местные протеины. Но где-то через год отношения между ними разладились. Наверное, Схорц выдвинул непомерные требования, поскольку к тому времени работа по синтезу штамма перешла под его контроль. Мы не вмешивались. Зачем? У нас появилось свежее мясо, плоды, этаноловый ферментатив. Что еще надо?.. Но тут и Схорца не стало. Тогда мы поняли: Тиб уберет любого, кто станет на его пути. Причем, получив от Схорца знания по управлению кибер-системами, он сделает это так, что никто ни о чем не догадается.
— И что дальше? — Шлейсер верил и не верил словам Фила. С одной стороны, вероятность осуществления такого масштаба авантюры исчезающе мала. С другой же… В практике косморазведки бывали случаи, когда необдуманные действия группы людей или даже одного человека вызывали катастрофические последствия подобного уровня. Пример тому — экспедиция “Ясона” к Геонису, когда по инициативе Аины произошло переустройство целой планеты, а сами аллонавты лишь чудом уцелели.
— Твое появление насторожило Тиба. Знаешь, в наших условиях чувства обостряются, развивается способность выделять малейшие оттенки поведения. Ты во всем отличался от нас, и как ни старался, скрыть это было невозможно. Тиб заподозрил, что в Центре узнали о его разработках и прислали “крота”. Подозрения перешли в уверенность, когда ты стал копаться в обстоятельствах смерти Янза и Схорца. А когда нашел рынду, мы испугались. Вместе с тем Тиб, все больше убеждаясь, что Метрополия не намерена пересматривать программу, не собирался менять планы. Решили так: внешне не меняя отношений, держать тебя на дистанции, в детали работы по некритам не посвящать и по возможности контролировать твои действия. Но где-то мы просчитались. До сих пор не пойму, как ты узнал о штамме?
— О каком штамме? — не понял Шлейсер.
— Не притворяйся, — выдавил Фил. — Культура, над которой мы работали: штамм Эстекас.
— Штамм?.. — Шлейсер начал прозревать. — Ты хочешь сказать, что надпись, которую я тебе тогда показал… — Тут в голове его что-то сдвинулось и то, что долгое время мучило, стало обретать форму. ШТ ЭСТЕКАС. Эта странная аббревиатура врезалась в память. Значит…
— Именно, так. — Теперь озадаченным выглядел Фил. — Это Тиб придумал, а мы поддержали. Штамм Эстекас. Производное от слов: Эстерия-Каскадена.
— Ах, вот оно что!
Шлейсер перевел дыхание, после чего рассказал все что знал, о чем догадывался и в чем еще продолжал сомневаться.
— Чертовщина какая-то! — вытаращил глаза Фил. — Так промахнуться! А мы думали, ты и правда из космопола.
— Но кто мог оставить следы на стене моей комнаты?
— Это работа Схорца, — уверенно заявил Фил. — Наверное, перед смертью он почуял неладное и, не доверяя ультиматору, подстраховался.
— Значит, Тиб расправился с Янзом, а потом убил Схорца? — Шлейсер почувствовал, что вопрос прозвучал риторически.
— Такая же участь ожидала и тебя, — отозвался Фил. — Когда мы с Роном сообщили Тибу, что тебе известно о штамме, он пришел в ярость. Похоже, он уже тогда подготовил план покушения, но не решился привести его в действие. Штамм не давался. Несколько раз приходилось начинать с нуля. Долгое время перспектива оставалась неясной. Тебя решили не трогать.
Изумлению Шлейсера не было границ. Оказывается, все это время его методично и целенаправленно “закатывали в асфальт”, а он того не замечал. Наверное, нечто подобное испытывает муж, когда узнает, что у супруги есть любовник. Причем, изменяет она давно, и двуличие стало для нее нормой. После такого потрясения мир переворачивается и прозревший делицеант, вспоминая прошлое, осознает, каким идиотом он выглядел в глазах тех, кто об этом знал. И вот теперь, когда пелена упала, таким наблюдателем и судьей в своих же собственных глазах стал он сам. Дико, непостижимо, но факт.
С того момента, как Фил пришел в себя, прошло не больше получаса. Однако за это время в его облике произошли серьезные изменения. Лицо обвисло, обросло карбункулами и приняло еще более неприятное выражение. Глаза помутнели, остатки волос встали дыбом.
— Тебе плохо? — спросил Шлейсер.
— Наше положение безнадежно, — прохрипел Фил.
— Безнадежна только смерть.
— Еще немного, и ты заговоришь по-другому.
— Мы должны потребовать проведения инспекции, — неясно представляя о чем идет речь, объявил Шлейсер. — Вызовем экспертов. Пусть разбираются.
— Ты не понимаешь. — Фил скривился и отхлебнул из фляги. — Теперь это место навеки станет проклятым. Тиб вывел штамм, но это оказалось не то, что мы ожидали. Неонекриты оказались совместимыми не только с нордлендской жизнью, но и с земной. Удержать вирус под контролем не удалось.
У Шлейсера потемнело в глазах. То, о чем говорилось раньше, о чем предупреждал Маккрей и о чем он сам боялся подумать, произошло на самом деле. Страшнее поворота нельзя представить. Вот почему у трупов такой жуткий вид! Наверное, развитие болезни сопровождается ужасными муками. И тут он вспомнил о запахе. Да, именно так пахли органические остатки Нордленда после деструктуризации их некритами, причем запах этот сохранялся даже после стерилизации образцов.
— Как же вы так промахнулись?! — он, с трудом сдерживал закипающую злость.
— Трудно сказать. — Речь Фила сохраняла связность, но разбирать ее становилось все труднее. — Последнее время Тиб и Рон не вылезали с Главной. Ты это знаешь. Мы с Арни повлиять на события не могли. Наконец, случилось то, чего мы ждали: вироидная микроформа обрела устойчивость. Испытания длились две недели. Прогноз подтвердился. После этого приступили к следующей стадии. Арни отловил двух стегоцефалов. Им сделали инъекцию и поместили в виварий. Первые два дня ничего не происходило. Потом они покрылись язвами и сдохли. Аутопсия показала, что их ткани кишат некритовыми эмбрионами. Теперь понятно — внедрившись в плоть, они начинают размножаться, растекаются, душат клетки, давят их, растворяют кожу, просверливают кости. Но не пожирают. Действуют, как и эстерианские некриты: оставляют трупы, выпивая из них энергию.
— То есть действуют не как пауки? — спросил для уточнения Шлейсер.
— Да. Они не высасывают внутренности. И ориентируются не обычными органами чувств, а распознают объект охоты по биополю. Ни на что другое не реагируют.
— Это Тиб распорядился убить меня? — Шлейсер вернулся к теме покушения.
— Мне такого поручения никто не давал, но все шло к этому. Тиб велел вернуть работы на Четвертую. Здесь условия лучше и возможностей больше. Ты становился опасным свидетелем, и не только. Потом он свернул работу ультиматора и отключил связь с Землей. Не тронул только регистрационную сеть, по каналам которой ведется съем текущей информации.
— Что он еще собирался делать?
— Говорил, что подготовил сообщение в Метрополию, но отправит его только после завершения контрольных опытов.
— Когда появились первые признаки заражения? — спросил Шлейсер, еще раз содрогнувшись при мысли о масштабе грядущей катастрофы. При этом, стараясь ни к чему не прикасаться, он перебрался в дальний угол комнаты.
— Сразу, как только Тиб и я перебрались на Главную.
— Дезинфекцию проводили?
— Нет. Стегоцефалов после вскрытия перенесли обратно в виварий. Одного закопали. Другого оставили не поверхности.
— Зачем?
— Хотели посмотреть, что с ним дальше будет.
— Кто переносил?
— Все четверо.
— Выходит, там и заразились?
— Трудно сказать. В контакт с тварями вступали и раньше. Их кормили, поили, осматривали.
— Неужели вы не понимали, во что это может превратиться?
— Такого поворота никто не ожидал. Успокаивал тот факт, что и некриты, и промежуточные формы штамма опасности для нас не представляли. Но в этот раз случилось по-другому. Вирус сформировался сразу, причем с убийственными для человеческого генома характеристиками.
— Кто первым обнаружил инфекцию?
— На Главной — я. Когда мы разделились никто еще не знал, что происходит. Рон и Арни остались здесь. Они должны были подготовить лабораторию. А мы с Тибом отправились собирать вещи. Но вчера я увидел: с Тибом что-то не так. У него заплыло лицо, на теле выступила сыпь. Теперь-то я знаю, что продлевает инкубацию вируса. Вот это! — он взболтнул остатки содержимого фляги. — Но, как видишь, не надолго. Я чувствую, во мне идет какое-то переустройство. Причем за счет того, что мне не принадлежит. И оно набирает силу. Возможно, если бы мы догадались загерметизироваться, все было бы по-другому. Хотя, что толку! Скоро эта зараза достанет и тебя.
— Постой, — Шлейсер неожиданно обозначил для себя новую мысль. — Промежуточные формы не выдерживают условий Нордленда. Это понятно. Может, и с этой разновидностью так же? Пройдет время и при отсутствии влияния “s-фактора” она тоже нейтрализуется средой?
— Нет, — в словах Фила прозвучала безысходность. — Если прежние версии были пассивны и не обладали репродуктивной способностью, то последний сигнал обладает высокой активностью, агрессивен, а главное, размножается с нарастающей скоростью. Я уже видел на Главной пораженную некрозом растительность. И это, поверь, только начало.
Последняя фраза океанолога прозвучала как приговор.
«Что же делать? — подумалось в очередной раз. — В чем искать спасение?…» Мысли путались. Голова шла кругом.
— Я проголодался, — хриплый голос Фила вернул его к реальности. — Принеси что-нибудь.
— Хорошо, — ответил Шлейсер. — Но сначала ты должен принять антитоксин.
— Потом, — Фил вяло шевельнул пальцами и покосился в сторону препарата.
Шлейсер не стал настаивать и вышел в коридор. Минуя комнату Арни, вспомнил как нашел бездыханного, изуродованного неведомо какой силой майора. Новая волна ужаса окатила его.
Дверь в кухню была приоткрыта. Из глубины помещения через обозначенную узкой полосой щель сочилась темнота.
Он вошел. В поисках выключателя пошарил по стене…
И вдруг сильнейший удар в грудь сбил его с ног.
Это было настолько неожиданно, что на какое-то мгновение он выпал из сознания. Когда же пришел в себя, то оказалось, что он лежит у дальнего стеллажа, и сверху на него сыплется посуда.
Перед глазами метнулась тень, но он опередил ее: перевернулся на бок, сделал кувырок, прокатился по полу и вскочил на ноги. Но пока пытался в темноте сориентироваться, сбоку последовала еще подача, теперь в голову. Ксирил держал нагрузку, и боль почти не ощущалась. Но и в этот раз удар был такой силы, что кампиор просквозил обратно и застрял в дверном проеме.
«Ну, дела!..» Шлейсер был не просто ошарашен. Он был потрясен надпредельнейшей невероятностью происходящего. Кто это? Все мертвы. Только Фил на ладан дышит, но и тот в другом конце корпуса. И тут дошло: никто их колониантов не мог реализовать такую, не иначе как дьявольскую затею.
Времени на раздумья не оставалось. В любой момент могла последовать новая атака, и попади невидимый противник в незащищенные места, ее результат мог оказаться непредсказуемым.
Звук крадущихся шагов прервал ход его мыслей, вернул чувствам остроту, а телу подвижность, больше присущую движениям автомата. Он ощупал стену и наконец нашел то, что искал.
Разгоняя по углам расплывчатые тени, включилось освещение. Он обернулся и остолбенел… Из груди невольно вырвался возглас изумления. Глаза расширились и сошлись в одной точке. На расстоянии нескольких шагов, изготовившись к прыжку, стоял … Дзетл!..
Смена тьмы на яркий свет застала обоих врасплох. Они замерли и, не проронив ни слова, уставились друг на друга.
В этот раз парабиандр был одет в легкую, цвета растительности форму. Его вид как всегда соответствовал классическому образцу изделий робототехники: безукоризненная, будто выдавленная из листа жести прическа, ничего не выражающие глаза, бесстрастное лицо. Пальцы одной руки сжаты в кулак. В другой излучатель.
Шлейсер мгновенно оценил обстановку. В сумятице последних дней он совсем забыл про него. Так вот кто жаждет его смерти?! Неслыханное дело! Исинт охотится на человека. Стало быть, возможен и такой расклад, когда не только люди сатанеют.
Несмотря на отсутствие у андроида чувств, вид закованного в “броню” кампиора похоже озадачил его. Пробить ксирил механическим или огневым способом невозможно. А другими средствами парабиандр не обладал.
— Положи излучатель и отойди в сторону, — приказал Шлейсер.
Дзетл вздрогнул, но вместо того чтобы подчиниться, бросился к нему. На мгновение опередив андроида, Шлейсер взметнул тело в воздух, перевернулся в прыжке и ногой ударил его в предплечье. Потом отпрыгнул от двери и замер в боевой стойке, готовый отразить встречный удар.
Парабиандр отлетел к противоположной стене и, опрокидывая на себя остатки уцелевшей утвари, врезался в массивный корпус дин-автомата. Удар был нанесен с такой силой, что казалось, после этого любой противник должен был надолго успокоиться. Но Дзетл тут же вскочил на ноги и снова кинулся в атаку. При этом на его лице не дрогнул ни один мускул, ни одна волосинка не шелохнулась в тщательно уложенной прическе.
«О, Творец, помоги мне!» — подумал Шлейсер и сконцентрировал взгляд на горле парабиандра. Он знал, удар в первый шейный позвонок приводит к потере сознания и даже к смерти. Хотя, что толку. Это у людей. У андроида уязвимых мест нет. Его можно только расчленить, раздавить, растворить или сжечь.
О том чтобы мирно разойтись, уже не могло быть речи. Они обменялись ударами и теперь кампиор полетел в сторону разрушенной посудной стойки. Дзетл был сильнее. И для того чтобы справиться с ним, надо было придумать какой-то нестандартный ход.
Андроид вскинул излучатель. Прикрывая лицо, Шлейсер бросился в сторону, но уклониться не успел. Дзетл выстрелил. Заряд попал в локоть и, отразившись от ксирила, прошил декоративную панель над энерговодом.
Повторный выстрел!.. Промах… Еще!.. И снова сгусток волн впивается в настенную обшивку.
Похоже, инициатива полностью перешла на бок парабиандра. Любая оплошность или неточное движение грозили обернуться бедой. Да, Дзетл действует со знанием дела. И с каждым выстрелом шансов на спасение остается все меньше.
Беспорядок на кухне перерос в погром. Среди обломков искореженной обстановки дымилось, тлело и плавилось все, что только поддается распаду. Дыхание срывалось, глаза слезились, но он продолжал маневрировать, пытаясь ложными бросками и выпадами дезориентировать Дзетла.
И вот наступил миг, в котором сконцентрировалась вся его жизнь. Пытаясь настичь уже загнанного в угол кампиора, андроид споткнулся и на мгновение отвлекся от цели. Этого оказалось достаточно. Изловчившись, Шлейсер взлетел в отчаянном прыжке и что есть силы ударил ногой по руке, сжимавшей излучатель. Бластер упал на пол. Тут же, опередив на долю секунды потерявшего равновесие парабиандра, он еще раз саданул его ногой в грудь. Дзетл опрокинулся навзничь, съехал в противоположный угол и ударился головой о край находящейся там плиты. Но это не оказало на него никакого действия. Он встал, отряхнулся и, тяжело ступая, направился в сторону Шлейсера.
Вот он все ближе!.. Ближе!.. Безжалостный убийца, без души, без проблесков сознания. Лицо как маска, рубашка расстегнута, открытые по локоть руки сжаты в кулаки.
Задыхаясь в угарном чаду, Шлейсер упал на колени, схватил излучатель и, вкладывая в неистовый порыв всю силу зашкаленных чувств, нажал на тангенту.
Сначала ничего не произошло. Но уже через несколько секунд поведение парабиандра изменилось. Он сделал шаг… другой… И будучи не в силах противодействовать потоку импульсных лучей, остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. В следующий момент на его лице и руках стал с треском лопаться и скручиваться подобно пласту бересты в костре заменяющий кожу метаскин. Обнажился металлокерамический корпус, набитый циркуляционными системами, трансмиссионными узлами и пикоэлектроникой. Глаза вспыхнули рубиновым огнем и медленно погасли. Членистые фаланги разжались, ноги подкосились. Еще несколько мгновений, и обездвиженный киборотень рухнул на полипроновый настил, превратившись в груду исковерканных обломков.
Включилась вентиляция. Открытого огня не было, но дыма скопилось столько, что дышать стало невмоготу. Он вывалился в коридор и перебрался ближе к выходу.
Все! Представление окончено. Финал — хуже некуда. Но он жив, и даже сохранил остатки здравомыслия. Голова раскалывалась. Тело ныло как сплошная ссадина. Но ломающей сознание боли нет. Руки, ноги целы. Проникающих ранений тоже нет. Значит, есть шансы выбраться. Только вот куда?.. При мысли о том, что на миллионы кубопарсеков не осталось ни одной живой души, ему стало нехорошо. Тиб переплюнул всех. Это точно. Он не просто вывел штамм, способный убивать живое. Он инициировал процесс, грозящий перерасти в Армагеддон космических масштабов. Теперь, преодолев миллиардолетние запреты, вирус овладеет планетой, потом начнет миграцию в пределах системы, охватит галактику и со временем расползется по всему универсуму. Ему ничто не сможет противостоять. Зарождение органической жизни станет невозможным, а уже существующие формы будут уничтожены.
Последние сомнения рассеялись. Картина творящегося здесь безрассудства обрела полную ясность. Сперва Тиб учинил расправу над Янзом. Для этого с помощью Рона он ввел ему какой-то психотропный препарат, в результате чего тот на микролете врезался в скалу. Потом сбросил с обрыва Схорца. А теперь решил избавиться и от него. Для этого, предварительно отключив ультиматора, он перепрограммировал Дзетла и выпустил его на охоту. Но к тому времени все они были уже заражены. Остальное тоже понятно. Смерть настигла каждого там, где тот находился в момент активизации вируса. Наверное, это происходило настолько быстро, что никто кроме Фила не успел ничего понять.
При мысли о нептунологе, он вспомнил, зачем пришел на кухню. Но после того что произошло, уже никакая сила не заставила бы его войти туда снова.
Превозмогая усталость, и заодно пытаясь выветрить из головы накопившуюся одурь, он зашел на склад, выбрал пару упаковок с концентратами и вернулся в комнату Фила. Еще на пороге окликнул его, но ответа не услышал. Подошел к постели и отшатнулся… Фил был мертв! Причем, вид его в полной мере соответствовал тому, что он уже видел: ощеренный рот, выпученные глаза, на коже язвы и чирьи. От тела исходил знакомый запах.
Его одолела оторопь. Один! Без связи, с отключенной автоматикой и без малейших шансов выбраться отсюда. А если он тоже инфицирован?..
Оставаться на станции нельзя. Надо где-то пересидеть, прийти в себя, обдумать положение. Санпропускник!.. Да, лучше места не придумать. Там же можно и самодезинфекцию провести.
Сил не оставалось даже на то, чтобы включить освещение периметра. Определить при отключенном ультиматоре масштабы распространения инфекции и степень ее опасности тоже не было возможности.
Качаясь от слабости, он вышел на площадку и побрел по дорожке в сторону отдельно стоящего модуля. Округа по-прежнему безмолвствовала. Пятьдесят шагов дались с величайшим трудом. Но этим дело не закончилось. Надо еще было включить систему энергообеспечения, заблокировать вход и подготовить к работе стерилизатор…

11

Со стороны океана, там где материковый выступ расчленяла вулканогенная гряда, прогремел взрыв. За ним последовал сильнейший толчок. Через несколько минут удар стихии повторился. Разыгравшаяся в глубинах недр вакханалия помогла Шлейсеру прийти в чувство. Беспокойный, наполненный кошмарами сон не принес облегчения. Ошалелым взглядом он повел по сторонам и только тут сообразил, что находится внутри герметичного отсека с автономным обеспечением.
В памяти всплыли события минувшего дня и от очередного осознания чудовищности свершившегося, он ощутил себя в состоянии предчеловека. Включил внутренний слух и ужаснулся от запредельного давления психополя, застопоренного отсутствием путей решения свалившихся проблем. Единственный план действий, который еще накануне пришел в голову, был невыполним. Бежать действительно некуда. Микролет мог подняться до вершин атмосферы. А что дальше? Даже если бы удалось выйти на орбиту — куда себя направить? Человечество в запредельности. Других обитаемых миров нет. Остается одно — склещить мозги или разверстаться головами с первым попавшимся стегоцефалом.
Снова тряхнуло. Причем так, что задрожали стены.
Пытаясь отвлечься, он выглянул в окно. И не узнал окружения. Судя по времени, уже рассвело. Но затянутое пепловой тучей небо почти не давало света. Толчки продолжились. Неожиданно земля пришла в движение и стала содрогаться как кисель. По поверхности, сдвигая и ссыпая со склонов камни, покатилась волны. Ничего подобного здесь еще не происходило. Прежние катаклизмы никогда не набирали такой силы. Казалось, сама планета воспротивилась безумству, которое учинили здесь люди.
Если дело дойдет до переустройства недр, можно ожидать чего угодно, вплоть до неоформирования системы мегатрещин, образования провалов и даже перезаложения горных массивов.
Он глянул на экран систематизатора. Нет, изменений планетарного масштаба вроде бы нет. Геотоки в симе и сиале в норме. Подкоровые процессы не изменились. Следы сдвига тектоноплит отсутствуют. Полюса на местах. Пространственное положение Эстерия-Нордленд прежнее. Скорость метамиктного распада изотопов на том же уровне. Значит, глобальной катастрофы не будет. Станция останется на месте и не рухнет в огненный эреб. Хоть слабое, но все же утешение. Хотя что толку в этом утешении, когда такое закрутилось. «Не спеши! — он заскрипел зубами, чувствуя, что начинает заводиться. Вспомнилась старая истина: нарастание длины дороги идет от чрезмерного желания быстрее двигаться по ней. Но, несмотря на приказ не думать о запретном, страх перед будущим только усилился. — Допустим, неделю тут можно продержаться. А что дальше?.. Высовываться наружу нельзя. Оставаться здесь — тоже. Хоть волком вой! И ничего нельзя сделать».
Охваченный отчаянием, он вновь прислушался к себе, ожидая, что вот-вот нечто неведомое обескровит его, пронзит, разорвет на части. Но время шло, а признаков распада в организме не ощущалось. Вместе с тем, по мере накопления фактов, все труднее становилась задача по их осмыслению. Он все-таки попытался понять суть главного, но тут дыхание перехватило, сердце замерло. «Ты умрешь, как и остальные», — безапелляционно объявил мозг. И с этим жестоким вердиктом нельзя было не согласиться, поскольку нельзя было ему что-то противопоставить.
Казалось, выхода действительно нет, а если и есть, то лишь из числа тех, что ведут в преисподнюю. Он снова вернулся к окну и только тогда уяснил то, что сперва отметил лишь интуитивно. Обстановка за ночь кардинально изменилась. Растительность, которая раньше отливала разными оттенками фиолетового, местами почернела, местами приняла неприятный грязно-зеленый цвет. Стебли и ветки кустов скрючились, листовые выросты обвисли и покрылись студенистой массой. Действие штамма?.. Иного объяснения не было. Значит, Фил сказал правду. Началось тотальное заражение!..
Какое-то время он стоял, ничего не предпринимая. Пока было известно лишь то, что не надо делать. А что делать — кромешная тьма.
«Надо успокоиться, — сделал он еще одну попытку сконцентрироваться. — Выход должен быть. Всенепременно. Надо лишь его найти».
Постепенно мысли и чувства просветлели. Отступил отупляющий ужас — омерзительнейшее состояние, выйти из которого, казалось, уже нет никакой надежды. Но он был кампиором, а значит, по-прежнему оставался в числе тех, кто решает проблемы, а не создает их. Отчаяние перед лицом неминуемой гибели сменилось решимостью и дальше исполнять свое предназначение. Только бы знать, с чего начать! Что положить в основу еще не существующего плана?..
Решение пришло не сразу. Но он даже удивился, насколько оно оказалось простым. Подземная часть станции! О ней почему-то забыли. Когда-то именно он обнаружил резервный ствол. Тогда Арни вскрыл замок, и они смогли спуститься под землю. С тех пор прошло больше двух лет. Вход закрыли. После этого туда никто не наведывался. Шлейсер напряг память и вспомнил, как это было. Четыре этажа. Есть запасы: одежда, продовольствие, регенерационные установки. В таких условиях можно продержаться не меньше года. Реактор станции — в автономном режиме и самопроизвольно заглохнуть не может. Отключена защита? Бывало и хуже. Можно загерметизироваться вручную. Постройка, где находится спуск, в пределах периметра. Правда подходы перекрывают пораженные некритами кусты. Но их можно обогнуть и подойти к входу с обратной стороны.
Оттягивать исполнение задуманного, с учетом ограниченных возможностей стерилизатора, смысла не было, тем более, что неизвестно сколько времени уйдет на деактивацию замка и ревизию систем бункера.
Определившись с планом действий, он занялся одеждой. После проведенной обработки защитный комплект пришлось формировать заново. На этот раз он оставил в КЗУ только три отверстия: для глаз и носа. Завершив подготовку, набросал на куске картолина обращение к тем, кто придет сюда после, затем перешел в шлюзовую камеру, деблокировал входные запоры и, спустившись по рифленому пандусу, ступил на опятнаный накипной растительностью грунт.
На первый взгляд обстановка подозрений не вызывала. Во все стороны — изменившаяся, но без признаков явной угрозы перспектива. Порывистый ветер. Неспокойное море. Застлавшее большую часть неба пепловое покрывало. Въедливый запах серы.
Какое-то время он стоял неподвижно, привыкая к ранее неизвестному, а потому и непривычному ощущению, в котором смешались два противоположных начала. С одной стороны в душе продолжало теплиться вера в невозможность того, что порождение человеческого безрассудства способно изменить мировой порядок. С другой же, факты не только подтверждали это, но и самым что ни на есть паскуднейшим образом характеризовали сложившуюся обстановку.
Так и не определившись в мыслях, он еще раз осмотрел местность, приладил шлем так, чтобы ничто не мешало обзору, и, соблюдая предельную осторожность, двинулся по намеченному маршруту.
Продвигался медленно, стараясь обходить места, где раньше землю прикрывали мхи, и где теперь пузырилась какая-то вязкая, черно-зеленая масса. Примерно на полдороге, с правой стороны подступила группа кустов высотой около полутора метров. Он решил осмотреть их и, стараясь ни к чему не прикасаться, подошел ближе.
То, что открылось глазам, ни на что не было похоже. Черные, будто обугленные, без признаков листвы ветки покрывал слой полупрозрачной слизи, которая пенилась, вздувалась, свисала бахромой, собиралась в наплывы и далее тягучими струями стекала на такой же черный, будто выжженный грунт.
В ноздри ударил резкий запах нашатыря и битума. Последние сомнения рассеялись. Растительность была поражена некрозом. Он снова замер, отмечая в расчерченном темными красками окружении все больше проявляющиеся детали и оттенки ксеноморфности, среди которых уже проступили признаки чего-то в высшей мере неприемлемого и до бесконечности чуждого.
Протоплазма почуяла биополе Шлейсера и жадно потянулась к нему, перекатываясь по ветвям липкой массой, меняя размеры и форму слившегося в одно целое образования. Вот оно уже выросло выше головы и стало неприятно раскачиваться. В этой позиции, как у кобры в боевой стойке, чувствовалась зловещая напряженность, целенаправленная концентрация и мускульное усилие. Студень верхушкой вытянулся дальше и повис над ним, подергиваясь в такт прокатывающимся по желеобразному телу волновым импульсам.
Очнувшись, Шлейсер отпрянул. И как раз вовремя. На то место, где он только что стоял, обрушилась уже сгустившаяся до полутвердого состояния масса. При виде растекающихся по земле остатков некритовой плоти его передернуло. Он даже не ожидал, что чужая нежить окажется настолько чужой. Ксириловая оболочка непроницаема. Это так. Но высасывание некритами биоэнергии могло осуществляться и бесконтактным способом…
Если все эти годы на территории станции и поддерживался порядок, то его можно было назвать лишь относительным. Следы запустения наблюдались повсюду, начиная от прилегающего к жилому корпусу палисада и кончая подъездами к транспортным ангарам. К счастью, вход в убежище не был обвит растительностью, в связи с чем не пришлось входить в соприкосновение с вызывающим омерзение ксеногеном.
С замком пришлось повозиться. Но он справился. Урок Арни не прошел даром. И, пожалуй, впервые он вспомнил о нем, не испытывая неприязни.
Поскольку ультиматор отключился и автоматика не действовала, здесь тоже пришлось все делать вручную. Первым делом он перекрыл контакт с поверхностью и приступил к стерилизации первого уровня. Вспомнилось, как Арни с целью проверки работы сигнализации когда-то развел здесь костер. Тогда поднялся большой переполох. Бункер сам перешел в режим герметизации, и вытащить майора из-под земли стоило немалых трудов. Теперь все по-другому. Как в таких условиях определить присутствие вируса? И как с ним бороться?
Не придумав ничего лучшего, он решил поочередно простерилизовать все уровни и закрыться на нижнем.
На обработку трех этажей ушло около двух часов. Наконец, безмерно уставший, он спустился на последний уровень — белый.
Теперь осталось только выбрать что-нибудь из одежды, включить вентиляцию, проверить систему очистки воздуха и приготовить еду. На это понадобилось еще около часа.
В надежности убежища он был уверен, конечно при условии, что не заразился раньше. Продолжительность латентного периода штамма составляет несколько суток. Если через два-три дня с ним ничего не случится, тогда все в порядке. Но эти дни надо еще прожить…
С помощью тилерафоса удалось погасить возбуждение. Но вместо ожидаемого в эксоде  этого дьявольского действа облегчения, пришла апатия. Словно наползающая из глубин естества тень разделила его надвое. Время остановилось. События утратили значимость. Он лег, прикрыл веки и попытался проследить за своими ощущениями. Кто он теперь?.. Отработанный продукт жизни. Распад! Что это такое?.. Распад личности… сущности… нуклеарный распад… распад кадансов… В чем отличие фактора бытия от виртуальной квинтэссенции?.. Вспомнились предсмертные слова отца: «Жил только для того, чтоб имя свое оставить в истории. Больше ничего не надолго… Не хочу…» Так в чем же смысл всего? Прожить активно жизнь, вычерпав до дна возможности генома? Или по-другому? Умереть геройски или мученической смертью? Но зачем? Кому в угоду?.. У природы нет человеческой логики, ей абсолютно все равно, что будет с тобой завтра, если сегодня тебе плохо, если ты попал в беду.
Он напряг волю и попытался избавиться от навязчивых мыслей. Но из этого ничего не вышло. Под гнетом фатальных обстоятельств думы упорно возвращались к анализу своего положения. «Вот и все! Так просто и бесславно заканчивается жизнь. А казалось, только-только стало прорисовываться будущее…»
Временами он слабел, погружался в забытье, после чего снова возвращался к реальности. И все не переставал удивляться. Это надо же! В его голове содержится информация, способная в корне изменить принцип физического понимания мира. Никто кроме него не может указать путь к месту обитания Меганоида.  Никто не знает предосновы, определяющей эффект “s-фактора”. А он, вместо того, чтобы пожинать лавры первооткрывателя и купаться в лучах славы, сидит в терстолайтовом каземате, причем не где-нибудь, а в самом гиблом месте галактической пучины, без связи, без какой-либо возможности влиять на обстановку и без малейших шансов выбраться отсюда.
От осознания своего бессилия стало совсем невмоготу. «Поделом тебе! — разрозненные мысли сложились в нелицеприятную дефиницию. — Жалкий неудачник, возомнивший себя спасителем цивилизации. Соблаговолит ли судьба и в этот раз прийти на помощь?..»
В глубинах философских доктрин видны не все исходные основы. И в тех случаях, когда в единстве и противоборстве двух определяющих гармонию мира начал, обнаруживается надпредельный дисбаланс, встает вопрос: «Может, в природе есть еще что-то более фундаментальное, что не только объединяет первое и второе, но и при каких-то обстоятельствах позволяет каждому концепту наличествовать по отдельности?..»

КОНЕЦ

Белоглазов Евгений Васильевич. 
Украина. г. Донецк. 2010. 

_________________________________